Змея, что сбросила кожу

Дорогие читатели, впереди вас ждёт масштабный фанфик по Наруто — как целое аниме с множеством серий, только в формате глав: история будет развиваться медленно и подробно, шаг за шагом раскрывая повседневную жизнь персонажей, полную приключений, загадок и тайн.

Полигон №3 в это время дня выглядел так, словно переживал середину рабочей недели. Утренняя бодрость давно улетучилась, уступив место аккуратной усталости, сдержанной и почти опрятной. Земля под ногами была утоптана настолько усердно, что стала похожа на тротуар у канцелярии уездного города — жёсткая, серая, с трещинами, в которых затаилась упрямая пыль. Сквозь кружево листвы пробивались косые полосы солнечного света и разбегались по полю, делая его похожим на плохо выстиранную простыню — пятна, полосы, кое-где прожжённые дыры.

В некоторых местах почва выглядела так, будто тут недавно проходил экзамен по техникам огня для двоечников: обугленные круги, иссушённые до черноты, с краями, из которых всё ещё тянулся едва заметный дымок. Ближе к опушке расставились мишени, словно члены экзаменационной комиссии, — все в свежих, аккуратных пробоинах. У одной мишени кто-то заботливо, но рассеянно забыл сюрикен — он лежал в траве, блестя лезвием, и казался вполне довольным своим положением.

Над всем этим царил характерный запах: тёплая, подсохшая на солнце пыль смешивалась с резкой зеленью травы у лесной кромки, создавая тот самый аромат, по которому выпускники Академии узнавали начало лета.

Под ближайшим деревом стояла Орочимару. Ствол делил её пополам с поразительной деловитостью: одна половина лица утонула в прохладной тени, другая щурилась от наглого солнца, которое, казалось, намеревалось выяснить все её тайны разом. Ладонь она держала у лба — будто бы защищалась от света, хотя на самом деле прикрывала взгляд, оставляя миру ровно столько, сколько считала нужным. Пыль стояла в воздухе и оседала на языке тонким, скрипучим привкусом, как плохо перемолотая мука. На груди ровно и строго поблёскивала металлическая пластина протектора — поцарапанная, с мелкими следами прежних неурядиц, но ещё вполне способная производить впечатление.

В центре площадки, на самом открытом и беззащитном месте, стоял Третий Хокаге. Стоял он так, будто его установили здесь по распоряжению архитектурного комитета и забыли убрать после праздника. Спина его была прямой, но в этой прямоте сквозила многолетняя привычка немного горбиться — как у человека, который таскал на себе не мешки с рисом, а чужие судьбы. Плащ лениво шевелился от тёплого ветра, словно тоже не спешил участвовать в происходящем. В одной руке он держал шапку, в другой — трубку. Весь его вид напоминал не грозного правителя, а старшего дежурного по деревне, которого снова вызвали на внеплановое собрание и попросили объявить о повышении дисциплины.

Справа от него расположился Цунаде. Ноги были расставлены широко и уверенно, руки покоились в карманах, подбородок чуть задрался — ровно настолько, чтобы это выглядело не дерзостью, а врождённой уверенностью. На мальчике всё сидело так, будто клан Сенджу действительно имел собственную портновскую мастерскую с особым вниманием к наследникам: жилет подогнан по фигуре, повязка без единой царапины, волосы собраны аккуратно, с тем спокойным тщанием, которое бывает у людей, привыкших к взглядам окружающих.

Чуть поодаль, почти подпрыгивая от внутреннего нетерпения, маячил Джирайя. Он то поправлял протектор на лбу, словно тот собирался сбежать, то подтягивал рукава, то внезапно задирал голову, чтобы проследить за птицей, пролетевшей над кронами. На нём всё выглядело немного случайным: шнурок на поясе слишком длинный и норовил болтаться, рукава чуть коротковаты, волосы торчали во все стороны, будто он только что свалился с дерева и решил, что именно так и было задумано. В его движениях сквозила та неловкая старательность, с которой человек старается выглядеть серьёзным, но постоянно отвлекается на жизнь.

Третий негромко кашлянул — аккуратно, с расстановкой, как человек, который собирался сказать нечто чрезвычайно важное, но заранее знал, что через неделю это важное будут вспоминать с заметным напряжением памяти.

— Итак… — протянул он, лениво оглядывая притихших детей так, будто выбирал на рынке не арбузы, а будущие проблемы. — Команды распределены. Прошу не толкаться, всем хватит.

Он достал список с таким видом, словно это была не бумага, а приговор мелким правонарушителям, и назвал первую тройку. Те, кому повезло или не повезло оказаться в ней, немедленно ожили: кто-то выдохнул с облегчением, кто-то скорчил лицо, как будто ему предложили есть без соли. Пара человек зашептались, один попытался переспросить, но его уже мягко, однако настойчиво подтолкнули к другому краю поля — туда, где их поджидал джонин с выражением лица «я вас всех перевоспитаю».

Вторая команда была объявлена с тем же спокойствием. Слова расходились по полигону, растворяясь в общем шуме деревни: с опушки доносились крики торговцев, споривших о цене редиски, где-то звякала посуда, собака гавкала так, будто на неё наступили морально. Всё это смешивалось, и голос Хокаге временами становился частью общего фона.

Орочимару слушала рассеянно, отмечая про себя, кто к кому попал. Имена для неё не звучали — они раскладывались по местам, как фигуры на доске. Одни сочетания казались удобными, другие — опасными, третьи — забавными. Нужные фамилии выныривали из шума чётко и сухо, словно кто-то подчёркивал их внутри неё карандашом.

— Цунаде, — продолжил он, переворачивая страницу. — Джирайя… Орочимару. Ваша команда.

На полигоне повисла короткая пауза, почти приличная.

У Орочимару внутри ничего не дрогнуло. Ни радости, ни досады — будто объявили погоду на завтра. Она просто выпрямилась в тени дерева, и свет полосой лег на её плечо. «Ну вот», — спокойно подумала она, как человек, которому сообщили, что поезд всё-таки отправляется.

Цунаде коротко кивнул — не Хокаге, а самому факту происходящего. Вид у него был такой, словно он заранее знал результат жеребьёвки и просто дождался официального подтверждения.

Джирайя же отреагировал так, будто выиграл мешок риса и славу в придачу. Он хлопнул в ладони — звонко, с душой, — так что с ветки сорвался воробей и улетел, явно не желая быть частью команды.

— Ох, вот это да! — объявил он, поворачиваясь сразу ко всем и ни к кому конкретно. — Вы это слышали? Это же… это же команда мечты! Я чувствую — нас ждёт великое!

Он сделал широкий жест рукой, едва не задев соседа по плечу, и широко улыбнулся, как человек, который уже мысленно стоит на памятнике. Орочимару не шевельнулась. Только ремень сумки на бедре оказался зажат её пальцами сильнее обычного. Кожа под ними побелела, но лицо осталось таким же ровным, будто её вообще не касалось происходящее.

Третий Хокаге, как человек с солидным стажем наблюдения за юными гениями и их фантазиями, сделал вид, что не расслышал слов «команда мечты» в столь смелом союзе с реальностью.

— Я буду вашим наставником, — сказал он уже чуть суше. — Да, не удивляйтесь. Кто-то же должен следить, чтобы вы не разнесли полдеревни.

Он убрал список, надел шапку обратно и добавил, почти между прочим:

— Завтра — первая полноценная тренировка. Без опозданий. Без героизма. Сегодня… познакомьтесь. Только без пожаров и взрывов. Желательно.

Он махнул рукой в сторону свободного края полигона с таким видом, будто отправлял их не на тренировку под личным надзором Хокаге, а в школьный коридор на большую перемену — мол, бегите, дети, не расшибите лбы. Жест получился ленивый, хозяйский, почти добродушный. Затем он степенно отошел в сторону, под другой клен, который, по-видимому, давно числился в его личной собственности, и достал из складок одежды свою трубку — понятную, надежную, испытанную временем и, вероятно, не одной войной. Он устроился так, словно собирался не наблюдать за будущим военной мощи деревни, а обдумывать устройство мироздания через дым и табак, щурясь на солнце.

Цунаде двинулся первым, как человек, который привык считать движение единственным достойным состоянием тела. Он не оглядывался — либо остальные пойдут за ним, либо останутся стоять до вечера, пока их не начнет клевать воробьи. В его походке не было ни спешки, ни сомнений: он шагал так, будто уже знал, где именно сядет, и заранее одобрял это место. Джирайя немедленно пристроился рядом, подпрыгивая на каждом втором шаге, словно земля под ним была слегка пружинистой. Он говорил без пауз, без вдохов и, казалось, без всякой необходимости в ответах.

— Слышал, слышал? — тараторил он, размахивая руками так активно, что мог бы случайно подать сигнал бедствия соседней стране. — Сам Хокаге! Я думал, нам какого-нибудь скучного джонина подсунут, с вечным лицом, как у человека, которому с утра не выдали мисо-суп.

— Это и был скучный джонин, — фыркнул Цунаде, но уголок губ предательски дернулся. — Просто с повышением.

Они дошли до другого дерева — не такого почтенного, как клен Хокаге, но вполне пригодного для временного стратегического совещания. Земля там оказалась менее выжженной, трава кое-где упрямо торчала короткими пучками, словно отказывалась признавать поражение перед солнцем. Почти одновременно они опустились на землю. Цунаде — лениво, откинувшись на ладони, вытянув ноги и уставившись куда-то поверх горизонта, будто уже оценивал будущие победы. Джирайя — с излишним энтузиазмом, плюхнувшись так, что поднял облачко пыли, которое сперва зависло в воздухе с обиженным видом, а затем медленно поплыло в сторону.

Пыль не спешила, у нее было свое расписание. Она плавно добралась и до Орочимару. Та почувствовала, как сухое тепло забиралось под воротник, как мелкие песчинки липли к коже, будто стремились стать частью ее личной биографии. Воздух стоял горячий, плотный, и даже цикады стрекотали с ленивым упорством, не желая нарушать общий порядок вещей. Хокаге под своим кленом сделал вид, что внимательно рассматривал облака — вероятно, искал среди них очертания будущих отчетов.

«Сейчас я подойду, — спокойно сказала себе Орочимару, не позволяя ни одной лишней эмоции пробиться наружу. — Просто подойду. Сяду рядом. Это нормальное действие. Так поступают нормальные люди. Они подходят и садятся. Ничего особенного».

Она поправила волосы, убирая черные пряди за спину, тщательно, почти педантично, словно от этого зависела геометрия всей сцены. Вышла из тени — солнце немедленно ударило в глаза, без предупреждения и без сочувствия. Металлическая пластина на лбу вспыхнула слепящим бликом, как сигнал для всех, кто случайно мог наблюдать за происходящим. Тепло скользнуло по коже, зацепилось за ресницы, за край воротника, за складки одежды.

Цунаде и Джирайя продолжали разговор, не замечая ее приближения или делая вид, что не замечали.

— Ну, с тобой-то все ясно, — говорил Джирайя, тыча Цунаде кулаком в плечо с дружеской бесцеремонностью, достойной будущего великого героя. — Наследник Сенджу, великий клан, первый стол в деревне, лучшие палочки для еды и, небось, двойная порция риса с детства.

Цунаде ухмыльнулся — не широко, но достаточно, чтобы стало понятно: обвинение в избранности он считал скорее комплиментом, чем упреком.

— Просто постарайся не опозориться рядом, — лениво заметил он, произнеся это тем тоном, каким обычно предупреждают, что суп горячий, но есть всё равно придётся.

Орочимару остановилась за шаг до них и некоторое время не двигалась, оценивая расстояние так внимательно, будто перед ней лежала карта минного поля. Если сесть прямо сейчас — почти плечом к плечу с Цунаде. Тогда её уже нельзя будет считать частью пейзажа. Тогда её придётся учитывать. По крайней мере, в теории, где люди ведут себя разумно.

«Подойти ближе, чем удобно. Это ошибка», — без эмоций отметила она и всё равно сделала шаг вперед, словно проверяя, существует ли предел между расчётом и упрямством.

Она опустилась на землю рядом с Цунаде аккуратно, без лишних движений, стараясь не поднять пыль, которая уже проявила склонность распространяться по знакомству. Подтянула ноги, положила руки на колени, выпрямила спину. Со стороны всё выглядело образцово: трое генинов сидели под деревом, как им велели — мирно, дисциплинированно, почти как на иллюстрации к учебнику «Юный шиноби и его досуг».

Но близость обладала вредной привычкой раскрывать детали, которые на расстоянии предпочитали не существовать. С такого расстояния становилось видно, что у Орочимару кожа слишком светлая — не просто бледная, а почти прозрачная, как бумага на просвет. А зрачки — тонкие, вытянутые, с внимательной неподвижностью существа, которое моргает не по необходимости, а по этикету.

Цунаде заметил это сразу. Сначала взгляд скользнул по ней по инерции, как скользят по незнакомой вывеске, потом внезапно зацепился, словно заусенец за рукав. Лицо почти не изменилось, но между бровями появилась короткая складка, губы на секунду сжались, будто он попробовал что-то неожиданно горькое.

Он чуть отодвинулся — движение маленькое, бытовое, как человек отодвигает чашку со слишком крепким чаем. Не резко, без всякой сцены, на полладони. Но этого оказалось достаточно, чтобы расстояние снова стало приличным.

— Эй, ты чего? — не понял Джирайя, который привык считать любое движение началом разговора.

Цунаде не нашёлся, что сказать, и потому сказал правду, только в более бытовом исполнении:

— Просто… жарко.

Он отодвинулся ещё на ладонь и вытянул ноги, как будто именно так и собирался сидеть с самого начала, а всё остальное было недоразумением.

Орочимару смотрела перед собой на утоптанную землю. На ней отпечатался след чьей-то подошвы — маленький круг с сеткой, аккуратный, будто его поставили специально для наблюдений.

«Слишком близко», — спокойно констатировала она, не меняя выражения лица.

Джирайя перевёл взгляд на Орочимару. Его глаза быстро пробежались по её лицу, задержались на зрачках. Он фыркнул — уже не от непонимания, а от внезапного интереса, как человек, обнаруживший в привычной книге неожиданную картинку.

— Ого, — сказал он, даже не пытаясь понизить голос. — Вот это глаза. Прямо как у змеи.

Произнес он это не зло, без яда, скорее с тем же живым интересом, с каким разглядывал бы на рынке редкую маску или странный амулет, который продавец клятвенно называл «древним». Но в конце фразы что-то всё-таки хлестнуло — короткий смешок, чуть громче, чем требовалось. Словно он сам удивился своей находке и поспешил разделить её с миром.

Цунаде дернул щекой. Это движение длилось меньше секунды, но было достаточно выразительным.

— Не смотри так, — буркнул он Джирайе, не глядя на него. — Невежливо.

— А что? — искренне удивился тот, даже немного обиженно. — Я комплимент сделал. В бою, наверное, полезно — противник забудет, зачем пришёл.

Он засмеялся своей же шутке, коротко, удовлетворённо, как человек, уверенный, что выдал удачную мысль.

«Нормальный разговор, — отметила Орочимару. — Они шутят. Это шутка. Нужно сказать что-нибудь».

Она чуть повернула голову к ним. Движение было медленным, выверенным, как у человека, который заранее просчитывает траекторию.

— В бою лучше, если противник вообще не успеет посмотреть, — спокойно сказала она.

Голос прозвучал тише, чем она рассчитывала. Он не дрогнул, не сломался, но растворился в воздухе быстрее, чем ей хотелось. Слова упали между ними, как маленький камешек в траву — без звона.

Джирайя уже повернулся к Цунаде, чтобы выдать следующую порцию любопытства, и фраза Орочимару муравьём пробежала по краю его внимания — почувствовалась, но не зацепилась.

— Да-да, в бою… — отмахнулся он, не дослушав, словно соглашался с чем-то абстрактным и малозначительным. — Слушай, Цунаде, а твой дед правда…

Он развернулся корпусом к Цунаде, подминая под себя одну ногу, устраиваясь удобнее, основательнее. Его спина очертила короткую, но вполне надёжную стенку между ним и Орочимару — не демонстративную, не нарочно, но ощутимую.

Она осталась чуть в стороне. Формально — в круге. Фактически — за его краем.

«Не слышит, — спокойно сказала она себе. — Нормально. Надо повторить громче или не надо».

Цунаде уже вовсю объяснял, что именно «правда» про его деда, с интонацией человека, который этот вопрос пережил столько раз, что научился отвечать без раздражения, почти автоматически. Он говорил уверенно, иногда чуть закатывая глаза, будто заранее знал, где Джирайя вставит очередное «серьёзно?» или «да ну!».

Джирайя слушал, кивая слишком энергично, смеялся не на тех местах, снова тыкал Цунаде локтем, как будто проверял, не мираж ли перед ним.

Орочимару попыталась ещё раз войти в разговор. Она дождалась паузы — короткой щели между словами — и чуть подалась вперёд, едва заметно, будто собиралась не говорить, а просто изменить положение тела. Ее пальцы слегка сжались на ткани штанов, ногти на мгновение впились в ладонь. Губы приоткрылись, она вдохнула, приготовив фразу, аккуратную, нейтральную, уместную. Солнце било в висок, воздух дрожал, голоса звучали рядом — близко, но не для неё.

— А в вашем клане… — начала она, осторожно, почти вежливо, словно стучалась в уже закрытую дверь.

Но договорить ей не дали.

— А ты вообще знаешь, сколько у нас миссий будет? — крикнул Джирайя через плечо Хокаге, не дожидаясь ни ответа Цунаде, ни завершения чужой фразы.

Он повернулся так резко, что слова Орочимару остались где-то между его локтем и воздухом. Голос его разлетелся по полигону бодро и беззастенчиво, будто вопрос был делом государственной важности.

Третий сделал вид, что оглох. Он слегка наклонил голову в сторону, как человек, который занят гораздо более серьёзным делом — например, наблюдением за формой облака, напоминающего черепаху. Трубка в его пальцах совершила неторопливый оборот, словно подтверждая: никакой срочности в этом мире не существовало.

Орочимару замолчала на середине слова. Губы ещё секунду сохраняли форму несказанной фразы, затем медленно сомкнулись.

«Позже, — подумала она. — Можно позже».

Солнце уже начинало смещаться. Свет перестал быть прямым и стал косым, скользящим, будто примерялся к вечернему положению. Тени от деревьев вытянулись по земле длинными полосами, пересекая утоптанную площадку, цепляясь за камни, за чьи-то забытые следы. Воздух немного остыл, но в нём по-прежнему держалась пыль.

С деревни донесся запах жареной лапши — густой, маслянистый — и чего-то сладкого, возможно, бобовой пасты или карамелизированных орехов. Запах был тёплый, домашний, обидно далёкий от сухой травы полигона. Живот предательски дернулся, напоминая, что завтрак оказался слишком скромным и слишком ранним.

Хокаге покрутил трубку в пальцах, словно взвешивал не табак, а решение, и наконец оторвался от своего клена. Он подошёл к ним без спешки, с той спокойной поступью, которая заранее исключала любые попытки спорить.

— На сегодня достаточно, — сказал он. — Завтра — здесь же, на рассвете. Не опаздывать.

Он произнес это без угроз, без повышения голоса. Но в интонации прозвучало то особое, оттеночное «не опаздывать», после которого у любого разумного человека исчезало всякое желание проверять, что случится в случае обратного.

Джирайя вскочил сразу, как будто всё это время сидел на пружине.

— На рассвете, так на рассвете! — весело заявил он, словно речь шла о приглашении на праздник, а не о раннем подъёме.

Пыль взметнулась вокруг его ног, недовольно закрутилась и снова опала.

Цунаде поднялся медленнее. Он стряхнул пыль с штанов, провёл ладонью по колену, проверил, не зацепилась ли где сухая трава.

— Если кто-то опоздает, — заметил он будто между прочим, — я не собираюсь его ждать.

Слова прозвучали спокойно, но взгляд его был направлен вперёд, мимо Орочимару, словно она стояла не совсем в поле его расчётов.

Она поднялась последней. Движение было ровным, без спешки. Пыль осыпалась с колен мягкой серой вуалью. Тени от деревьев легли на её плечи узкими полосами. Она на секунду задержалась, расправляя складку на рукаве, и посмотрела туда же, куда смотрел Цунаде — вперёд, в сторону выхода с полигона, где уже начиналась тропа к деревне.

Они втроём двинулись к выходу с полигона с той неловкой синхронностью, которая возникает у людей, ещё не привыкших идти вместе, но уже обязанных это делать. Первым шёл Джирайя — чуть впереди, чуть шире шагая и заметно громче всех, словно боялся, что тишина может подкрасться и застать его врасплох. Он болтал без остановки, перескакивая с темы на тему с ловкостью акробата: то вспоминал, как кто-то на прошлом задании перепутал печати, то строил предположения о будущих подвигах, которые, по его мнению, уже начинали нервничать в ожидании.

Чуть левее, на полкорпуса позади, двигался Цунаде. Он отвечал односложными фразами — «ага», «ну», «вряд ли» — и эти ответы падали в разговор, как редкие камешки в быстрый поток. Его шаг был ровным, размеренным, будто он заранее рассчитывал расстояние до каждой следующей плиты на дороге.

Орочимару шла с правого края, чуть сзади. Расстояние между ними было незначительным, но достаточным, чтобы со стороны их можно было принять за двух человек и третьего, случайно примкнувшего к процессии — как прохожего, который на секунду попал в чужую тень.

По мере приближения к деревне заговорили привычные звуки. Где-то хлопнула дверь — коротко, с деревянным эхом. Чей-то голос протянул цену товара с таким выражением, будто продавал не редьку, а древний артефакт. На другом конце улицы кто-то сердито ругался на собаку, а собака, судя по лаю, не считала обвинения убедительными. Воздух стал гуще, насыщеннее. Запах жареного постепенно растворился, уступая место смеси дыма, кислой капусты, влажного камня и человеческой жизни, которая кипела без всякого стеснения.

На перекрёстке дорога разделилась. Влево — к кварталу, где дома были крупнее, крыши аккуратнее, дворы шире. За воротами там прятались ухоженные деревья, а сами ворота стояли ровно, словно их выпрямили перед проверкой. Вправо — к более скромным улочкам, где бельё сушилось прямо над головой прохожих, а разговоры соседей свободно перелетали с одного окна в другое.

Цунаде, не задумываясь, свернул влево. Это движение вышло естественным, почти автоматическим, будто его тело давно знало дорогу лучше, чем разум. Его спина выпрямилась ещё больше, когда впереди показались знакомые ворота с символом клана. Знак на дереве выглядел свежим, чётким, как печать на важном документе.

Джирайя остановился на секунду, посмотрел в ту сторону и чуть вздёрнул губу.

— Ладно, наследник, — сказал он. — Не зазнавайся. Завтра увидимся.

— Если не проспишь, — ответил Цунаде, не оборачиваясь.

Они обменялись короткими ухмылками — быстрыми, почти мальчишескими. Затем Цунаде ушёл дальше, за высокий забор. Там шум деревни становился тише и как будто культурнее: голоса звучали приглушённо, шаги — мягче, даже ветер шуршал аккуратнее.

Джирайя почесал затылок, огляделся, словно выбирал направление не по необходимости, а по настроению, и направился вправо — в сторону шумной, тесной улицы. Энергия из него не выходила, она просто сменила направление. Теперь он размахивал руками уже для новых слушателей и что-то кричал знакомым на другом конце переулка. Кто-то ответил ему смехом.

Орочимару осталась на перекрёстке на мгновение. Люди обходили её, не задерживая взгляда. Тени от крыш легли на камни неровными пятнами.

Её путь лежал туда, где дома были старше и тише. Там деревянные стены потемнели от времени, окна смотрели на улицу без любопытства, а ступени перед дверями были стерты десятками лет шагов. Камни под ногами становились более неровными, запахи — менее яркими. Шум деревни постепенно распадался на отдельные звуки, а затем и вовсе отставал, оставляя только размеренный стук собственных шагов по старой, терпеливой улице.

Чем дальше она уходила от центральных улиц, тем заметнее становилось, что деревня умеет уставать. Крики редели, словно их кто-то аккуратно убавлял. Запахи больше не спорили друг с другом — ни жареного масла, ни квашеной капусты, ни дыма, только лёгкая сырость и древесная тень. Там, где жила Орочимару, ветки деревьев свешивались через заборы, как усталые руки, которым надоело держаться прямо. На стенах домов местами шелушилась краска, отваливаясь тонкими лепестками, будто сама стена линяла. Тропинка под ногами была слишком ровной — её давно никто не перекапывал и не ремонтировал. Она просто существовала, как привычка.

Дом её клана стоял чуть в стороне, не прячась и не выставляясь напоказ. Слишком большой для одного человека. Широкое крыльцо тянулось вперёд, тяжёлая дверь выглядела так, будто помнила времена, когда её открывали чаще. Два пустых окна на втором этаже смотрели вниз, как уставшие глаза, которые давно перестали ждать возвращения. Табличка у входа потускнела, и символ клана едва различался — его не обновляли.

Орочимару поднялась по ступенькам, привычно минуя ту, которая скрипела. Нога даже не замедлилась — тело помнило, где надо перенести вес чуть правее.

В прихожей пахло пылью и старыми свитками — сухой, терпкий запах бумаги, которая впитала годы. Она сняла сандалии, аккуратно поставила их ровно, носками к выходу, хотя рядом не стояло ни одной пары. Сняла протектор и положила на узкую полочку. Металл тихо звякнул — коротко, сдержанно, как если бы извинялся за звук.

В комнате, где она жила, всё стояло на своих местах: низкий стол с ровной поверхностью, свернутый футон у стены, сундук с одеждой, который давно следовало заменить — крышка у него чуть перекосилась, но держалась из упрямства. На полках лежали аккуратно сложенные свитки, выстроенные по размеру. Ничего лишнего. Ничего нового.

Она села на футон, подтянула ноги и только тогда позволила себе выдохнуть глубже. Воздух вышел из лёгких медленно, без звука. Тишина в доме была не такой, как на полигоне. Там она рвалась криками птиц, треском веток, командами и смехом. Здесь тишина лежала ровно и плотно, как одеяло, под которое никто не заглядывал.

На колене обнаружилась маленькая прореха — утром зацепила о камень, когда спускалась по тропинке. Ткань разошлась аккуратным треугольником. Она подняла штанину, внимательно рассмотрела дырку, провела пальцем по краю.

«Заделать», — решила она без колебаний.

Сундук выдал ей иголку и моток ниток после короткого скрипа крышки. Орочимару села ближе к свету, который падал из окна узкой полосой. Вдевала нитку в иголку спокойно и точно, с той же методичностью, с какой утром бросала кунаи в мишень. Палец лишь дважды скользнул мимо ушка, но кровь не выступила — кожа осталась целой, будто и она не хотела добавлять ничего лишнего.

Она наклонилась, поджала ноги по-турецки и принялась за шов. Ткань лежала на колене ровно, послушно.

Игла аккуратно прокалывала материал. Вверх — вниз. Вверх — вниз. Нить затягивалась тонкой линией, соединяя края так, словно разрыва и не существовало.

Перед глазами вдруг всплыла короткая складка между бровями Цунаде. Едва заметная. Почти незаметная, если не смотреть внимательно. Она потянула нить чуть сильнее, чем требовалось, и ткань собралась в крошечную морщинку. Игла замерла в воздухе на долю секунды. Затем снова пошла вниз.

«Брезгливость», — констатировала она так же спокойно, как если бы определяла сорт бумаги или плотность ткани.

Игла дернулась сильнее, чем следовало, и потянула ткань в сторону. Край прорехи едва заметно перекосился. Орочимару остановилась, выдохнула через нос и аккуратно выровняла стежок, подцепив нить ногтем и подтянув её обратно.

«Ему неприятно. Близко. Глаза. Лицо. Вся я», — разложила она по пунктам, без интонаций, без добавочных слов.

Игла вошла в ткань снова — ровно, под тем же углом.

В памяти всплыл голос Джирайи: «Вот это глаза». И тот смешок — чуть громче, чем нужно. Смешок не злой, но и не осторожный.

«Ему смешно. Это легче, чем молчать», — отметила она.

Никаких выводов о мире в целом из этого не следовало. Мир оставался большим и равнодушным. Речь шла только о сегодняшнем дне, о полигоне, о трёх фигурах под деревом.

Она стянула ткань плотнее, чем в предыдущем стежке, чтобы шов вышел крепче. Нить натянулась тонкой прямой линией.

«Ошибка была в расстоянии, — подумала Орочимару. — Надо было сесть дальше. Тогда он бы не увидел так близко».

Нитка вдруг запуталась в складке ткани. Она терпеливо расправила её, аккуратно вращая иглу двумя пальцами, пока петля не разошлась.

«Но если сидеть дальше, — продолжила она, — они будут говорить только друг с другом. И так. И так тоже плохо».

Очередной стежок лёг на место.

Игла шла по ткани ровно, размеренно. Вверх — вниз. Вверх — вниз. А внутри всё не спешило складываться в аккуратный вывод, как нити в ровную линию. Мысли не подчинялись той же логике, что ткань.

«Завтра тренировка, — напомнила себе Орочимару. — В бою расстояние другое. Там полезно быть близко. Там мои глаза — просто глаза. Или оружие. Это понятнее».

Она сделала последний стежок, аккуратно закрепила нитку узлом и откусила её зубами. Кончик нити щекотно скользнул по губам.

Прорехи больше не было.

Орочимару провела пальцем по шву. Он получился чуть грубее заводского, едва заметно выпирал, если знать, где искать, но держался крепко.

«Стало лучше, — без радости отметила она. — По крайней мере, не видно».

Снаружи прошелестел ветер, шевельнув ветку у окна. Листья тихо задели раму. Где-то во дворе коротко скрипнули доски — сухо, привычно. Дом жил своей тихой жизнью, не спрашивая её мнения.

Она развернула футон до конца, легла на него боком, поджала колени к груди и накрылась тонким одеялом. Ткань оказалась прохладной и лёгкой, как будто не спешила принимать на себя чужое тепло. Под щекой мягко шуршал мат, пахнувший рисовой соломой и временем.

В темноте потолок выглядел спокойно и безразлично. Доски шли ровными линиями, ни одна не провисала, ни одна не треснула. Потолок ничего не требовал и ничего не предлагал — просто находился над ней, выполняя свою работу без участия.

«Команда есть, — подытожила Орочимару. — Поддержки нет. Значит, пока — как раньше».

Мысль легла ровно, без драматизма и без горечи. Она не требовала вздоха. Это был факт. Такой же, как выжженные пятна на земле полигона или складка между бровями, которую она успела заметить.

Одеяло чуть съехало, она подтянула его к подбородку. В доме было тихо, но тишина не давила. Она лежала поверх всего — плотная, ровная.

Она закрыла глаза.

Под закрытыми веками ещё какое-то время держался свет — остаточный, солнечный. Потом он стал темнее. И где-то в глубине, под неровными швами сегодняшнего дня, под недосказанными фразами и смешком, оставалась маленькая, почти незаметная пружина: «Завтра можно попробовать иначе».

Пружина едва ощутимо шевельнулась — не громко, не решительно. Почти тайком.

И тут же прикрылась сверху привычной осторожностью. Осторожность легла плотным слоем, чуть толще, чем утром. Процентов на пять.

Дом тихо дышал вокруг. Где-то в глубине стены щёлкнуло дерево, перестраиваясь на ночную прохладу. Ветер осторожно тронул ставни. В деревне гасли огни — один за другим, как если бы кто-то медленно закрывал глаза.

А на полигоне № 3 пыль снова оседала на ямы от кунаев, заполняя их мягким серым слоем. Земля остывала, выравнивая следы сегодняшнего дня, и готовилась к завтрашнему рассвету, когда трое генинов снова выйдут на утоптанную площадку — уже не просто как случайно собранные имена, а как команда, которая пока ещё совсем на это не походила