Злодей

Я помню тот день только по запаху. Запаху гари, железа и аппетитного жареного мяса. Ночь была темна и тиха, а чёрный дым не давал ничего разглядеть, лишь кусал глаза, пуская слёзы.

Он пришёл ко мне из самой гущи этого дыма и забрал, унося прочь в теплых объятиях. Я чувствовал голод и готовность вцепиться в шею спасителя, но запах его тела отгонял тревогу, принося спокойствие. Мой взвинченный мозг наконец отпустил панику, и дрожащие руки обняли несущего меня человека за шею, погружая сознание в тёмную бездну снов.

Только сейчас, с высоты прожитых лет, я могу понять нас обоих в тот миг. Я отлично помню, как бережно и осторожно он нёс моё тело, вынося из удушающей мглы. На грязном, не выражающим ничего лице мужчины были чистые дорожки слёз. Было непонятно, отчего они продолжали стекать, хотя мы уже выбрались из едкого дыма. Это одно из немногих тёплых воспоминаний.

Проснувшись следующим утром в тёплой постели, я понял, что дома. Воспоминаний о прошлом почти не осталось, но уют стен веял чем-то родным и близким. Комната была одна, и мой спаситель сидел за письменным столом, низко склонившись над рулоном бумаги, что-то безотрывно царапая пером. Стоило мне пошевелиться, как он дернулся всем телом в испуге, но не отвлекся от письма. Тогда я с тревогой назвал его отцом, и на его лице промелькнула гамма эмоций, но последней стала тёплая улыбка.

День за днем проходили в тихом спокойствии. Дом стоял поодаль от деревни, в густом лесу. Мне нравилось наблюдать из окна за танцем ветвей и слушать сокровенный шёпот листьев. Отец учил меня письму и уходу за домом. Топить печь и готовить плюшки стало моим излюбленным занятием, несмотря на неприязнь к их вкусу. Почему-то после первой пробы я боялся сказать отцу, что тесто вызывает у меня рвоту. Я замечал его пристальные взгляды, от которых по рукам бежали мурашки, но спросить прямо не решался. Мы пытались тренировать память, чтобы вспомнить жизнь до злополучной ночи. Однако казалось, будто я забываю больше, чем пытаюсь вспомнить, и в груди зашевелилась лёгкая дрожь тревоги.

В одно безветренное утро отец вернулся домой с забинтованным лицом. На мои вопросы не отвечал. Сел за письменный стол и весь день не поднимал головы от бумаг. Глядя на него за работой, я отметил неряшливость. Капли чернил были не только на столе, но и на полу вокруг. Исписанные рулоны были свалены в кучу в корзине, а что не влезло, небрежно валялось рядом. Его работа была связана с изучением нечисти, и все документы были о них: внешний вид, места обитания, методы уничтожения. Я пытался читать, но многие слова были незнакомы, да и читал я только по слогам.

Наверное, тот день и стал началом конца. Отец нервно дергал плечом, поглядывал на меня, что-то бубня под нос и делая записи. Позже попросил перевязать окровавившуюся повязку на лице. До сих пор помню, как снимал её, и внезапное чувство голода, одолевшее меня в ту же секунду. Как я приблизился к отцу и втянул носом аромат, исходивший от тряпки. Голод приказывал проглотить её целиком, но пристальный взгляд остужал пыл. Разум кричал о неправильности происходящего. Руки дрожали, в висках пульсировало, а инстинкт твердил: броситься на родного человека и растерзать его. Я мог только стоять и безнадёжно смотреть в пол.

Наблюдая за моим бессилием, отец впервые обратился ко мне «сын»:

—Подойди ко мне, сын мой.

Он протянул в мою сторону большие руки в приглашающем жесте.И я пошёл. Он обнял так крепко, что воздух разом вышел из лёгких. Заметив в его взгляде печаль, я попытался отстраниться, но слово «прости» было последним, что я услышал, прежде чем отключиться.

Когда ко мне вернулось сознание, с ним пришла тупая боль в затылке. Память услужливо подкидывала последние фрагменты, и открывать глаза было откровенно страшно. Даже пошевелить затекшей рукой казалось смертельно опасным. Я лежал с закрытыми глазами и всё время боялся. Чувствовал, что он здесь. Наблюдает. Анализирует. А потом сделает запись.

Отец устал ждать и сам обратился ко мне голосом не родного человека, а незнакомца.

—Я вижу, ты не спишь. Тебе стоит осмотреть свое новое место обитания.

Послышался шорох бумаг.

Несмотря на готовность услышать его,тело непроизвольно дернулось от звука, и я смог почувствовать его скованность. Мне стало сложно им шевелить. Я заплакал. Встретить новую реальность, окунуться в пучину неизвестности… Моё нутро отказывалось. Как кошка упирается всеми лапами, когда её тащат в воду. И главный вопрос: что я сделал не так?

Дальнейший отрывок жизни лучше рассказать в общих чертах. Это было нечто такое, что не каждый сможет пережить, но я смог.

Открыть глаза мне помог отец, вставив в них инструменты для поддержки век. На мои мольбы и вопросы «почему» он не отвечал. Только вкалывал в моё тело уколы, брал кровь и вливал что-то другое, от чего я мучился в судорогах около суток. Он пускал кровь себе и наблюдал за моим голодом, который просыпался в любом состоянии: когда я бодрствовал, выл от боли после препаратов или операций, или же отключался в изнеможении. Голод, как коршун, следил за добычей, но достать её из-за решетки не мог. Я сопротивлялся ему, и где-то через месяц, совсем обессиленный и под препаратами, впервые не отреагировал на внутренний зов. Счел это маленькой победой. Всё ещё надеялся, что отец обрадуется и мы заживем как прежде. Это были мои мечты.

Пытка круг за кругом продолжалась так долго, что я не скажу, сколько времени прошло. Помню, надежда и мечты не отпускали меня долго. Они рухнули после очередной моей мольбы о прекращении, что я исправлюсь и уже начал, потому что давно не реагирую на голод. В ответ на это мне отрезали язык. В тот момент во мне зародилось неведомое ранее чувство. Гнев. Он распирал грудь и скручивал в тугой узел кишки. Казалось, стоит открыть рот, и оттуда хлынет огненная буря, сжигая клетку и человека, которого я когда-то называл отцом.

Конечно, были мгновения, когда я молил богов о смерти, но они не слушали, а человек изо дня в день приходил и продолжал ставить опыты. Он мало говорил, много наблюдал и вёл записи. Его не пугало моё рычание и судороги. Я уже забыл, что когда-то был его сыном. Запомнил лишь фразу, которую он часто повторял: «Перворожденный гуль».

Плана побега не было, но случай решил всё. Элементарная забывчивость стала роковой ошибкой одного и великим шансом для другого. Человек перед уходом забыл сделать укол, после которого силы покидают тело, а сознание становится тягучим, как мед. В момент его ухода я был без сознания. Каким же был экстаз, когда я сполз с каменного стола и размял измученные мышцы! К своему удивлению, я заметил, что тело меня слушается, несмотря на легкое головокружение. Я окинул взглядом письменный стол с раскиданными документами и заметил знакомое слово «гуль». Вчитался, но, мало что поняв, бросил эту затею. В поисках оружия подошла только опасная бритва, которой мне когда-то отрезали язык. Каково же будет удивление человека перед смертью?

С выходом из лаборатории пришлось повозиться. Я долго не видел ничего похожего на дверь. Позже смог понять, что странная конструкция на стене — это путь вверх, где в потолке была небольшая дверца. На тот момент я совершенно не знал мира и впервые видел люк. К моему счастью, он легко открылся и впустил меня в отдаленно знакомые стены дома. За окном стояла ночь, а тихий храп из единственной комнаты подтверждал это. Стараясь передвигаться плавно, я сумел подобраться к нему вплотную. К этому безмятежно спящему человеку. В груди возникало щемящее чувство безудержной радости, отчего перехватывало дыхание и хотелось засмеяться в голос от предвкушения неминуемой мести. Но нужно было держаться, чтобы не спугнуть. Не смог отказать себе только в одном — в последний раз посмотреть в испуганные глаза мучителя.

Я схватил его за шею одной рукой и крепко сжал, поднося к горлу бритву. Мужчина резко распахнул веки, и сонная туманность быстро сошла с его взгляда. Я улыбался ему в лицо самой искренней, победной улыбкой, пока перерезал горло. Мое тело трепетало от вожделения и освобождения. Аромат смерти впивался в разум, стараясь разбудить давно забытый голод. А когда он проснулся, я попал туда, откуда всё началось.

Ночной лес кишел звуками, но не привычными для природы, а противоестественными. В эту ночь из леса вышла нечисть в спокойную небольшую деревушку, что находилась рядом; жители как раз готовились ко сну. Мужчина чувствовал беду и спешил из научной коллегии домой, пуская коня в галоп.

Он не успел. Застал только горящие руины и множество тел, лежащих то там, то тут. Паника накрыла с головой, и, бросившись сквозь черный дым в сторону дома, на полпути он обнаружил истерзанную жену, в объятиях которой был окровавленный сын. И его поедает нечисть, медленно трансформируя свое тело в его ребёнка.

Мне было сложно это осознать. Уже много позже я многое понял — больше благодаря лаборатории отца. В мире очень много видов нечисти. И я отношусь к гулям. Мы похожи на людей, но не испытываем чувств. Человеческое мясо — лучшее блюдо на нашем столе. Только вот гули — неразумные существа, движимые инстинктами. А я разумен и имею способность поглощать личность тех, кого поедаю. Так рождается разум у подобных мне. Учёные и святые зовут нас перворожденными гулями. Теперь же я ношу на лице шрам и храню в себе крохи памяти отца и сына. Такова сложная история моего рождения.