Змеиный медальон. Часть 1. По ту сторону

Утро выдалось погожим, солнечным. Апрельское тепло подъедало с грядок последние ломти снега, жирно поблёскивал огородный чернозём, напитавшийся талыми водами и первыми дождями. По уставу, садоводческому товариществу «Сибирская Ривьера» полагалась охрана, но сторожка давно пустовала. Никто из дачников, заглянувших накануне проведать свои владения, не остался на ночлег, и у небывалого события, приключившегося в посёлке в этот ранний час, не оказалось свидетелей.

В ясном воздухе из ниоткуда возник пылевой вихрь, заревел, заклубился и, вдруг разом потеряв силу, опал наземь белёсой кляксой. В центре кляксы обнаружился человек. Он переминался с ноги на ногу, отряхивая с себя бледно-серый налёт, и одежда под его пальцами на глазах менялась: плащ сизого бархата превратился в светлый тренчкот, долгополый сюртук и панталоны — в элегантный костюм-двойку.

Человек выбрался на дорожку между дачными домиками, с неё — на шоссе, потопал ногами, оббивая грязь с остроносых штиблет, пригладил мягкие каштановые кудряшки надо лбом с изрядными залысинами и двинулся в направлении города.

***

От редакционного «форда» до калитки было шагов десять, но двухметровый Лёша одолел это расстояние в три прыжка, точно попадая кроссовками на утоптанные островки среди влажного месива. Штатив на плече, в руке сумка с камерой, всё тяжеленное, а ему хоть бы хны. Марина козочкой скакала следом, прижимая к груди блокнот и микрофон с кое-как смотанным проводом, — с носка на носок, чтобы каблуки-шпильки не увязли в мягкой, прожорливой, будто трясина, почве. Надо было ботильоны на танкетке надеть. Знала же, куда ехала!

Деревушка Сорная тонула в весенней хляби, тоске и запустении, как при царе Горохе. Это в райцентре кругом асфальт, есть дом детского творчества и площадь с фонтаном. Двадцать пять километров к северу, и вот вам, пожалуйста: всей цивилизации — облезлый сельмаг у поворота.

Улица продувалась насквозь, и Марину в её кашемировом полупальто вмиг пробрал озноб. А хозяйка дома выскочила за ворота в ажурной кофточке и пёстрой шёлковой юбке.

— Заходите, гости дорогие, не стесняйтесь!

Любовь Петровна Куроловова, мать девяти приёмных детей. Невысокая, плотная, с визгливым голосом и грузным бюстом, колыхавшемся при каждом движении. Волосы начернены до синевы и завиты в баранью кудель, печёные яблоки щёк тронуты румянами, на ногах обрезанные по щиколотку резиновые сапоги в цветочек. Опорки — всплыло в голове слово из незнакомой давней жизни.

К дому вёл деревянный настил. Под Лёшиной размашистой поступью доски заходили ходуном, норовя сбросить Марину в сочную деревенскую грязь. Пришлось балансировать. И тут на весь двор грянуло вразнобой, но многоголосо и звонко:

— Здрав-ствуй-те!

Лёша как раз посторонился, сойдя на сухой пятачок у крыльца, и Марина увидела их — целую ораву малышей с одинаковыми щипаными головками, в жалких обносках, будто в арестантских робах.

Потом-то она разглядела, что роста и возраста они разного, у мальчишек на макушках ёжик, у девочек — хвостики, а куртки и джемперы на ребячьих фигурках имеют вполне приличный вид. Но в память врезалась эта первая картина, как видение из иного мира: в ореоле утреннего солнца — безликие силуэты с тонкими цыплячьими шейками…

На крыльцо вышел усатый хозяин Вадим Михайлович и позвал приехавших в дом.

— Раздевайтесь, разувайтесь, — суетилась Любовь Петровна. — Сапожки оботрите и вот сюда, в сторонку… Да чего ж вы босиком? Тапки, тапки наденьте!

В холодных сенях, застеленных старыми половиками, тапочки стояли в три ряда. Взрослые, детские, стоптанные, новые — целая выставка.

Первым делом Марина записала в блокнот всех приёмышей четы Куролововых. Курносому и востроглазому Коле — двенадцать лет, серьёзной Лизе — одиннадцать, Рае, коренастой девице с грубым голосом — пятнадцать… Самые маленькие, близнецы Варя и Ваня, ходили во второй класс.

— Мы вообще-то только девочку хотели взять. Думали, всё, последняя, хватит. Но не разлучать же сестру с братом, — похвалялась своей добротой Любовь Петровна. — Теперь ещё одну надо, для ровного счёта. Чтобы пять на пять!

С младшими без проблем записали несколько синхронов. Дети сияли от восторга, когда Лёша прикалывал им микрофон-петлю, охотно позировали в обнимку с бурёнками и хрюшками на фоне дворовой слякоти, а после — дома, в гостиной, среди аляповатых ковров, и в спаленках, где над двухъярусными кроватями качались на бечёвке птицы из щепы с хвостами веером.

Вадим Михайлович растянул меха баяна, ребятишки спели «Ревела буря, дождь шумел…». Солировал Ваня, тонким голоском старательно выводя недетские слова. Марина представила на его месте своего Антошу, нежного, пугливого, и в горле у неё встал ком.

Из старших она первым делом обратилась к Боре, атлету с волосами цвета лисьего меха:

— Ты, я вижу, спортсмен? Качаешься?

Он помедлил с ответом и так прошёлся по Марине взглядом, что у неё щёки вспыхнули. И ведь мальчишка, шестнадцати нет!

— Качаюсь, — не спеша, с растяжкой подтвердил он. — У нас в сарае гири есть. Хотите покажу?

— Попозже, — выдавила Марина.

В доме и правда были спортивные снаряды: гантели, обручи, футбольные и баскетбольные мячи. Вадим Михайлович вёл в школе пение и физкультуру — дикое сочетание! — в ту пору, когда в Сорной ещё была школа и детей не приходилось возить на раздолбанном пазике в соседнее Новоэтаповское. Любовь Петровна заведовала библиотекой — когда в деревне была библиотека…

— Мы детишек на хороших книжках воспитываем, на классике, — хозяйка дома ткнула пальцем в томики Куприна и Бунина.

Марина взяла один в руки, раскрыла: на странице синел библиотечный штамп.

— Кеша у нас читать любит, — Любовь Петровна указала на хмурого парня у стены. — А Лика так вообще — запоем, за уши не оттащишь.

От окна обернулась тоненькая русоволосая девочка-подросток. Четырнадцать лет, подсказал блокнот.

А ведь она красавица, поразилась Марина. Единственное по-настоящему красивое лицо в этом таборе.

— Лика — это уменьшительное от Анжелика?

Девочка покачала головой.

— Тогда Лидия?

— Яснолика, если полностью. Но мы её просто Ликой зовём, — подал голос читающий Кеша.

Скуластый, худой, тянется вверх молодым дубком. Старше всех — через неделю восемнадцать. Из мальчиков только у него волосы не торчали, как травка на английском газоне — чёлка длинная, с извивом, вроде казацкого чуба. Под такой хорошо прятать выражение глаз.

Марина наклонилась к девочке:

— Интересное у тебя имя — Яснолика. Редкое.

— Так оно в записке было! — выпалила малышка Варя, с нетерпением заглядывая Марине в лицо. И когда успела оказаться рядом? — Лику в дом малютки подкинули, а в пелёнках — записка: «Яснолика, одиннадцать месяцев». Только тётя Люба говорит, такого имени нет!

Марина быстро взглянула на оператора: снял? А у самой сердце заныло.

У каждого из этих ребят была своя горькая история, но чтобы вот так — новорождённую, к дверям приюта… Это показалось особенно несправедливым.

— Лика, что ты любишь читать? — преувеличенно бодрым тоном обратилась Марина к девочке.

— Да она всё глотает, — опять встрял Кеша. — Хоть Карамзина, хоть Донцову.

Марина резко обернулась и увидела его глаза — необычные, цвета молодой бирюзы, в опушке светлых ресниц. Запнулась на миг и голосом строгой учительницы отчеканила:

— Может быть, ты позволишь ей самой говорить за себя?

— Так она же немая! — хором закричали Варя и Ваня.

Марина ошарашенно повернулась к Любови Петровне, и та, предупреждая вопросы, горячо уверила, что в интернат для детей с нарушениями речи они свою «дочку» ни за что не отдадут.

— Там же в основном заики. Ну и такие детки… — она понизила голос, — с отклонениями в развитии, вы понимаете? А у нашей Лики голова ясная. И к глухонемым ей ни к чему. Со слухом-то у неё всё в порядке. Учится в обычной школе, и получше многих, все задания письменно отвечает. Если что, Кешка вон поможет.

Чубатый Кеша, лёгок на помине, положил перед Ликой блокнот и ручку.

— Но ей бы язык жестов освоить, — растерянно сказала Марина.

— Так она освоила! Её два года назад в лагерь посылали на всё лето. По муниципальной программе.

Лика протянула Марине блокнот: «Мне не с кем говорить на языке жестов. Проще написать. Или нарисовать».

Принесли альбом с рисунками: на них были яркие цветы, улыбчивые кошки и принцессы в бальных платьях.

— Красиво, — сказала Марина. — У тебя талант.

Одного листа недоставало: грубо оборванная кромка бросалась в глаза.

— Это школа на конкурс посылала, — похвасталась мама Люба, захлопывая альбом. — Скажите, а передача когда выйдет? Чтобы нам не пропустить!

С ручки оконной рамы, полускрытая листьями амариллиса, свисала круглая деревянная подвеска в ладонь шириной. Марина не заметила бы её, но девочка Лика качнула пальчиком резной диск, и на его лаковом изгибе вспыхнул отблеск солнца.

— Можно?

Марина взяла вещицу в руки. В первый миг резной узор показался чистой абстракцией. Нет, постой… никак это змеи? Два длинных чешуйчатых тела образовывали незамкнутое кольцо, обвивали перекладину вписанного в него Т-образного креста, перехлёстывались наверху и, раскрыв драконьи пасти, заглатывали кончики хвостов друг друга.

Странная игрушка.

— Это наш Кеша вырезал, — сообщила Любовь Петровна. — Он у нас мастер — золотые руки. Всю мебель в детских сам сделал. Вон полочки на стене, видите? И для кухни мне.

— Так ты занимаешься резьбой по дереву? — спросила паренька Марина.

— Плотничаю помаленьку, — пробурчал тот, набычившись и глядя в пол. Будто двоечник у доски.

Любовь Петровна потрепала его по загривку.

— Это он скромничает. Его наш дядя Юра разным премудростям обучил. Большой умелец был. Не простой краснодеревщик — художник! Жаль, прошлым летом помер. Девяноста двух годков от роду.

Кто-то тронул Марину за локоть.

Безмолвная девочка-подкидыш аккуратно забрала у неё медальон со змеями, повесила на прежнее место, прикрыв длинными листьями, и украдкой провела пальцем по подоконнику, будто рисуя какой-то узор.

Марина попросила Кешу рассказать о своём увлечении на камеру.

— Только чёлку подбери.

На удивление, он справился. Правда, говорил больше о старом дяде Юре, своём наставнике. Счастливым не выглядел, но держался уверенно, взгляда не прятал.

Марина поинтересовалась, чем он займётся после школы — до выпускного всего пара месяцев. Кеша пожал плечами:

— В армию пойду.

— А потом? Сюда вернёшься или в городе попробуешь устроиться? Хорошему мастеру всегда найдётся работа. Может, учиться собираешься?

Он замешкался с ответом, и бдительная мама Люба вмешалась:

— Сюда он вернётся, домой. Правда, Кешенька? Что там в городе делать? Суета, народу много, экология плохая, продукты в магазинах непонятно из какой дряни сделаны, а у нас всё своё, натуральное…

— Ну да, вернусь, — подтвердил Кеша, но Марина заметила, как сжался в линию его рот, как напряглись скулы. А чёлка сама собой вновь упала на глаза.

Напоследок сняли, как большое семейство обедает — с пирогами, блинами, салатами, жареной свининой и прочими разносолами.

— Вы к нам летом приезжайте, — уговаривала мама Люба, провожая гостей до машины. — Ягоды будут, ягод у нас много… И овощи поспеют. Приезжайте!

— Обязательно, — дежурно улыбнулась Марина.

Когда микроавтобус, переваливаясь в ухабистой колее, двинулся к выезду из деревни, она наконец дала себе волю:

— Ну почему, почему у меня чувство, что всё это очень неправильно! Ведь они доброе дело делают, о детях заботятся…

— Ага — заботятся, — фыркнул водитель. — На каждого пособие положено — раз. Дармовая рабсила — два. Хозяйство-то, небось, нехилое? Живность всякая.

— Три коровы, — откликнулся Лёша, — свиней десяток, гуси, кур стадо целое. Участок такой, что пахать и пахать. Но, как по мне, это лучше, чем детдом. И дармоедами не вырастут, которым всё за так даётся.

Марина покачала головой, но ничего не сказала.