Змея

Фая Шенглер работала в госпитальном отсеке "Гремящего", когда туда на гравитележке киберы доставили пострадавшего героя -- сержанта-штурмовика, попавшего при отражении атаки инсектов под пси-удар. Так что герой представлял собой сейчас отлично развитое физически тело атлета, сознание из которого временно эвакуировалось в безопасное место. А вот куда -- не знал даже доктор, майор Павлов, заведовавший (наряду с хирургией) "психами" медотсека, включая и несчастного сержанта.

Нет, с рефлексами у тела Бронсона всё было отлично: киберы-санитары, выполнявшие уход за сержантом, выдавали оптимистичные отчеты по физиологии пищеварения, моторике мышц и еще куче параметров, ясно говорившие: это организм здорового молодого мужчины, в котором всё хорошо. Но вот в себя сержант не приходил уже две недели. И когда сознание вернется в это тело никто не знал.

Госпитальный отсек был почти пуст. Так что сержант Бронсон не отнимал место у более нуждающегося больного -- таковых, в общем-то, и не было: экипаж "Гремящего" состоял из здоровых мужчин и женщин, пусть и не всегда совсем уж молодых.

Кроме Бронсона, в "психичке" находились ещё два пациента -- инженер-механик, лейтенант Возницын и артиллерист, капрал Набумата.

Механик оказался тихим алкашом, допившимся на своем посту в машинном отделении до "белочки" и схваченным бдительными коллегами на главном реакторе "Гремящего" в процессе отлова Возницыным руками досаждавшей ему зверушки. Теперь печальный механик тихо выздоравливал под присмотром доктора Павлова. По прибытии на базу ВКС механика ждало списание с корабля -- правила на этот счёт были жёсткими: психи в космосе не служили, их собирали в штабах.

Набумата попал в "психичку" вообще по недоразумению: его командир, старлей Холгерт, застал капрала-артиллериста на боевом посту в момент тренировки. Вот только артиллерист, к сожалению, не отрабатывал на штатном планшете лучевого орудия расчёты стрельбы по трудным целям, использующим защитные средства. Вместо этого Набумата скакал по артиллерийской рубке в гражданской белой одежде типа "банный халат", размахивал здоровенной древней саблей, издавал страшные гортанные крики, а своего непосредственного начальника, Холгерта, едва не зарубил, когда тот спросил, что здесь происходит? Ну, Холгерт так написал в своём рапорте. Вызванный им наряд препроводил артиллериста к доктору Павлову, тот никаких отклонений у Набумата не нашёл, о чём прямо тому и сказал, но, для успокоения ненужных страстей на корабле в боевом походе, предложил артиллеристу пару недель продолжить свои тренировки в медотсеке: доктор Павлов был большим поклонником древних боевых искусств и они с артиллеристом мгновенно нашли друг с другом полное взаимопонимание -- врач наблюдал тренировки Набумата лично и дал тому несколько ценных методических советов, почерпнутых из древних трактатов, изученных в юности.

Конечно, в те блаженные времена ни о каких ментатах на корабле никто не мог и подумать. Доктор Павлов не упускал случая порассуждать о возможностях аутотренинга или гипноза, но при чужих рассказах о чтении мыслей на расстоянии начинал неприлично смеяться, точнее, в голос ржать. Доктор Павлов в те времена ещё не стал Стариком из посёлка Глуховая, самым сильным ментатом-мужчиной среди людей, и мог себе позволить здоровый смех по поводу собственного будущего. Которого, как и все другие, совершенно не знал и опрометчиво не боялся.

Что же касается пси-ударов, наносимых по людям оружием инсектов, то тут никакой телепатией не пахло: какая может быть загадка в излучении, травматически "вывихивающем" из правильного положения при попадании в мозг нейронные связи? Излучение, конечно, выглядит внешне не так, как деревянная колотушка для ударов по голове (вообще-то, оно на глаз вообще никак не выглядит), но результат выдаёт совершенно тот же самый. Поэтому, если мозг сержанта Бронсона не сумеет восстановить хотя бы минимум работающих нормально связей, отвечающих за утраченную под ударом оружия инсектов личность, сержант останется бессознательным "овощем" до конца своих дней.

Фая Шенглер не страдала от внимания мужчин: как можно страдать от того, чего совсем не было. Нельзя сказать, что у Фаи не было мужиков -- были! И не один. Но они рядом с Фаей не задерживались. Убегали, максимум, утром. А обычно -- сразу же после того, как получали от Фаи "только то, что им и надо" (с).

-- Не любишь ты мужиков, -- сообщила Фае её единственная близкая подруга, медсестра Тамара Гретцки, сдобная полногрудая блондинка, любимица и отрада одинокой мужской части экипажа. -- Мужики это чувствуют и от тебя бегут.

-- А за что их любить?! -- фыркнула в ответ Фая, отрочество которой было неприятно связано с не лучшим представителем мужского племени, сожителем её матери, изнасиловавшим девочку в 14 лет.

Мать, в ответ на жалобу Фаи, только отмахнулась ("Ты ничего не потеряла!"), привычно погружаясь вместе с мразотного вида сожителем в алкогольно-наркотический дурман.

Сожитель повторил "заход" на Фаю через неделю. Фая с размаху разбила об его голову самую дорогую для себя вещь -- хрустальную вазу для цветов, подарок погибшего пять лет назад отца. А пока пьяный подонок бессильно ворочался на полу в луже крови, быстро собрала свои вещи в сумку, размашисто пиная в процессе сборов модными металлическими набойками ботинок валявшегося у ног скота в морду, между ног и по почкам, прицельно и сильно, стараясь непременно выбить все зубы и размозжить мошонку. Потом подхватила сумку -- и ушла, чтобы больше уже никогда не увидеть мать, умершую от передоза через два года. Фая не сумела (да и не захотела, если честно) попасть на её кремацию -- училась в это время на флотскую медсестру, подписав контракт с ВКС Федерации, находясь в месяцах пути по космосу от родной планеты. Мысль о новом посещении материного "социального жилья" на родине (квартала трущоб, прямо говоря) вызывала теперь у Фаи, привыкшей за два года к флотской чистоте и строгим порядкам, дрожь омерзения.

Когда Фая увидела сержанта Бронсона, лежавшего без сознания в медкапсуле корабельного госпиталя, её сердце пропустило удар, она забыла как дышать и покраснела. Всё это произошло одновременно. Спустя минуту Фая осознала, что видит перед собою мужчину своей мечты, за жизнь вместе с которым она легко отдаст все блага мира, включая своё собственное, никчемное существование.

Неделю спустя "Гремящего" опять подловили инсекты. Поймали в самый опасный момент -- когда корабль уже выключил защитные поля перед гиперпереходом. Тараканы всадили в уже уходящий в гипер корабль мощный поток плазмы, что вызвало через семь минут автоматический выброс корабля из гипера в неизвестной точке пространства. Гипердрайв опал на дно двигательного отсека прогоревшей трухой. "Гремящий" на части сожженных планетарных двигателей доковылял и рухнул на счастливо подвернувшуюся планету с пригодными для жизни условиями. На посадку ресурса живучести движков уже не хватило -- "Гремящий" не сел, а упал, ударившись о поверхность планеты и развалился на куски. Корма с основными складами и запасами снесла верхушку высокого холма по пути, а разлетевшееся вокруг горящее токсичное топливо создало пустошь.

К счастью для экипажа, возможность подобной аварии была заложена в конструкцию "Гремящего", поэтому никто не погиб, только многие всё же здорово побились. Корабль не просто развалился на куски -- это было намеренное разделение отсеков "Гремящего" на три автономные зоны выживания, имевшие собственные средства спасения, унесшие людей от раскинувшегося внизу адского пятна горящего топлива на километры в стороны. Потом, на местах посадок трёх частей корабля, возникли посёлки экипажа: Глуховая, Перелески и Озерища.

Место аварийной посадки корабельного госпиталя назвали посёлком Глуховая в честь погибшей через месяц после посадки женщины, штурмана Анастасии Глуховой, впервые отбившей своим менталом атаку зверей на останки корабля с людьми и посёлок рядом, но "выгоревшей" (по незнанию и неумению владеть новыми способностями) до смерти.

Перелески оказались замечательны полосками совершенно разного леса -- от тропического до приполярного, -- растущими на каком-то квадратном километре территории чёткими слоями, как начинка пирожного.

Ну а Озерища расположились на берегу сразу двух озёр -- каждое размером с Байкал, но одно пресное, а другое -- солёное. Жители поначалу-то назвали своё поселение Озерки. Но потом подняли уцелевший коптер, полюбовались с высоты на сотни километров акватории и справа, и слева от куска корабля, и оператор-десантник задумчиво сказал:

-- Не озерки у нас рядом, а настоящие озерища!

Новое название как-то сразу прижилось.

После аварийной посадки пустовавший медотсек "Гремящего" оказался переполнен: люди поступали потоком с тяжелыми травмами, включая открытые черепно-мозговые и разрывы позвоночника, не говоря уже о массе переломов. Так что все двадцать пять медкапсул медотсека оказались заняты. При выборе: вынуть из капсулы здоровое, но безмозглое тело сержанта Бронсона, или дожидаться смерти юной операторши гравипушки Аглаи Стрельцовой, имевшей четыре разрыва внутренних органов, доктор Павлов не сомневался и велел вынуть тело Бронсона из медкапсулы, понимая, что шансов вернуть личность сержанта, в общем-то, уже нет. Человек давно умер, осталась лишь его пустая оболочка.

Вот здесь Фая и проявила себя: она попросила доктора Павлова отдать тело Бронсона ей, не отправлять бывшего сержанта, потерявшего личность, в утилизатор, как того требовали медицинские регламенты. Доктор Павлов уточнил у Фаи, понимает ли она, что медчасть не сможет выделить киберов для ухода за телом, что ей придётся самой регулярно мыть тело и питать его инъекциями, которые пока есть, но не сказать чтобы так уж много: на месяц, от силы, -- запасы корабля погибли при аварии, остатков по отсекам (включая медицинский) надолго не хватит. Фая твердо сказала, что всё понимает, но попробует вернуть сержанта к жизни. Доктор Павлов пожал плечами и разрешил.

Пользуясь остаточным ресурсом киберов, перезарядить которых скоро будет нечем, экипаж корабля развернул стройку жилья вовне уцелевших обломков "Гремящего" -- жить внутри мертвых обломков корпуса без энергии и воды скоро станет невозможно. Киберы за пять часов возвели три поселка из местных материалов (дерево, камень, почва) рядом с обломками корабля. Проложили примитивные коммуникации для воды и канализации. Построили заборы периметров вокруг посёлков и отключились -- кончилась энергия в батареях. А реакторы "Гремящего", заливавшие её когда-то щедрой рекой в батареи киберов, кончились восемь часов назад -- стали золой в огненном аду образовавшейся пустоши, застывшей уродливым ожогом на теле планеты.

Оказавшийся в посёлке старшим по должности и званию, доктор Павлов быстро распределил жильё между членами экипажа -- киберы настроили много, хватило всем, даже с излишками, про запас -- на расширение. Фае достался домик у забора, рядом с лесом, где по веткам скакали местные звери, с любопытством заглядывая через забор на новых поселенцев. А одна из местных аборигенок, -- большая не ядовитая змея типа земного питона, охотящаяся на мелочь вроде грызунов или мелких (ядовитых!) змей меньшего размера, -- облюбовала место под домиком Фаи для своей новой берлоги. И заселилась ближайшей же ночью. Мнение Фаи змею не интересовало. Интересовала очень удобная для жизни ёмкость, именуемая людьми подвалом.

Последующие недели слились для Фаи в кошмар: она бегала в госпиталь до последнего, работала на капсулах, пока не отключились оставшиеся источники энергии, лечила людей так хорошо, как можно было в текущих условиях. А в перерывах прибегала в свою хижину, обмывала в очередной раз обделавшегося гигантского младенца-сержанта, вытирала его досуха, перестилала застеленную снизу клеёнкой постель, ворочала, выбиваясь из сил, огромное тяжелое мужское тело, стирала и вывешивала на улицу сушиться бельё, колола остатки внутривенного питания, и с ужасом понимала, что через две недели тубы питания закончатся, а тело капрала начнёт пожирать себя, чтобы в итоге погибнуть.

Заменившая капрала в медкапсуле оператор гравипушки Аглая Стрельцова, между тем, почти выздоровела. Для быстрого и полного излечения ей не хватило совсем немного закончившейся в медоборудовании энергии, поэтому перелом ноги заживал у Аглаи уже естественным порядком: ходила она с лёгкой керамической шиной на сломанной ноге, опираясь на костыль.

Аглая, конечно же, знала историю Фаи и сержанта Бронсона. Немолодая (с точки зрения двадцатилетней девицы, а так-то не достигшая ещё и тридцати лет), некрасивая медсестра-техник вызывала у юной, красивой и доброй, девушки живое сочувствие и желание помочь. Мучаясь вынужденным бездельем, Аглая предложила Фае помощь в уходе за сержантом, а та, погружаясь в отчаяние и безнадежность с каждым днём, помощь приняла, полагая, что хуже уже не будет.

Так у бессознательного тела сержанта Бронсона образовалось уже две женщины, которые возились без всякой брезгливости с гигантским, пачкавшим бельё, младенцем, ожидая какого-то чуда в ситуации, когда на чудо не было ни малейшей надежды, а жизнь привычно собралась обернуться трагедией тщеты человеческих усилий и смерти в конце.

Но тут в дело вмешалась ещё одна особь женского рода -- жившая под домом змея.

Наступала местная осень. Снег здесь не выпадал, только лили три месяца дожди. А вот ночью температура падала уже заметно, поэтому в каменном ледяном подвале с выплавленными киберами при строительстве стенками ночью змея стала замерзать. И потянулась к ощущаемому ею максимальному источнику тепла наверху. Им оказалось тело сержанта Бронсона.

Смертельно уставшая Фая спала в кровати рядом с кроватью сержанта и не видела, как в приоткрывшуюся дверь проскользнула серая толстая лента, взобралась по кроватной ножке в постель к сержанту и свернулась кольцом у него на груди, под одеялом, уложив свою плоскую голову прямо на лоб сержанта.

Змея, как и многие животные планеты, была сильным ментатом. Она удивилась беспорядку, царившему под костями черепа существа, щедро дававшего ей так необходимое тепло, и, в благодарность, запустила лёгким усилием ответный процесс пересборки нейронных связей человеческого мозга, напоминавший адаптивный поиск костями в суставах своего правильного места: вот здесь не на месте, и рядом не на месте, а вот так -- на месте, потому как требуется минимум усилий для поддержания правильного состояния.

В результате процесса лавинообразной оптимизации связей, энергия мозга сержанта всё более быстро стала тратиться всё более экономно, перестав рассеиваться на поддержание хаоса связей нейронов мозга -- одной из самых энергоёмких частей организма человека. В свою очередь, температура тела сержанта выросла до тридцати восьми градусов, а змея стала блаженствовать на разогревшемся теле человека, жадно вбирая в себя, аккумулируя идущее от него живое тепло.

Под утро сержант окончательно выздоровел и просто спал, температура тела у него нормализовалась, а хорошо подзарядившаяся энергией змея покинула тело излеченного пациента (довольно обычный для планеты случай симбиоза видов), отправившись на охоту: теперь у неё был достаточный запас тепла, чтобы дождаться восхода солнца, не окостенеть от холода и не стать в процессе своей охоты добычей ночных хищников.

Утром в домик Фаи приковыляла Аглая, чтобы помочь в уходе за телом Бронсона. Женщины умылись, перекусили сухим пайком и подошли к кровати с телом сержанта.

На них с любопытством смотрели два весёлых зелёных глаза, а потом сержант сказал:

-- Здравствуйте, девушки! А куда это нас всех занесло? Мы же вроде как на корабле были...

В ответ случилось два женских обморока.

От счастья, надо полагать.