Злой дух

Изба оказалась хорошая: срубленный лет эдак с пятьдесят назад ладный бревенчатый пятистенок. Он уверенно опирался мощными первыми венцами на фундамент и всем своим видом показывал, что до ветхости ему ещё ой как далеко. Банька была под стать: крепкая, приземистая, с тёплым предбанником, где уже висело на стене штук пять прилично связанных веников и лежала стопка чистых простыней.

Хозяйка этой красоты, Марфа Никитична, подбросив пару полешек в уже растопленную в доме печь, принялась деловито показывать и рассказывать, где что лежит, откуда носить воду: центрального водоснабжения здесь не было. Её внучка Нюрка играла во дворе. Я ненадолго остановился, воспользовавшись тем, что Никитична озаботилась вопросом обеспечения полотенцами и убежала в избушку неподалеку, через огород. Там они и жили с Нюркой, сдавая большой дом желающим провести время в деревенской тиши. Почти рядом текла спокойная речка, сейчас ясно дело замерзшая, но летом обещавшая рыбалку и купание. Так что от постояльцев, со слов хозяйки, круглый год отбоя не было.

Получив послабление в организационной суете, я блаженно выдохнул и окинул взглядом окрестности. Солнце ярко светило, а воздух, вопреки ожиданиям южан, пощипывал морозной остротой. Сугробы блестели, ёлки за околицей стояли припудренные инеем, в небо тянулись вырастающие из засыпанных снегом крыш серые ленты дыма.

Взгляд мой от созерцания округи опустился к играющей Нюрке. Та возилась с тряпичной куклой: катала её на маленьких санках. Видимо почувствовав внимание, она посмотрела в мою сторону. Глаза у меня вдруг заслезились и непроизвольно прищурились – облик девочки поплыл, сверкая бликами, словно я прямо глянул на солнце или мелкая проказница пустила в меня его отблеск осколком зеркала. Я напряжённо заморгал, но тут нечто тёмное перекрыло слепящее сияние и в руки ткнулся ворох чего-то ворсистого, застывшего жестковатыми листами. Когда зрение прояснилось, стало понятно: Никитична вернулась с охапкой пахнущих морозом полотенец.

– На вот, подсоби. В избе на верёвочку повесь – дойдут у печки, а то после стирки на дворе вымерзали, – сказала она.

Смотрела Никитична в этот момент как-то пристально, будто встревожено. Слегка озадаченный я отправился выполнять поручение. Попутно ещё раз глянул на Нюрку: да вроде ничего блескучего, так, сидит худенькая девчонка, с игрушкой возится. «Похоже от наста засвет поймал, вот и показалось», – объяснил я себе. Когда опять вышел во двор, девочки там уже не было, а Никитична громыхала чём-то в бане. Я пожал плечами и пошёл дальше осваиваться.

А занесло меня в это удалённое от цивилизации место по следующей причине: решили мы с друзьями Новый год встретить небольшой компанией без городской суеты, всех этих криков и взрывов на улице. Громкого и активного общения с людьми нам всем хватало на работе. Порешали взять пару дней до даты в счёт отпуска и укатить в одну деревню – Серёга где-то адрес нарыл: дом, баня, лес. Можно и на лыжах пробежаться, и горка с санками наверняка найдётся. Даже с удочкой над лункой посидеть есть где. Красота! Ну а чтоб не суетиться бестолково всей этой толпой имеющих своё мнение людей, я решил заехать на денёк пораньше: разведать что и как, подготовить всё. Решил и рванул прямо с раннего утра на своей старенькой, но не подводившей зимой Хонде. К обеду приехал и всё закрутилось.

Марфа Никитична наконец ушла, тщательно убедившись, что я всё понял по комплектации и технике безопасности в эксплуатации вверенного имущества. Ну а я решил, пока дом медленно, но верно набирал тепло, пополнить запасы колотых дров. Их было полно в сарае, однако хотелось размяться, да и занять себя чем-то хотелось. Почитать, если что, и вечером успею.

Взяв под навесом тяжелый топор, подступил к куче заснеженных чурок. Первая пошла не очень, потом потихоньку втянулся так, что даже нервно дёрнулся, когда сзади громко окликнули:

– Паря, никак с города в нашу мухосрань?! – у забора стоял, расслабленно опираясь на верхушку штакетника мелкий мужичок.

Он хитровато улыбался и был одет в изрядно замызганный синий пуховик. На голове его сидела, сдвинутая на затылок, вязаная желтая шапка. Всё лицо мужичка, скомканное складками и морщинками, напоминало облик весёлого гнома из какой-нибудь сказки.

– Да вот, решили от суеты городской у вас спрятаться, – ответил я.

– Что есть, то есть, тишина тут – гробовая. Да и правильно так, по-тихому, без ферверков всяких: он ведь яркостей не того, не любит. А по мне и так хорошо: стакан выпил да к бабе под бочок, если есть к какой. Ну а нет – можно и второй, да третий: по здоровью, в обсчем. Смекаешь, о чем я, паря? – пустился в смутные рассуждения мужичок.

– Э-э, не понял: кто не разрешает? – уточнил я.

Неопределенная отсылка «он» несколько озадачивала и вызывала вопросы. Председатель что ли какой или, как там ещё бывает, староста? Так сейчас поди и нет такого. И в смысле – по-тихому? Тусить прям с размахом мы не собирались, но и как мыши сидеть – стакан и под бочок, – тоже не планировали. Девчонки у нас звонкие: как начнут ржать. Да и мы с Серёгой это дело любим – Саня-то так, он больше молчун.

– А, дак ты совсем не местный? Думал, мож к тётке али бабке прикатил… Ну-у, тады… Ладно, пойду я, паря, а то чёй-то заболтался, точно делов нет. Давай, пока, – неожиданно скомкал разговор мужичок и побрёл восвояси, оставив меня с некоторым не совсем осознаваемым, но неприятным осадком. Его я, правда, отодвинул, опять за топор взялся, а то уж замерзать начал, выслушивая загадочные речи.

Примерно часам к шести в целом всё было готово: дом неплохо прогрелся, дров я наколол в запас, воды еще натаскал из проруби с прицелом на завтрашнюю баню и даже мясо на шурпу поставил потихоньку томиться. Осталось дождаться своих: Серёга с Маринкой, Саня с Наташкой и моя Светка должны были подтянуться на следующий день. Я поужинал салом и варёной картошкой с маринованными огурчиками – часть продуктового запаса была мной уже прихвачена, – тяпнул под это пару стопок в честь завершения важного дела и решил немного прогуляться. Серега говорил, что места вроде спокойные, так что опасений по поводу нежелательных приключений не было. На улице уже стемнело, но по деревне зажигались огни, обещая какой-никакой ориентир, да и фонарик имелся.

В целом и впрямь было тихо: так, собаки временами о чем-то гавкали. Я не торопясь пошел улицей, которая шла кругом по всей деревне, поглядывая на добротные домишки и в общей тиши невольно прислушиваясь к доносящимся звукам обычной жизни. Сделав один кружок, двинулся на второй.

Вдруг от одного темного двора, с нечищеными подходными дорожками и отсутствием какого-либо признака человеческого проживания, ко мне направилась некая лохматая тень. Я щелкнул фонариком: ей оказался мужик то ли в собачьей, то ли волчьей шубе и такой же шапке, надвинутой на брови. Глаза его смотрели пронзительно и диковато. Он вышел на середину улицы и преградил мне путь. Пришлось остановиться: не бодаться же без разбора, поди обознался человек.

Странный мужик начал сразу напористо:

– Ты, парень, видел чего сегодня? Видел же? Кто? Кто – скажи?

– Э-э, дядя, тебе что надо? Что тебе сказать, не пойму? – я несколько опешил – белочка, что ли мужика навестила?

– Ну смотри, парень… Приезжий ты, не твоё это дело. Но будешь юлить – твоим станет. Тогда не обессудь.

Да блин, что ж такое, один не понятно на кого намекает, второй чуть ли не за грудки треплет: приехали отдохнуть в тихое место! Не по себе, в общем, стало. Дать бы ему в рог, и дело с концом, но что-то сквозило в его слова. Кто их знает, местных, на чем они тут самогон настаивают.

Мужик ещё злобно посопел. Не дождавшись реакции, недобро зыркнул и пошёл мимо, почти толкнув меня плечом.

Настроение гулять пропало, но к дому было идти вслед за этим странным типом, и я решил пока в другую сторону податься, чтобы не мёрзнуть без движения и дать ему уйти подальше. Тут-то и заприметил хорошо утоптанную тропинку меж двух домов – тёмным, от которого мужик подошёл, и следующим, где горели окна и повизгивала собака, – ведущую куда-то в лес. Дай-ка, думаю, прогуляюсь пока по ней: далеко, если что, не пойду. Хотя очень уж широкая и твёрдая дорожка, наверняка часто ходят, да не по одному – куда ведёт, интересно? Что там, не кладбище же поди, раз так часто шастают? В темноте от мысли на подобную тему стало как-то жутковато, но я одернулся: то же мне, пионер нашелся, сам себя страшными историями пугать.

Тропа плавно изгибалась меж заснеженных огромных елей, идти по прибитому ногами снегу было легко и я, вопреки первоначальным намерениям, двигался все дальше и дальше. Погрузившись в монотонность ходьбы и течение мыслей о встреченных странностях, даже не сразу удивился возникшему впереди свету: костер? фонарь? окошко в лесной избушке? Наконец, заинтересовавшись, пошел чуть осторожней, чтоб невольно не потревожить того, кто бы там ни был.

Впереди обозначилось нечто тёмное, с теплящимся огоньком посередке. Когда подошёл ближе, разглядел, что это и впрямь небольшой домик среди сугробов – сам почти как один из них: стены покрыты инеем, дымок над крышей не вьётся, распахнутая дверь открывает мрачную обстановку. Только слегка что-то мерцает живым желтым пятном: свечка, что ли, на столе оплывает? Ещё в глаза столб бросился у края тропы, что как раз ко входу вела, и обрывок обледенелой верёвки на нём: собаку привязывать, прям у порога?

Я с опаской подошёл и заглянул:

– Есть кто?

Ответа не прозвучало. В домике и впрямь стоял почерневший деревянный стол с такими же лавками. На нём почти догорала свечка в изрядной лужице воска. Лишь она малость позволяла осмотреть обстановку – окон не было, а лунный свет от двери я перегородил: внутри стены были также заиндевелые, небольшая печь вообще покрыта потеками льда, в одном углу виднелось что-то вроде топчана, на котором лежала груда припорошенных инеем одеял.

Я уж было хотел уйти – че соваться в заброшку, – но взгляд опять вернулся к огоньку свечки: тот притягивал, мерцая жёлтым светом, становясь всё ближе и ближе. Вдруг неожиданная вспышка резанула по сетчатке глаз, заставив замереть и зажмурился, словно тогда, во дворе. Несколько раз моргнув, я понял, что это не свеча ближе становилась – я сам засмотрелся на неё, как завороженный переступил порог и вошёл внутрь. Немного растерянно я опустил глаза вниз и вздрогнул: ещё шаг и я бы рухнул в чёрную квадратную дыру подпола. Когда-то закрывающая его крышка валялась неподалёку.

В голове судорожно пытались расшевелиться застывшие от неожиданного стресса мысли: «Это… специально что ли? Заманивает кто-то? Да ну… Хрень какая-то… Ещё б маленько и…» Я всё быстрее попятился к двери, с нарастающим ужасом смотря на зияющий провал, боясь даже думать, что из него кто-то или что-то может полезть. Уже почти развернулся, чтобы шагнуть наружу, как дверь захлопнулась прямо перед моим носом. Пару раз безуспешно ударив в нее плечом, я резко развернулся и тут свеча погасла. Вдруг волной накатилась стужа: опалила лицо, пробралась в пальцы рук ноющей болью. В кромешном мраке, со стороны топчана, послышался какой-то звук, словно там было что-то живое. Ну, или неживое, но от этого стало ещё страшней. «Да блин! Это же точно были просто одеяла!» – вспыхнуло в мозгу паническим отрицанием. Что-то я там заорал, неразборчивое и стыдное, принялся, как попавшая в силки птица, биться всем телом в дверь, судорожно втягивая в себя перехватывающий дыхание холод. Тупая боль охватила виски и затылок, в голове зазвенело всё громче. Тут перед глазами опять вспыхнуло и будто позвало лёгким голоском, но я уже летел, кружась, в разверзшийся подо мной бездонный колодец, которой милосердно поглотил меня.

* * *

Кто-то нежно касался моего лица. Я открыл глаза: на меня смотрела с некой наивностью и открытостью, как может смотреть только не придавленный тяготами жизни ребенок, внучка Никитичны Нюрка. Она чем-то увлечённо смазывала моё лицо, обмакивая пальчик в маленькую плошку.

– Ну будет уже с него, и так на два слоя извазюкала – к утру как новый станет, – послышался сбоку знакомый голос Никитичны.

Я повернул голову: приглушенно горел стоящий на полу торшер с оранжевым абажуром – в комнате налево от печки лежу значит, в арендованном доме, понял я, – Никитична стоит рядом с кроватью и смотрит с некоторой тревогой. Нюрка сидит рядом со мной, забравшись на кровать с ногами.

– Ну что, оклемался? Куда ж тебя понесло, неугомонный, да ещё в такое время? Ещё б позже пошёл по незнакомой деревне шататься. Хорошо я забежать решила: дай, думаю, гляну, как там гостенёк устроился, – проворчала хозяйка дома, потом подала кружку с каким-то отваром. – На вот, выпей. И давай, отлеживайся. Пошли, Нюрка.

Девочка послушно слезла с кровати и направилась за бабушкой. Но перед этим улыбнулась и сказала тонким, чем-то знакомым голоском:

– Выздоравливайте, дядя Андрей.

Они уже почти вышли, когда я, охваченный слабостью, все же прохрипел:

– Что это было?

Марфа Никитична притормозила, пропустила внучку вперед себя и ответила, не встречаясь со мной глазами:

– Что – это? Посреди улицы ты валялся, у брошенной хаты. Так бы и замёрз, гостенёк, кабы не я такая неспокойная.

– Там тропинка была… И избушка застылая… Свечка… На топчане кто-то… – упрямо выдавливал я слова из горла, перехваченного жутью от мелькающих воспоминаний.

Тут Никитична глянула мне прямо в глаза:

– Поблазнилось тебе: сомлел с непривычки, воздух у нас такой. Забудь. И ночами не гуляй. – Больше ничего не добавив, вышла.

Поблазнилось… ага, точно. Я вдруг понял, почему голос Нюрки показался мне знакомым: это он звал меня, когда я летел в бездну чёрного колодца.

Уютный свет торшера мягко заполнял комнату, за стенкой умиротворяюще потрескивала печка, лёгкое пуховое одеяло ласково обнимали уставшее тело. Да и отвар Никитична, похоже, непростой принесла: не только горло согрел. Переживания дня и вечерняя встряска стали постепенно растворяться, отодвигаться вдаль, и я не заметил, как уснул.

Утром встал бодрым: только лёгкая ломота в теле говорила о вчерашней активности – больше о колке дров, чем о другом, – да ещё лицо было слегка покрасневшим. Знахарка эта Никитична, что ли: перед сном ощущение было – точно заболею, не иначе. При свете дня произошедшее накануне казалось практически нереальным, а то и вовсе приснившимся, но некий червячок мрачных мыслей всё же внутри шевелился. Поэтому, растопив печь и позавтракав, я направился поискать хоть какие-то следы вечерних приключений.

Никакой широкой, хорошо утоптанной тропинки не было. Имелись явно заброшенная хата и рядом вполне жилая – там всё так же повизгивала собака, – но пространство между ними, выводящее к лесу за околицей, сплошь укрывалось полутораметровыми сугробами. Я беспомощно оглянулся: неужели и впрямь привиделось?

– Потерял чего? – из-за ограды, откуда повизгивала собака, вышла одетая в телогрейку и серую шаль полная женщина. Лицо её сияло добродушием и участием, но что-то цепляло, выбивалось из этого облика.

– Да вот… А у вас в той стороне что? – вдруг решил прямо спросить я.

– Ты о чем? Ну смешной, вот же, перед глазами, лес, не видишь, что ль? – вроде немного неловко, но широко улыбаясь пошутила женщина, а я наконец понял, что меня в ней насторожило – глаза. Напряжённые, изучающие, тревожные: никак это не вязалось с показным добродушием, словно опасается она меня или ожидает чего. Может у них приезжие накосячили недавно? Или всё же?..

– А зимой вы в эту сторону тропинку топчете? – спросил я ещё, впрочем, на честный ответ уже не надеясь.

– А чего туда ходить? Ни грибов, ни ягод – подснежники собирать? – ожидаемо отшутилась тётка. – А то ещё куда провалишься, стужей прихватит, и сам подснежником станешь. Не, не ходим и другим не советуем. Ну, пойду я, курям надо дать. – И скоренько убралась за ограду.

Очень не понравились мне её слова про «провалишься» и прочее. Брякнула невпопад и пальцем в небо? Или сболтнула случайно? Как-то не верилось.

В неприятных раздумьях направился я до «своего» дома. Вопреки желанию собраться и свалить отсюда на хрен, растопил баню: а то скоро уже народ нагрянет. Поди, объясни им, почему так долго планируемые выходные надо вдруг отменить, и всех ждёт не веничек горячий с дороги, а обратный путь с мутными, пахнущими психушкой разговорами на сладкое. Не поверят: я б и сам не поверил. Да и сейчас не до конца понимал: было, не было, а если было, то что?

В общем, пока баню затопил, от нападавшего за ночь снега двор почистил, попутно подкидывая в печку дров, время к обеду и добежало. Вот уже и «рафчик» Серёгин у забора сигналит, и сам он орёт как потерпевший:

– Андрюха! Красава! Всё дымит, шкворчит, открывай да наливай!

Следом Саня пер два баула с продуктами и чём-то звенящим, а девчонки уже неудержимо фоткались на фоне колоритных пейзажей. Все меня в очередь обняли, высказали респект в сторону подготовки общего досуга, а Светка смачно поцеловала в губы. После этого в жизни опять заиграли веселые нотки, вытеснив мрачную композицию, что обычно играет как фон для разных хорроров.

Ну а там закрутилось: за встречу, да между первой и второй, за любовь да под горячее… В общем, окончательно растворилась ночная жуть в алкогольной эйфории, море измельчало и лишь варёные яйца, что остывали в кастрюльке с холодной водой, могли составить некую конкуренцию своей крутостью, да и это не точно. Потом мы всей гурьбой завалились в баню: мягкая истома первого пара, аромат распаренных березовых листьев, забивающий дыхание жар, азарт охаживания боков горяченным веником и как финалочка – обжигающе-бодрящие объятия сугроба. Хорошо! Девчонки малость побоялись, но в итоге по разику в снег сбегали: визгу было! В общем – замечательно начали.

Намывшись, наши барышни закутали головы полотенцами и отправились домой сушиться, а мы остались ещё посидеть в предбаннике попить пива. Тут я всё-таки не выдержал и рассказал парням о происшедшем: о мужиках этих, об избушке замороженной, о тётке. Когда говорил о свечке, погребе и двери, которая сама захлопнулась, терялся даже, словно сам уже не верил в произошедшее. Дело такое, поди поведай о той жути, которая в данный момент просто кошмарным сном кажется.

– Андрюх, а ты ничего не курил тут, в одного? Или может бухнул с тоски, а? Или печка у Никитичны дымит – угорел малость? – давай глумится Серёга.

– Да иди ты, – огрызнулся я. – Самому уже стремно, будто псих я какой. Дак раньше галюнов не наблюдалось, хрен знает.

Я посмотрел на Саню: тот, как водится, молчал, но почему-то не понравился мне его взгляд – пряталось в нем что-то.

Вдруг в доме завизжали. Серёга, ходивший покурить, как самый одетый, сразу ломанулся туда. Я начал натягивать на влажное тело штаны, от спешки ещё больше путаясь и застревая. Саня матерился, въехав коленом в угол стола. Не успел я толком застегнуть ширинку, как Серега вернулся:

– Да они там, дуры, мышь увидали, блин. Ору-то, ору. Я после твоих баек, Андрюха, думал всё, хана нашим бабам. Топор даже на ходу цапнул. Походу ещё больше их напугал.

Нас накрыло хохотом облегчения. Наперебой посыпались шуточки, у кого какие глаза были, кто как подорвался. Предположения, что Серый с топором оставил своим шармом неизгладимый след в нежной женской психике – мышь отдыхает. Выпили еще пивка, решили погреться сходить.

Тут в предбанник Маринка заглянула, сделала круглые глаза и спросила удивлённо:

– А Светка где?

– В смысле – где? – напрягся я, только что опять снявший штаны после ложной тревоги.

– Да в туалет пошла – нет да нет её. Мы решили – она к вам заскочила. В туалете-то пусто – я сама оттуда. Ой, – вдруг обмерла Маринка.

– Так, спокойно, ща разберёмся. Куда она денется? – напористо начал Серёга, глянул на меня: – Она ж у тебя того, натура романтичная. Может гулять пошла, тишину слушать, на звезды смотреть.

Я не ответил, только начал скоренько одеваться. Выскочил из бани, – было уже темно, – обежал двор, зовя Светку, отправился на улицу. Парни, тоже второпях натянувшие на себя штаны да куртки, пошли за мной. Серёга напоследок крикнул Маринке, чтоб сидели дома и никому не открывали.

Ноги сами понесли меня к тому заброшенному дому. Дойдя, я в подступающем отчаянии остановился. Никакой тропинки не было, вопреки смутной и отнюдь не рациональной надежде, что может она ночью и появляется. Вроде и хорошо, но, с другой стороны, если б была, я хоть знал бы куда дальше бежать. От ощущения нахлынувшего бессилия хотелось орать и искать виноватых. Как-то все по-другому, когда не по телеку о пропаже людей слышишь, а очень близкий тебе человек исчезает, да еще при такой предыстории.

– Так, парни, давайте круг по деревне, здесь дорога кольцом, и слушаем внимательно, может, где шум необычный будет, – распорядился я – Саня с Серёгой молча кивнули.

Пройдя всю улицу и вернувшись к дому Никитичны, мы немного растерянно остановились.

– Да надо по дворам идти! Ниче, никто не обломается, тут человек пропал, – начал горячится Серёга.

Я и сам уже примерно так думал, разве что хотел к хозяйке нашей заскочить: она местная, поди знает кто здесь чем живёт.

– Не будет её ни у кого, – вдруг подал голос Саня.

– В смысле?! Ты о чем?! – как за живое дёрнули меня его слова, но вдруг знакомая фигура переключила внимание на себя.

Тщедушный силуэт в синем пуховике и жёлтой шапке неверной походкой как раз шёл дальним краем улицы, не реагируя на нас: видать свои пару стаканов он уже принял. Я догнал и придержал его, разворачивая за плечо и вглядываясь в расслабленное лицо мужичка:

– Добрый вечер! Вы девушки случайно такой высокой нигде не видели?

– О, паря! А говорил я – не любит он вот этого вот всего. А вы тут устроили, понимаешь, – и мужичок многозначительно покрутил пальцами одной руки в воздухе.

– Ты чё несёшь?! Где Светка?! – заорал я, резко теряя остатки самообладания.

– Ты, паря, не ори. Ежели глаза залил, так людей неча винить. Вона баба твоя, у калитки сидит. Он пока так, предупреждает.

Меня как подбросило, разом обернулся – и впрямь, сидит. К забору спиной прислонилась, сама в сугробе – благо, пуховик длинный и тёплый, – снегом припорошенная. То ли мы впотьмах да с перепугу не заметили, то ли… На других вариантах моя фантазия упрямо пасовала.

Забыв о мужичке, я бросился к Светке. Та сидела как замороженная, уставившись в точку. Наконец отреагировала на тормошение и вопросы сперва с задумчивым недоумением, потом всё больше приходя в себя:

– Да не знаю я. Вышла вот, на небо посмотрела. Тут словно ветром ледяным дунуло, стужей: лицо аж зажгло и, когда моргнула, ресницы склеились. Чё-то растерялась даже, запахнулась вся, скукожилась так и чего-то пошла, пошла. Вроде домой, да все никак не дойду. Ниче не видно, глаза не открыть – ветром сечёт. Волокусь куда-то: куда? зачем? Чёт перед глазами замельтешило, звон какой-то в голове… И вот уже ты меня трясёшь. Что случилось? Так, чего это я в сугробе? Я напилась что ли? Да вроде нет.

Необъяснимость происходящего начала подводить меня к крайней точке. Пружинка внутри здорово накрутилась и уже начала опасно потрескивать.

– Свет, давай Серега до дому тебя доведет, а я ща приду. – Я поднял её на ноги, малость отряхнул и, отправив во двор, набросился на Саню, так как след мужичка уже простыл, а вопросы грозили свернуть кукуху:

– Так, ты о чем тогда буровил, что не будет ее ни у кого? С чего взял? Знаешь о чем-то? Саня, блин, че молчишь-то?!

Саня и впрямь просто стоял, глаз не отводил, но и не говорил ничего.

– А сказать не знает что. Такое, чтоб поведать и дураком не смотреться, еще суметь надо, да и знать поболе, – вечер неожиданных встреч еще не закончился: Марфа Никитична подошла незаметно и вступила в разговор.

– Сашка, ты что ль? – обратилась она к угрюмо молчащему Сане.

– Я, теть Марфа, – ответил тот.

Тут у меня в голове совсем все перемешалось: адрес вроде Серега нарыл – причем здесь Саня? И почему Саня не причем, если он местный? А если он отсюда, то почему мы вообще в этих краях, где такая хрень творится, о которой, судя по контексту, Саня скорее в курсе, чем нет? В общем, все это я и спросил, несколько эмоционально и нецензурно. Ну так, а что ж – нервы. Еще и Никитичну присовокупил: какого художника она дом сдает, когда такое вокруг?

– Ну-ну, раскричался – угомонись, – приструнила меня Никитична. – Тебя-то может и случаем сюда занесло, а мы живем здесь, где, как говоришь, всякое творится.

Я малость выдохнул: и вправду неудобно стало. Ну, а в итоге следующее узнал. Серега и впрямь про деревню эту от Сани услышал: так, за разговором о том, где бы в тишине да на природе Новый год встретить. Родился он в ней, да потом родители его лет в десять увезли, другой родни там не осталось. Контакт Никитичны Серый в интернете нашел. Про странности этого места Саня уже и подзабыл: вспоминалась скорее, как некие отголоски детских страхов, чем как что-то реальное. А тут, когда он историю мою слушал, начало всплывать внутри.

– Ну а по поводу того, что дом сдаю – дак тихо в последнее время было, – добавила Никитична. – А так да, ране в этих местах, если пропал кто – по дворам не ищут, дело привычное. Это и Сашка своим детским умом запомнил, да сейчас вылезло из памяти.

– Пропадают-то почему? – выслушав все это, спросил я.

– Почему, спрашиваешь? Ну а если скажу, что есть в этих местах поверье про злого духа, который раз в несколько лет просыпается зимой и изводит людей, пока особого не найдет: дитя светлое, так сказать, годков семи от роду. Сам найдет, по человечку перебирая, или жители деревни такого отыщут и ему приведут. А может и приходит в этот мир, потому как ребеночек такой народился – кто знает? Поверишь такому?

Я угрюмо пожал плечами. Принять подобное, конечно, то еще дело. Но и мимо ушей пропустить – память упрямо подсовывала последние события, которые вполне себе укладывались в рамки этой истории. Картина целая ещё не рисовалась, но совпадения имелись.

– Ну, допустим, – сказал я в итоге. – Вот только чё ж я тогда здесь стою, а не пропал, и Светка тоже не совсем потерялась?

– То-то и оно. Всё ж увидел ты – сам знаешь что. Отсвет остался – почуял он. Потому и тебя вытянуть получилось, и девушка твоя вернулась – намекает ирод. Другие его прихвостни тоже лишь след заметить могут, а прямо понять – кто, не выходит. Но если припрет – пропадет кто из них или из семьи, – могут и тебя вязать прийти, прямо тебе говорю. Ну, а можешь сам наперед указать или взять попробовать, что увидел и отдать, – он откроет тропку, – а там к столбу, на веревочку и обратно ходу к теплой печке, – напряженно проговорила Никитична. Смотрела она в этот момент так, словно насквозь хотела проглядеть.

Я сперва не всё понял, потом как дошло – аж вскипело внутри:

– Да вы что, совсем тут охренели?! Кто я по-вашему?! Да, блин, что ж такое?!

Никитична еще какое-то время не отводила пристальных глаз, потом успокаивающе сказала:

– Ладно-ладно, проверяла тебя. Вижу теперь – не такой ты, не серчай на старую. А и пойми – мне знать надо, кто в этом деле если не рядом, так хоть в спину не ткнет.

Все еще бурля от эмоций, я развернулся и направился к дому. Зашёл, взял ключи от машины – девчонки смотрели вопросительно, но, слава богам, не истерили. Светка вроде оклемалась, но казалась несколько ушедшей в себя. Я сказал, что сейчас вернусь и Серёге головой махнул. Тот все понял правильно – за мной вышел.

– Валить надо, – буркнул я на улице и направился к своей Хонде.

Стартер, только начав с натугой крутить мотор, почти сразу смолк, только реле пощелкивало, хотя аккумулятор был новый. Рядом с таким же успехом пытался оживить своего «рафчика» Серёга. Я дернул рычаг открытия капота, чтобы глянуть в чем дело, поднял его и обалдел: всё пространство моторного отсека было покрыто толстым слоем инея, словно там произвели шоковую заморозку. Серега, подойдя, высказал ёмкое подведение итогов словами не для печати, но идеально описывающими ситуацию. Осмотр его машины показало ту же картину.

– И че, кипятком отливать? – в замешательстве добавил он.

– Да мнится мне, только льда наморозим при таком раскладе, – задумчиво рассудил я.

Внутри дозревало состояние что-то решать: всё, отнекиваться от пусть и нереально выглядящей реальности было уже глупо. Я пошел к всё так же стоящей за калиткой Никитичне, которая негромко беседовала с Саней.

– Что сделать со всем этим можно? Уехать нам, как оказалось, не получится. Тот вариант, о котором вы говорили… мне не подходит. Само как-то, я так понял, не рассосётся. Значит надо что-то решать. Должен же быть способ, в конце концов. Победить, изгнать, задобрить духа этого, чтоб его, – деловито обратился я к Никитичне.

– Способ есть, как не быть. Не по каждому только… – думая о чем-то своем, ответила она, а потом не понятно добавила: – Как знать, может оно и лучше, что не герой…

Тут Саня слегка толкнул меня в плечо:

– Андрюх! Глянь!

Я повернулся: по тёмной улице к нам приближались люди: молча, угрюмо. Мужики, тётки. Видно было, как они по одному, по двое выходят из своих дворов и становятся частью целого, цель которого была мне практически ясна.

– Ну вот и избавляют нас от раздумий, – негромко произнесла Никитична.

Я невольно подобрался, по сторонам глянул: Саня встал рядом и набычился, Серёга с шальным выражением лица подгребал из-за ограды: топор, кстати, опять прихватил. И откуда у него такая привычка? Но сейчас прям кстати.

Я посмотрел на Никитичну – она встретила мой взгляд своим, пристальным:

– Ну что, гостенёк? Теперь уж не отвертишься. Но хорошо, что сам успел вызваться: оно вернее, когда доброй волей.

Толпа надвинулась, охватила нашу компанию полумесяцем. Лица у всех как одно: хмурое, посеревшее, со льдом в лужицах глаз. Вперёд вышел кряжистый мужик – не видел его ещё. А вот того, кто перед этим на ухо ему шептал – встречал: тот самый, в волчьей шубе, что угрожал мне. Мужик обратился к Никитичне:

– Постоялец нам твой нужен, Марфа. Вот этот, – и на меня пальцем ткнул. – Знает кой-чего. Да и ты понимаешь, зачем в наших краях народ впотьмах выходит.

– Понимаю, Никифор Спиридоныч, как не понять. Только не нужен он тебе, – откликнулась Никитична. – Упрямый парнишка. Могёт и не расколоться.

– Да ладно тебе, Марфа – не расколется, ага. Соловьем петь будет. Не за себя, так за бабу свою спужается, – зло усмехнулся кряжистый.

– Говорю, не нужен, значит не пустое – ты меня знаешь, – суровость в голосе Никитичны зазвенела металлом, и показалось, что не женщина пожилая в шубейке потертой стоит – дама знатная перед простолюдинами. – Что он сказать может, всё равно мимо меня не пройдёт. Кого ищете – так это Нюрка моя.

Я не знал, что думать. Совсем что ли сбрендила старуха, от внучки избавиться решила? Только что ведь другое говорила.

– Ну, Никитична… – многозначительно выдохнул мужик Никифор. – Тогда девку отдай. Сама знаешь, как у нас тут всё устроено.

– А ты не нукай. Отдать – не отдам, – при этих словах толпа грозно заворчала и зашевелилась, как один злобный зверь. – Но и ложится поперёк не буду: давно здесь живу, правильно говоришь – знаю. Девку он отведет, – и как до этого Никифор, на меня пальцем ткнула. – А вот за это костьми лягу. И лучше тебе, Спиридоныч, ногу через меня не заносить.

Напряжение в воздухе сгустились, хотя казалось, куда уж больше. Толпа даже назад малость отхлынула, а Никифор как-то смущенно переминаться начал, прокашлялся, точно поперхнулся и убавил значимости в облике. А я совсем что-то понимать перестал. На парней глянул: у тех то же на лицах. Вроде же драться сейчас надо было, своих отстаивать. И что? Всё?

– Марфа Никитична, да как же так-то? Мы же только что об этом? Не поведу я! – растерянно начал я, постепенно опять заводясь.

Никитична повернулась ко мне, и я как-то сразу понял, что толпу присмирило: из темных колодцев её глаз словно нечто древнее глянуло и душу мою за грудки к себе притянуло – изучило, взвесило, обратно в пыль у ног уронило. И тут же отхлынуло давящее присутствие – пожилая женщина напротив, смотрит устало.

– Это часть способа того, гостенёк. Сам спрашивал – помнишь? Разъяснить времени не было, как видишь. Ну, да ты погоди, сейчас Нюрку поведём, я тебе обрисую, что сама знаю. Ну что, пошли? Эти долго ждать всё равно не дадут. Испугались пока, да и тот страх не слабее будет.

– Мне это… Щас я, в дом заскочу, – сказал я вдруг пересохшим ртом. – Пошли, мужики.

Девчонки разволновались конечно: что происходит, да что случилось. Обрисовывать им всё не хотелось: пришлось как-то общими фразами отделаться. Тревожность это, правда, только повысило. А когда я сказал, что сейчас уйду одно дело порешать, но скоро вернусь, а они пока с Серёгой и Саней дома посидят, тут вообще такое началось… Причём не знаю, кто больше орал, девчонки со Светкой во главе или Серёга. Саня-то молчал, как обычно. Правда буркнул потом, что со мной пойдёт, что важно это, чем маслица хорошо в огонь подлил: Серёжа начал на чистом матерном говорить, даже для связки простые слова вставлять перестал, а Наташка плакать взялась.

Не знал я, что уже с этой вселенской истерикой делать, но тут Никитична вошла – спасла ситуацию. Чего уж там девчонки в глазах её увидели – я-то что помню, да может у них по-другому было, по-женски, – но сразу присмирели.

– Вот и правильно, неча галдеть. Мужики у вас справные, по таким раньше времени не воют, – выдала она им наставительно, а Светке добавила: – А тебе, на вот – веревочка. На руку ему завяжешь, покажу как, и слова подскажу нужные. Так верней будет.

Серёга уж было хотел что-то там, как он любит говорить, по сути сказать, но и его Никитична опередила:

– А ты, орёл, девок стереги. Я там тебе в сенях даже ружьишко поставила на всякий. А то с топором ты уж больно грозный. А Сашка нас только проводит. Как раз, что поведать надо, дозреет.

Серёга увял, но тут же приободрился, покивал согласно и подался в сени – угадала Никитична с мотивацией. Кто она вообще такая? Знахарка что ли или колдунья? Деревенские-то явно всерьёз её принимают. С нашей компанией так вообще влёт разобралась.

Потом Никитична отвела нас со Светкой в сторону, помогла ей завязать на моём левом запястье шнурок каким-то хитрым узлом. Прошептала на ухо слова, которые Светка, в свою очередь, тихо пробормотала, склонившись над этой своеобразной фенечкой. При этом она явно смущалась, но не спорила.

– Так, всё, целуй его и идти нам надо, – распорядилась Никитична.

Чувствовал я себя глуповато: обряды, проводы – будто на войну. А впереди вообще ждало нечто мрачное, неизвестное и, вероятно, жуткое. Так что лучше уж так. В общем, поцеловала меня Светка и пошли мы с Саней за Никитичной.

Нюрка без лишних слов оделась, когда Никитична сказала:

– Собирайся, внученька. Пришло время.

Я смотрел, как этот необычный ребёнок так спокойно реагирует на необходимость куда-то идти ночью, причём вероятно даже зная куда. Внутри поднималась отчаянное: неправильно это всё, не должно так быть. С мукой вырвались слова сожаления:

– Блин, дёрнул меня черт попереться гулять тогда. Да и сюда одному ехать.

– Не кори себя. И так не смогла бы я дальше прятать её. Умею кой-чего, но растёт девка и сила в ней, а я старая уже. Не в эту, так в ту зиму они б её распознали. А сейчас есть шанс, коли вызвался ты. Думаешь часто такое? – Никитична по-доброму глянула на меня, потом добавила, протягивая небольшой сверток: – На вот, спички да спирта бутылка – сожги там все, если получится. Думается, не зря там избенка эта, привязан к ней дух.

***

Мы намеренно не торопясь шли по тёмной улице. В общих чертах, в чём способ справиться с этим злым духом, мне информацию уже довели. Выходило так, что если светлое дитя по своей воле сопровождал человек, то могли они обратно вернуться. Настораживало, конечно, что редко находились добровольцы, и возвращался ли кто, сказано не было. Что происходит там вообще, что увидеть можно? Да и почему сама Никитична с этим ничего не сделает: кому, как не колдуньям, или кто она там, с таким разбираться?

На мои вопросы Никитична ответила:

– Не могу: у любых сил законы свои и границы. Их не перешагну, и не в желании дело. Прятала вот только до поры. А про то, что увидишь там… Знала б, неужто не сказала бы?

– Я знаю. Ну, точнее один раз был рядом, – сказал вдруг до этого молча шедший рядом Саня. – Меня весной увезли отсюда. А зимой той Машку в лес увели. С ней парень один пошёл, тоже приезжий. А я дома не усидел. Папка к участковому на лыжах в соседнее село побежал – машину не завести было, – чуть не замёрз тогда, да без толку: не пошёл участковый. Папка сам не местный был, на мамке женился, потом узнал про то, как здесь. Не мирился с этим. Вот он убежал, когда началось всё, а мамка не усмотрела. Я проследил за парнем тем, с Машкой. Наши-то все, деревенские, дальше середины тропы не пошли.

В общем, Саня рассказал, что он видел, как парень с девочкой дошли до замороженной избушки. Дверь закрыта была. Потом открылась и что-то тёмное из неё вышло. Саня не очень разглядел: издалека смотрел, ближе струсил. Свечки там никакой не было в тот раз, а вот Машка вроде как светилась, и Сане показалось, что тот, который из избушки вышел, боится этого, не может к ней сунуться. Затем парень закричал и в лес по сугробам ломанулся, будто тропы позади него не было. А следом почти сразу темно стало. Как до дому домчал, Саня не запомнил.

– Парня этого весной только нашли, – закончил он.

– Да, а некоторых, кто геройскими мужиками слыли, тех рядом с избушкой находили. Обмороженных, как обожжённых. Словно железо в дикий холод к плоти прикладывали и рвали с мясом прилипшим, – добавила Никитична.

Тут мне что-то совсем боязно стало. На Нюрку глянул: она взглядом ясным и открытым ответила, улыбнулась так, понимающе, что ли, а меня стыдом как ошпарило: девчонка мелкая меня, мужика, вроде как поддерживает, не судит за страх.

Подошли к заброшенному дому: в этот раз тропа на месте была, будто и всегда. Точно приглашала, хоть всей толпой по ней иди, но сопровождавшие нас деревенские остановились. Никитична тоже Саню придержала, на меня глянула:

– Дальше вдвоём ступайте. Давай, Андрюшка, на тебя надеюсь, – напутствовала, впервые назвав по-родному.

Мне чё-то приятно так стало, даже страх отступил.

Пошли мы с Нюркой, тоже спешить не стали. Сделав несколько шагов, я задал вопрос, который с прошлого вечера – серьёзно? всего лишь вчера было? – сидел внутри, а случая спросить не было:

– Я там, когда сознание терял – или умирал, или что там со мной было, – это ты же меня звала? И когда чуть в яму не рухнул – вспышка, тоже ты?

– Я, – просто ответила девочка.

– А как?

– Просто ты увидел меня, тогда во дворе. Это как ниточка – так бабушка говорит, – вот я и услышала, когда тебя обманкой потянуло.

– Выходит, если б не я, то и не узнал бы дух этот, что ты есть?

– Не знаю. Но ты хороший: плохой бы не увидел, если бабушка прячет. И она со мной согласилась, когда мы вчера с санками за тобой побежали.

Я и не задумывался о таких деталях: как-то задвинуло сознание на задний план. А ведь и вправду: ещё целый день почти жизни радовался. И всё из-за того, что кто-то и не думает, плохо ему с того будет или как: хороший человек, значит от ямы его отдернуть надо и с санками за ним. А ты тут взвешиваешь, машину бежишь заводить. Лишь бы не вдуматься, понимание внутрь ни пустить, ни признаться самому себе.

Тропа ещё раз плавно изогнулась и вот: конусообразный сугроб крыши, сквозь изморозь чернота древних брёвен проглядывает. В этот раз избушка стояла угрюмой тенью среди белизны заснеженного леса: дверь закрыта, ни малейшего намека на какое-то освещение.

Мы подошли к столбику с обрывком верёвки и остановились. Всю дорогу в моей руке был включённый фонарик. Он выхватил из окончательно сгустившейся темноты детали стоящего перед нами строения. Я вышел вперед. Вдруг в конусе света закрытая дверь дрогнула и начала со скрипом открываться. Невольно отпрянув, я оказался в стороне от Нюрки. В то же время фонарь заморгал, стоп-кадрами проявляя словно рывками отходящую створку, наполнился холодом, который буквально жёг пальцы, и потух. На миг мрак надвинулся со всех сторон, но его тут же разогнало яркое свечение, которое начало исходить от девочки. Она улыбнулась мне, когда я озадаченно глянул в её сторону, держа в руке подведшее дитя технологий.

Из недр мрачного строения, плавно двигаясь, вышло нечто. В этот раз я разглядел, что брошенное на топчан тряпьё и впрямь словно налилось материальной сущностью, формируя из складок человекоподобную фигуру. Она жадно двинулась в сторону Нюрки, но тут же, точно от преграды, отпрянула от линии свечения, что окружало девочку. Мне послышался разочарованный полустон-полувой, существо на пару мгновений застыло и вкрадчиво двинулось в мою сторону. На лице Нюрки появилась тревога.

Сказать, что я, в свою очередь, взволновался – это ничего не сказать. Страх, как оказалось, не так далеко отошёл: так, отступил деликатно, дал на миг себя мужиком почуять. Но тут же вернулся – извини, работа такая – руку протянул и кишки в узел скрутил. Когда существо из избушки своей странной лапой достать меня попыталось, отмахнулся не из лихости – так, на автомате. Обожгло будь здоров: сразу всплыли слова Никитичны о парне, которого словно железом промороженным терзали. Следом я фонарём потухшим вмазал, уже отскакивая – что-то отлетело от жуткой фигуры. Правда тут же выяснилось, что ей это так, по барабану. На смену куска тряпья, заиндевевшего в виде грубого подобия руки, который отломилась от удара, прямо из воздуха кристаллы льда намерзли. Похоже нет этому духу разницы, из чего скафандр себе ваять для прогулок в нашей реальности.

Желание бежать окатило волной, все мысли в себе растворило. Нестись хотелось так, чтоб без оглядки, когда сердце горлом выпрыгивает, а сам не поймешь в какую сторону мчишь. Холодом прям пронзило: будто голого на зимний ветер из теплой постели выдернули или мокрую ледяную простыню на и так озябшее до крайности тело накинули. Тут левого запястья будто кто-то рукой теплой коснулся, стиснул ободряюще, выше ладонью провел, по щеке погладил. Чуть схлынул ужас – сам удивился, как на месте остался. На руку глянул – про веревочку вспомнил, что Светка по напутствию Никитичны повязала. Выходит удержала на краю: вряд ли что бы доброго было, если б кинулся без разбора со слепыми от страха глазами. Попутно отметил, что ореол света от Нюрки уменьшился и существо тут же в её сторону вильнуло, словно невтерпеж ему: пока не прорваться, но любой намек достать желаемое – и тут как тут. Как раз и Санина история вспомнилась: убежал парень, а свечение возьми и погасни. Выходит, первый дрался, второй ноги сделал, а результат в итоге один: оба сгинули и дитя тоже. А как? Ведь не подвластна Нюрка злому духу, вон у нее защита какая. Или… Так – свет… Он же уменьшился, когда я до одури смыться хотел. Это что ж: погиб, свинтил – так и так одну оставил? А ведь когда «увидел» её, ниточку протянул, то не то, что себя – меня вытащить смогла. Так, внимание значит… быть с ней… не оставлять… Это, выходит, как с любым ребенком: все вроде знают, что так надо, на поверхности же всё, и говорят постоянно об этом, в книжках умных пишут. На деле же куда только не смотрят, не направляют всё внимание без остатка на это удивительное создание, даже рядом находясь, одного бросают.

Я, замер в неком осознании. Взглянул на Нюрку, увидел всё ту же доверчивость в ответном взоре. Всмотрелся в её облик: чуть вздернутый носик, россыпь веснушек, пробуждающая невольный отклик детская улыбка – немного забавная из-за выпавших молочных зубов, – большие ясные глаза, полные живого интереса. И это свечение – такое удивительное. Я понял, что только сейчас словно позволил себе заметить его и признать, поверить, что это правда, оно настоящее. Улыбка Нюрки стала еще задорней, она даже звонко захохотала и захлопала в ладоши. Ореол сияния рывком раздался вширь и захватил меня в своё пространство. Жуткое существо, которое опять направилось в мою сторону, шарахнулось прочь. Теперь уж оно завыло в голос: вокруг вскинулась метель и всё затрещало от мороза. Даже та основа, в которую материально воплотился злой дух, не выдержала и начала крошиться и отваливаться пластами.

В круг света стужа не проникла, а точнее, холоднее, чем было, не стало. Мы с Нюркой стояли рядом и наблюдали, как существо из избушки мечется в невозможности нас достать, как осыпаются с него куски перемороженного ветхого тряпья и льда. При этом всё больше открывалась призрачная, напоминающая туман основа, в облике которой стали угадываться черты очень древней женщины: всклоченные космы волос, костистое страшное лицо. Оно показалось мне чем-то знакомым. «Никитична?!…» – вспыхнуло узнавание. Но тут же и понимание подоспело: нет, просто есть некое отдаленное сходство, может родственное, а может по роду деятельности, так сказать. Только вот облик этот был гротескно искажен злобой и недоверием, скомкавшим его в гримасе отторжения всего вокруг и заморозившим в таком виде на века. В конце концов эта сущность, ещё раз пронзительно взвыв, потянулось струями тумана внутрь избушки и вроде как сползла в подпол.

Тут меня дернула одна мысль. Так уж не хотелось мне ей следовать, в избушку эту жуткую заходить, но все же Нюрку за руку взял, чтобы долго не объяснять, и пошёл.

– Осторожно, не провались, – сказал девочке, и указал на лавку, – посиди пока. Что сущность эта к нам сунется, решил не бояться: свечение Нюркино всё внутри заполнило, вроде как заперев собой темный провал. Но крышку на всякий случай я тоже на место задвинул.

Остановился рядом с печкой, скептически осмотрел – может и впрямь, спалить здесь всё и не мучиться? Вздохнул, взял стоящую в углу кочергу и стал отбивать подтеки льда. Как-то более-менее управившись, открыл дверцу, заложил валяющиеся тут же остатки дров, щепки мелкие в середину сунул. К ним добавил хорошенько пропитанную спиртом тряпку, в которую, собственно, и была завернута бутылка и спички. Запалил. Пламя вспыхнуло, дым сперва заклубился внутрь избушки, но, видать, дымоход остался целым, и тяга пошла. В печи все сильнее затрещало и защелкало.

Становилось все теплее. Печка долго парила остатками тающего льда, наконец просохла и начала давать ровный жар. Я несколько раз бегал наломать сухих сучьев для добавки. Сперва было боязно, но всё обошлось и мне стало спокойней. Стены постепенно сперва потемнели, намокнув от растаявшего инея, потом начали светлеть, отдавая влагу. На небольшой полке я нашел даже чайник, пару кружек и остатки заварки. Почистив посуду снегом, поставил греть натаявшую из него же воду. Через некоторое время по избушке поплыл аромат свежезаваренного чая. Оглядываясь, чтобы еще сделать, пока он слегка остынет, увидел у изголовья топчана керосинку, стоящую на табурете. Налил туда спирта и поджег фитиль. Теплый огонек лампы добавил еще больше уюта. Преобразилась избушка, жизнью в ней запахло: прибраться бы еще малость, а так вполне милое местечке, не сравнишь с былой жутью. Чем я и занялся, благо веник тоже нашелся.

Нюрка, до этого с интересом наблюдающая за моими действиями, тоже активно присоединилась к наведению порядка. Основной мусор смели, за порог выбросили. Остатки какого-то рванья, щепки, клочки пожелтевших газет я в печку бросил. Стол и лавки от пыли обмахнули.

– Я же говорила, что ты хороший, – сказала вдруг Нюрка, когда мы уже сидели, пили чай и оглядывали результаты наших трудов.

– А сейчас почему так говоришь?

– Ты же тоже понял, что ей плохо? Не злишься на неё.

Тут я задумался: действительно так? Не складывалось, честно сказать, то, что внутри творилось, во что-то конкретное Так – ощущения смутные.

– Не знаю. Просто так захотелось сделать. Показалось, что так правильно будет.

Вдруг из щелей крышки подпола начали сочиться струйки тумана: словно и там что-то оттаяло и испарялось. Постепенно они собрались в высокую просвечивающую фигуру. Я внутренне напрягся: неужели нашел злой дух силы справится с Нюркиным свечением, но когда на девочку глянул: та спокойно улыбалась. Потом в лицо призрачное всмотрелся: изменилось оно. Всё так же древнее, но другое – выражение злобы ушло. Просто очень старая женщина, у которой не только ум и опыт разный в глазах сквозит, но и то, что из доброго сердца идёт, черты наполняет. Приблизилась она к Нюрке, руку подняла и по голове её погладила. Потом на меня взгляд бросила, благодарно кивнула, вокруг с видимым облегчением посмотрела и исчезла. А мы продолжили сидеть, чаёк потягивать и молча улыбаться друг другу и чему-то теплому, разлившемуся внутри.

Вдруг раздался стук в дверь. Я пошел открывать: оказалось, что уже рассвело и к нам пожаловали гости. Никитична встретилась со мной цепким взглядом, покачивая головой, пробормотала:

– Ну, гостенёк… – потом порывисто притянула к себе за уши, расцеловала в щеки и обняла, как своего.

Сзади уже Серёга орал: «Ну, этот везде красиво устроится!», Саня улыбался, девчонки позади опять селфи затеяли, а Светка ко мне протолкалась, влипла всем телом – не оторвать. А я, если честно, и не старался, – точнее, старался в другую сторону.

Потом сидели уже все вместе. Чай пили и не только: ребята на всякий случай с собой кой-чего прихватили, и перекусить тоже. Нормальный такой пикничок сложился. Никитична оглядела всё не торопясь, нас с Нюркой выслушала, о том, как сложилось. В итоге рассудила:

– Хорошо, Андрюшка, что сделал, не как я, дура старая, сказала. А то внучку бы спас, но, думаю, вернулась бы напасть, может и похужее в итоге. Пепелище-то добра бы не добавило, как бы ещё больше во зло не утвердило. Огонь, он чистит конечно. Да здесь, похоже, и не со злобы начиналось, а скорее от неё как раз и боронились. Холод, он ведь и защитой подчас служит – разложения в нем нет, тело и дух крепит. Морозит, спасая и сохраняя. Началось, видать, с того, да не туда подалось. – И Никитична замолчала, задумавшись видно о чем-то, возможно, ей одной понятном.

– Ладно вам, Марфа Никитична, всё о серьезном! Живы все и даже почти не подрались! Давайте уже рюмочку с нами! – предложил раскрасневшийся Серёга до этого отнекивающейся Никитичне. – Давайте, будем здоровы!

– А давай, внучек! – согласилась та и по-молодому улыбнулась.

Мы еще довольно долго сидели, смеясь и вот так, обычным праздником, изживая из этого места остатки былого страха, потом собрались домой. Когда уходили, мы с Никитичной чуть задержались, оглянулись посмотреть на избушку, уютно пускающую в синее небо колечки дыма.

– Детишек здесь собирать буду – сказки читать. Тропинку теперь самим чистить придётся, да ничё, пусть привыкают, дорожку готовить да детей по ней водить совсем для другой надобности, – сказала Никитична. – Глядишь – ещё кто засветится.

Молча улыбаясь, я думал, что с такой хозяйкой деревенские не забалуют.

– И ты заезжай почаще, чай, теперь не чужой, – добавила Никитична.

Ну а я… Я ясно понимал – приеду. Ну а пока…

– Марфа Никитична, ну что, пойдемте? Оливье само себя не построгает, и девчонки без вас, пожалуй, не справятся – молоды ещё. А если ещё какой рецептик им подкинете, так вообще красота. Да и ружьё у Сереги изъять надо. Топор, думаю, тоже.

– Топор, мниться мне старой, даже главнее будет.

Я невольно заржал. С таким началом день обещал сложиться прекрасно. Впереди по тропе нам уже радостно махал пока не знавший о предстоящих утратах Серёга.