Злая Морана

Морана была очень зла. Какой-то смертный испортил ей удовольствие.

Она и правда наслаждалась, каждый год проживая новую жизнь, полную любви, горечи и, конечно, жестокости и смерти. Проживала с братом и возлюбленным – Ярилой.

Впервые они встретились бездну времени назад, на закате Золотого века Земли, не зная, что они – брат с сестрой. И до встречи с ним Морана не знала, каково это – любить и страстно желать. И каково это – ненавидеть за измену, за обман, искренне желая мук и смерти тому, кого все ещё любишь. И причинять эти муки и смерть...

Ничто уже не могло сравниться с теми чувствами, пережитыми в истинной их юности. Но каждый год всё было по-новому. Они вновь встречались, вновь вспыхивали любовь и радость. Вновь она чувствовала себя живой от желания... и от боли измены. И вновь причиняемые любимому страдания, его мучительная казнь, приносили чувственное наслаждение... А следом – и предвкушение будущей встречи, когда нижний мир отпустит его к ней навстречу...

Но не так было нынче, в семнадцатом году.

Перун, сам первый решивший впрячься в дела людей, предупреждал сына – открыто вмешиваться пока рано. А Ярило полез на рожон, с алым знаменем, во главе боевого отряда революционной ячейки. Дело шло о крупном транспортном узле где-то на Юге и отбивать пришлось не у временных, а у самых идейных, старорежимных.

И от казачьего есаула получил пулю прямо в лоб.

Оно, может, и обошлось бы без последствий, но Ярило так вжился в человечье бытие этим летом, что и вправду погиб от чужой пули.

Морана была рядом и всё видела. Она Ярилу в бой и провожала, и все вокруг загляделись, как она целовала его на прощание. С виду – простая крестьянская девушка с чёрными косами, в сером платье и червонных сапожках.

В бой пошла тайно, не видимая никому, кроме него. Думала – славно можно будет хлебнуть людской кровушки.

...А когда Ярило рухнул наземь, от возмущения Морана оцепенела, разинув рот. Про всё забыла – даже бой из-под носа унесся дальше в степи.

Но есаула она запомнила.

И пошла следом.

Он её видел краем глаза, в полуденном мареве на кромке поля, в отражениях темных стекол – что кто-то идет. Кто-то со сверкающим на солнце серпом на высоком жезле. Поворачивался – и никого.

Морана давала ему отдохнуть день-другой, будто она отстала, а потом появлялась вновь – ещё чуть ближе.

Вообще говоря, Ярило сам был виноват, что так в этот раз вжился и полег от руки человека. Но Морану уже стала забавлять сама игра.

Есаул стал часто пить, а в подпитии вдруг спрашивал собутыльника или случайного прохожего – не видит ли тот черноволосую бледную девицу поблизости? Никто никакой девицы не видел, разумеется.

На какое-то время оставила его вниманием, а потом вернулась – на посвежевшего, отдохнувшего.

Как раз клонился к концу октябрь. К колодцам, источникам, устьям и топям сходились чествовать великую Макошь, гордую и статную мать Мораны. А в Петрограде славили нагрянувшего с чужбины Владимира Ильича Ленина.

Тогда Морана есаула и настигла – в одной из первых перестрелок со сторонниками побеждающих Советов. Да он и не хотел дальше ни с кем воевать – опостылело всё. Морана дождалась.

Полег тогда весь разъезд на склоне оврага.

И вот села Морана на поваленное бревно с горстью семечек, стала глядеть на мёртвого есаула, вздыхать, лузгать семечки.

Дни шли, есаул менялся в лице: челюсть отвисала, глаза западали, сам бледнел, потом серел, пожухли как трава по осени лихие кудри...

А Морана щелкала семечки и глядела.

Правда, шло всё небыстро от того, что стало холодало. И вот, едва она заскучала, ударил гром. Не поздняя заблудившаяся гроза – один раз обрушилась густая молния, взметнув комья земли, и оставила по себе всадника на вороном коне.

Давеча, придя поклониться своей жене, Громовержец был одет в багрянец и увенчан золотым дубовым венцом. Теперь он облачился в брюки-галифе, высокие, со скрипом, сапоги, чёрную кожанку и фуражку с алой звездой, особенно ярко сияющую при его серебряных волосах. Перун расстался со своей бородой и заметно помолодел.

– Чего скучаешь, дочка? – окликнул он Морану, отмахиваясь от все ещё клубящегося кругом дымка. И присмотревшись, пока та лениво поднималась и кланялась, прибавил: – Ну что опять у тебя за гадость?

– А знаешь, тятенька, скольким в самом деле хочется глядеть на самую гадкую гадость, но они не признаются?

– О, знаю. Как это – держать под своим началом войну и такого не знать? Ты долго тут времени не теряй. Встряхни кости, пока совсем в этом году не состарилась. Вон, уже седеешь.

Морана присмотрелась к своим косам.

– Забылась совсем, тятенька. Привыкла сама его жизни лишать, так, что все свои чередом. А теперь непонятно как вышло. Вот и потеряла счет…

– Твой ненаглядный брат сам виноват, что так вышло. Будет теперь в новое лето пробитый череп с собой носить. Я говорил, пока открыто не выходить. Сейчас всё и начнётся, тебе будет полно работы.

– Только работы, тятенька? – спросила Морана, улыбнувшись и покрепче перехватив свой жезл с острым серпом, и бледные её щеки едва заметно порозовели.

– Будто ты работать не любишь, дочка! Только как кровушка польется, пей осторожно, не одурей. Еще пойдёт всё по кругу без конца, а нам надо этот бой скорее выиграть.

– Как скажешь, тятенька. Ты езжай, зачинай, я нагоню.

Перун поддал коню каблуками под бока и умчался через жидкий пролесок прочь.

Морана же вновь села, достала ещё горсть семечек и стала их просто чистить, бросая шелуху в холодную траву и складывая жареные мёртвые семена к себе на колени.

А потом, уходя, бросила их на труп – птицам.