Зло

Холодная земля медленно, как губка, впитывала чужую кровь. Вокруг лишь темнота, и руке не за что зацепиться: тонкие крючковатые пальцы беспомощно рыхлили твёрдую почву. Намерение найти точку опоры напрасно, и тупая нисходящая от головы боль усилилась. Каждая клеточка тела словно отяжелела.

Прошла, кажется, вечность после того, как он с высоты восьми с половиной метров впечатался спиной в камень. Тьма вокруг уже перестала вызывать страх: она сменилась усталостью и безразличием. Тягучее, приятное желание закрыть глаза и забыться разлилось в мозгу и горячими слезами передалось земле. Голова медленно перекатилась со скулы на затылок. Кровь отхлынула от лица, и где-то в плечах почувствовалось онемение. Вдалеке блестела луна. Маленькое блюдце, заглянувшее в подвальную яму, казалось ничем иным, как пуговкой на воротничке материнского платья. Захотелось протянуть руку, забрать бесполезную вещицу с неба и положить в грязный заштопанный карман, где ей и место.

Ладонь показалась истерзанной игольницей, когда он протянул руку. Но она безвольно упала на лицо, вскрыв очаг жгучей боли во всём плечевом поясе. Опухшее, с трудом различимое в темноте предплечье, вероятно, было сломано. Он очень хотел домой. Странная тяга сделать что-нибудь и невозможность подняться на ноги вызвали на обескровленном лице дрожащую глупую возбуждённую улыбку. «Не может быть…» - пронеслась мысль. Смотря туда, на подсвеченное луной небо, на выход из подвальной ямы, он осознал, что всё закончилось. В груди ещё трепыхалось горячее сердце, но чем ниже он искал реакцию, чем больше пытался двигаться, тем чётче проступало понимание: что-то не так. Рука, впившаяся в почву, окаменела. Стало холодно. Дрожь постепенно охватила голову, шею, плечи и грудь, и теперь спазмы сопровождались приступами рыдания. Он сломался, стал похож на тряпичную грязную куклу. Рука сквозь острую боль барахталась по телу, дотянулась до правой ноги. Но вместо приятной джинсовой ткани он нащупал шерсть.

Огромная лохматая крыса. Животное не отпрянуло от человеческой руки, наоборот, подставило голову под грязную ладонь, как самый верный питомец, как самый лучший друг. На самом деле обитателей подвальной ямы оказалось намного больше. Он просто не чувствовал, как они ползали по ногам, ласкали штанины кожистыми хвостами, обнюхивали тело любопытными носами. Но их были десятки. А он, как кусок мяса, брошенный в вольер зоопарка. Сквозь его всхлипы не было слышно писк и скрежет зубов мохнатой и заразной скотины. Слезы стекали по вискам, закатывались в уши, смешивались с запекшейся кровью на шее. Он не понимал, почему плачет. Было смешно, и эта дурацкая улыбка дрожала, болезненно растягиваясь до ушей и ослабевая. Он один, в холодной подвальной яме, а крысы будто бы слились с его телом.

«Поднимайся, рвань!» - гул голосов его обидчиков обрушился сверху. Конечно, их давно уже нет на белом свете, но это заставило приподнять голову и попытаться подтянуть ноги к себе. Не получилось.

Кажется, он сломал позвоночник.

В нос вместо жуткой вони ударил сладковатый запах яблок. Сладкие крупные плоды словно возникли перед его глазами, он почувствовал их вкус и вспомнил мать. Как она нарезала их маленьким складным ножом с голубой рукояткой, срезала шкурку одним медленным, завораживающим движением. Она украдкой вытирала руки о платье с пуговками, а ему маленькому подавала душистое кухонное полотенце. Это были летние, тоскливые солнечные дни, когда не хотелось ничего, кроме прохладной темноты, когда было очень тяжело от сдавливающего голову одиночества. Слёзы хлынули новой волной: перед глазами детская книга, заляпанная гнилой мякотью яблока. Голос матери растворялся в тишине – о, эта гнетущая тишина, вызванная его бесконечным одиночеством, сейчас была такой родной. Она вновь преследовала его в этот миг: спокойствие природы наверху, бессилие, уходящая жизнь. Умирать было страшно. Им, наверное, тоже. С очередным приступом невыносимой боли вдохнув воздух и тем самым спугнув крысу со своей груди, он, не унимая улыбки, начал считать.

Его глухой голос звучал в шуршащем безмолвии, во рту моментально пересохло, а в горле закололо. Мысли были где-то далеко-далеко, воспоминания всплывали одно за другим: от самого детства до этого момента. Он слышал крики всех тех, кому суждено было «освободиться» с помощью его рук: эти крики осуждали, умоляли, взывали к чему-то, срывались на хриплый шёпот. Десятки, сотни пар глаз смотрели на него отовсюду и, кажется, в них читался смех. Он был на полпути к ним. Глаза медленно закрылись, но даже так он чувствовал лунный свет, просачивающийся сквозь бледные, почти прозрачные веки. Слепо верилось, что к его лицу прикасались тёплые материнские руки: они ласково гладили по щекам, откидывали грязную рыжую чёлку со лба. «Хитрюшка, и нос у тебя, как у лисы», - эти слова всегда следовали за движениями, они не существовали отдельно. Надеясь услышать это, он ненадолго замолчал.

Вместо этого прозвучал неестественный хлюпающий звук. Крысы больше не ползали по нему. Он не хотел знать, что теперь они были внутри. Уже не мать нежно трогала его лицо, а страшные когтистые руки царапали кожу. Он слышал копошение и чувствовал холодящую боль, исходившую от бёдер к низу живота. Это крысы хотели есть. Жаль, ведь они прослужили ему долго: ими он защищался, убегал, догонял, ходил по одному и тому же маршруту до дома, заметал следы… На них искала утешение любимая, чьи мягкие длинные волосы постоянно путались в его руках. Где же она теперь?

Отчаяние постепенно отпустило, когда он вспомнил, что всё-таки не один. Рядом всегда был единственный, дорогой сердцу друг. Это была не мать, и даже не его длинноволосый ангел, а тот, кто подсказывал и утешал с самого рождения. Не плод фантазии, не расстройство, от которого нужно избавляться таблетками, а друг, без которого он не мог существовать.

«Бенджи, ты ещё здесь? Мы же будем творить великие дела, как и всегда? Помоги мне…»

И, кажется, он почувствовал в светлом окне подвальной ямы ушастый силуэт. Приоткрыл глаза и, действительно, увидел его. Любимый и надёжный Бенджамин Хип. Большой, неповоротливый осёл, научившийся ходить на двух ногах благодаря своей мудрости и большому мозгу, который можно было даже потрогать. Он разглядел, как грустные, слезливые глаза Бенджи с жалостью смотрели на него. Осёл стоял над ямой, вертел головой и будто искал способ помочь. Никогда невозможно было угадать, что мог выкинуть Бенджамин в тот или иной момент. Даже с помощью этих печальных глаз нельзя было заметить, о чём именно думает его лучший друг. Пустые, как стеклянные шарики, они смотрели даже не на его распластанное тело, а куда-то…внутрь.

«Прости, мой мальчик. Ты натворил много дел и теперь находишься там, где должен быть. Но не переживай, Иисус простит тебя…»

Уродливая ослиная морда исказилась в усмешке. Большие ровные зубы сомкнулись с характерным щелчком. Глаза выкатились из орбит, и он прошипел:

«Если вы, разумеется, увидитесь, что вряд ли произойдёт, мой друг…вряд ли».

Бенджи встал на четвереньки, отвернулся от подвальной ямы и скрылся с глаз. Слышно было только отдаляющийся шелест листвы под ослиными копытцами. Может быть, он отправился за помощью? Так подсказывал затуманенный разум, но реальность такова: он остался совсем один. Что же там, за этой прозрачной шторкой под названием «жизнь»? Заслужил ли он прощения, и если да, то за что… Как бы ни пытался вспомнить, не получалось.

Казалось, он помнил каждую минуту, проведённую на этом свете. Но теперь все они сливались в уродливое нечто, состоящее из счастья, горя, безумия, влюблённости, отчаяния и безграничного гнева. Ещё столько предстояло сделать, и, может быть, Бенджамин бросил его из-за разочарования? Он подвёл своего лучшего друга, потому что прямо сейчас медленно умирал. «Прости, Бенджи. Ты выбрал меня, именно меня, но…»

Вдали зашуршала жухлая листва. Ему нравилась поздняя осень, хотя родился он душной июльской ночью. Видимо, смерть решила подкрасться за девять месяцев до его двадцать седьмого дня рождения. Шаги приближаются, они становятся всё громче и торопливее. С шагами смешался женский голос, такой ясный, чёткий, будто бы его голову внезапно вытащили из воды:

- Здесь кто-нибудь есть?!

Тело непроизвольно дёрнулось. Дыхание перехватило, в горле закололо от длительной жажды. Он закашлял надрывисто и сухо в попытке крикнуть что-нибудь вразумительное. Но в дальнейшем слов не потребовалось: на краю стояла высокая блондинка, зябко переминаясь с ноги на ногу. Она была одета в короткую дутую куртку, с головы набок сбилась тревожного жёлтого цвета шапка, при этом низ её гардероба был совершенно нелепейший: юбка длиной ниже колен из плотной зелёной ткани не прикрывала кричащие детские синие колготки. Незнакомка суетливо крутилась у края подвальной ямы, нащупывая телефон в карманах.

Он смотрел на неё и радовался. Такая радость находила его внезапно, вот только почему она появилась, вспомнить не получалось. Её лицо осветил экран смартфона, и он увидел большие, густо накрашенные, карие глаза.

- Я сейчас… Сейчас попробую что-нибудь… О Господи…