Змей в глазу

Сигурду было одиннадцать, когда мать впервые посмотрела на него по-особенному. Она была, конечно, пьяна, но не так, чтобы спать или плакать. Сигурд загулялся в городе, одну ночь провел у корабельщика Флоки, другую в доме у подружки, третью на сеновале, потому что ноги не несли домой; он много пел, много сочинил стихов, много смеялся и легко расставался с людьми. Мир вокруг вертелся, искрился, сливался в радостную вдохновенную кутерьму — а потом Сигурд разглядел в ней глаза матери и обомлел.

- Значит, из всех моих детей именно ты унаследовал мой дар прорицания, — усмехнулась она. Потом наклонила голову, посмотрела на него из-под полога полуопущенных век и добавила: — И, видится мне, не только этот. . . Хм, не часто увидишь такое у мальчишки… Видно, не зря у тебя Фафнир в глазу, — она нахмурилась, а потом расхохоталась. — Впрочем, ты ведь не только мой сын, но еще и его. А судьба любит Рагнара Лотброка даже если я его не люблю.

С тех пор что-то изменилось между ними. Сам Сигурд по-прежнему был для матери невидимкой, но какая-то его часть, несшая ее наследие, интересовала и будоражила ее. Яснее всех уловил перемену прилипала-Ивар, и Сигурду в первые дни досталось немало тычков и щипков.

- Какой ты жалкий, — огрызался Сигурд, когда они укладывались спать. Не смотря на все распри — по-прежнему в одной кровати. — Ивар-бескостный, Ивар-червяк. Может быть, наша мать скоро разлюбит тебя и утопит? Или отнесет в лес, как должен был сделать отец?

Ивар рычал и лез драться, Сигурд нередко получал болезненные затрещины, а то и укусы, но не было для него ничего слаще бессильного гнева калеки, отнявшего у него внимание родителей.

- Мать скоро обрядит тебя в хенгерок и заставит доить овец и прясть шерсть, — шипел в ответ брат. — А потом выдаст за ярла, будто ты девчонка, чтобы скрыть наш позор. Мужчины не пророчат и не колдуют — это все знают.

— Послушаю я слова того, кто даже не твердеет, — так же болезненно откусывался Сигурд. — Это тебе в пору носить юбки, а не мне.

— Пройдет еще пара зим, — самоуверенно возражал Ивар, — и я стану мужчиной и получу браслет. Думаю, к тому времени ты уже будешь замужем и родишь мужу сыновей, девчонка!

Сигурд знал, что его слова задевают Ивара. Равно как и знал, что слова Ивара задевают его самого. Как бы ни ссорились — они всегда засыпали в обнимку. Не из большой любви друг к другу — просто так было теплее.

А во сне к Сигурду приходили видения.

Он видел старика в заплатанном капюшоне, и у старика не было одного глаза, зато его сопровождали вороны и волки, умеющие говорить человечьими голосами. Он видел огромного рыжего мужчину с шальными голубыми глазами. Женщину, такую прекрасную и так разительно отличающуюся ото всех виданных им женщин, что даже вопроса не возникало, кто она такая. Впрочем, упряжка из кошек и прекрасный Брисингамен на поясе и у дурака развеяли бы любые сомнения.

Намного реже Сигурд видел корабельщика Флоки. Тот никогда не смотрел на него и не заговаривал с ним. Корабельщик ходил по изнанке мира своими дорогами, и вряд ли на этих дорогах им с Сигурдом суждено было когда-нибудь встретиться.

Еще реже Сигурд видел отца. Его фигура, туманная, смазанная, была словно покрыта блестящей паутиной. Сигурд не знал, но отчего-то думал, что так на людях выглядит след крестильной купели.

А иногда Сигурд чувствовал на себе чей-то взгляд и просыпался со стучащим в горле сердцем.

Близился день Фрейи, начало весны, когда в Каттегат пришли корабли Харальда Прекрасноволосого. Гордые дракары с низкой осадкой, с полосатыми парусами шли по глади залива, и у каждого на мачте был белый щит, означающий добрые намерения.

- Прикажешь собрать хëвдингов, госпожа? — спросил у матери Бьорн. Эту зиму он проводил в Каттегате, чтобы весной уйти на юго-запад, в Ютландию.

Аслауг величественно кивнула. Когда у самого порога чужие боевые корабли, собственное войско под рукой никогда не бывает лишним.

Люди самого Бьорна заняли свои места в дракарах и встретили чужаков на воде. Но меры предосторожности оказались излишними: корабли шли в Каттегат с миром.

Вместо битвы бонды из окрестных усадеб поспели к праздничному пиру. В медовой палате накрыли столы, Харальду хозяйка поднесла рог. Девушки рабыни под руководством пожилой строгой ключницы-венедки, приехавшей с матерью еще с Готлэнда, споро обносили пивом и мясом уставших с дороги людей.

Уббе и Хвитсерк, как взрослые мужчины с браслетами и опытом боевого похода, получили места за столом недалеко от матери и Бьорна. А Сигурду и червяку-братцу оставалось только поглядывать на пир издалека.

- Что привело вас, достойные люди, в земли моего мужа? — спросила Аслауг, когда приличествующие речи были сказаны, а мясо съедено. — В эту пору море неспокойно и изменчиво.

- Нам в пути сопутствовала удача, — сказал Харальд. — Будто сам Ньорд держал море спокойным, чтобы мы без потерь добрались сюда.

— Значит, дела твои были ему приятны, — мягко улыбнулась Аслауг.

- Я не сомневаюсь в этом, — согласился Харальд, и его дружина застучала кружками по столу.

Аслауг дала знак женщинам, и те принялись снова разносить пиво и медовуху. — Я проделал долгий путь из Вестфольда, чтобы поклониться тебе, королева Аслауг, и сказать следующие слова. Ты дочь Сигурда, убийцы дракона, и девы Брюнхильд, и саги о твоей красоте и премудростях слагают по все земле от Бьорко до Ютландии. Ты славишься как добрая королева и умелая хозяйка.

Мать благосклонно кивала, перебирая мех волчьей шкуры, которой было устлано ее сидение. А Сигурду вдруг стало не по себе.

— Продолжай, — проговорила она. В медовой зале было тихо. Харальд продолжал: — Известно мне, что твой муж, конунг Рагнар, давно отсутствует дома, покинув тебя и свои дела. Неправильно такой прекрасной и знатной женщине оставаться без мужа, а ее дому — без хозяина.

По скамьям, где сидели хëвдинги и бонды прилегающих земель, прошел гул недоумения.

- Ты знаешь, я дал зарок стать конунгом всей Норвегии, — люди Харальда опять принялись голосить, но тот оборвал их одним резким жестом. — Это мое помолвочное обещание деве Снэфрид, дочери Эрика из Датских Инглингов, и потому я не могу посвататься к тебе. Но у меня в роду есть мужчина, ничем мне не уступающий кроме того, что он родился у моей матери на год позже меня. Это мой брат Хальвдан. Он смел и удачлив, его любят боги, его земли хоть не столь велики, как Норвегия, но обильны, и его дому нужна госпожа.

Сигурд и Ивар с замиранием сердца ждали, что скажет мать, и чем закончится такое неслыханное дело.

— Я слышала о твоем брате, — кивнула Аслауг. — Мой муж конунг Рагнар и мой пасынок Бьорн Железнобокий не раз делили с ним тяготы походной жизни.

Бьорн, сидевший неподалеку, усмехнулся, но вид его остался задумчивым. - Хальвдан Черный достойный человек, никто не взялся бы спорить с этим.

- А тот, кто стал бы, не зажился бы на этом свете, — выкрикнул кто-то из людей Харальда. Люди засмеялись, но быстро смолкли, не смея мешать королеве.

— Однако же, — продолжала мать. — Нет в нашем краю обычая свататься к замужней женщине. За твоего брата, Харальд Прекрасноволосый, с великой охотой я отдала бы свою дочь. Но боги дали мне только сыновей, так что в моем доме нет для тебя невесты.

— Твои речи мудры, госпожа, — закивал Харальд, — однако нет ли в вашем краю закона, по которому женщина может развестись с мужем, если три года тот не возвращается домой?

Сигурд испуганно ахнул. Ему вдруг показалось что мать, как много лет назад с Харбадом, охотно предаст отца, едва у нее появится повод. Но Ивар рядом завозился и злобно хмыкнул.

— Он глупец, коли заговорил об этом, — ответил он на невысказанный вопрос. Потом задумался и добавил. — Или он не глупец, но тогда это дурацкое сватовство — только повод напасть на нас.

- Коли мужчина ушел в поход, то это так, — согласилась мать. — Лишь боги знают, какие опасности подстерегают воина на чужбине. Но мой муж не в походе, он на своей земле, и здесь судьба хранит его. Стало быть, я не вдова и у меня нет повода уходить из этого дома.

- В этом ты права, — Харальд Прекрасноволосый внешне был так же вежлив и спокоен, и Сигурд подумал, что у того нервы крепче корабельных канатов. И у матери. И еще Сигурд подумал, что многого не понимает в их разговоре, потому что взрослые вокруг все мрачнели. — Ты не вдова и ты хозяйка дома. Однако дети твои малы, а пасынок клялся на мече отцу не лишать младших братьев наследства. Будет ли он сражаться за тебя, коли твоим землям и вику понадобится защита? Кто поможет вам в час нужды? Верно ли я слышал, что Бьорн Железнобокий собирается в поход этим летом?

— Это так, — подал голос Бьорн. — Однако ты зря полагаешь, что я не помогу братьям отстоять их права, случись в этом нужда. Тем более старшие из них — Уббе и Хвитсерк — уже совсем взрослые. И потом, — брат усмехнулся, — кроме прав братьев я также буду защищать права отца. Конунга этой земли, хозяина этого дома и мужа этой женщины.

Бьорн и мать никогда не ссорились открыто, однако и добрыми друзьями не были, но против общего врага они встали рядом, как единая семья.

- Конунг не может уйти от своих обязанностей и остаться конунгом. Кто поведет в поход людей? Кто принесет жертвы в праздник или перед битвой? Кто будет оберегать мирные земли и людей на них от опасностей?

— Пока об опасностях мы слышим лишь от тебя, конунг Харальд, — ответил ему Бьорн. Как ни было досадно детям Рагнара Лотброка признавать такое, но отец бросил свои земли без конунга, и чудо, что за столько лет никто не пришел на них с мечом — устанавливать право сильного.

- Впрочем, — вновь заговорила мать, и Сигурд понял, что ее мысли прошли тем же путем, что и его, — впрочем, во многом ты прав. Близится день Фрейи, и в Каттегате будет большой праздник. Оставайся в моем доме, конунг Харальд, будь моим гостем и помоги нам совершить праздничные жертвоприношения в честь Фрейи и нового года.

Харальд поднял свою кружку и отпил из нее.

- Я с удовольствием принимаю твое предложение, госпожа. Обещай лишь, что и ты подумаешь над моим.

— Обещаю, — сказала мать, и медовая палата утонула в радостном реве