Змий из 70х

Пробуждение напоминало мучительное всплытие со дна заросшего водорослями пруда. Сначала вернулся слух. В тишине раздавалось ритмичное, назойливое тиканье — так стучали старые механические будильники, которые бывшая жена когда-то скупала на блошиных рынках ради винтажной эстетики. Затем пришло осязание. Вместо привычного шелка простыней кожа ощутила плотную, чуть грубоватую ткань, пахнущую стиральным порошком с неуловимой ноткой лаванды.

Разлепить веки удалось с огромным трудом. Головная боль пульсировала в висках, словно кто-то методично вбивал туда хирургические гвозди без анестезии.

Последнее воспоминание из прошлой жизни — визг тормозов на Садовом кольце, ослепительный свет фар встречного грузовика и совершенно идиотская мысль о недопитом коллекционном виски. Блестящий хирург, светило частной медицины, человек, способный послать к черту министра за глупые советы в операционной, закончил свой путь в груде искореженного металла.

Но почему тогда бьется сердце? И где, черт возьми, находится это тело?

Ступни коснулись гладкого, натертого мастикой паркета, уложенного «елочкой», и по коже пробежала легкая дрожь от утренней прохлады. Комната совершенно не походила на роскошный пентхаус. Высоченные потолки с лепниной, тяжелые портьеры вишневого цвета, массивный дубовый шкаф. На прикроватной тумбочке надрывался тот самый будильник марки «Слава», а на спинке стула небрежно висел пиджак, крой которого заставил бы современного портного схватиться за сердце.

Шаг к окну дался нелегко — голова предательски кружилась. Из-под неплотно задернутых штор пробивался свет. Резкий рывок ткани — и в лицо ударило яркое весеннее солнце, а в нос ворвался густой, одуряющий запах цветущей сирени.

За стеклом не было привычных стеклянных высоток и пробок. По широкому проспекту неспешно катили пузатые троллейбусы, «Волги» с оленями на капотах и юркие «Москвичи». На противоположной стороне улицы между двумя колоннами сталинского ампира алел огромный кумачовый плакат: «Планы партии — в жизнь!».

— Занятно, — хрипло сорвалось с губ, и собственная интонация показалась чужой. Голос звучал глубже, бархатистее.

Поиски ванной привели к массивной белой двери с латунной ручкой. Внутри пахло хвойным мылом и сыростью. Над фаянсовой раковиной висело зеркало в простой деревянной раме. Взгляд поднялся к отражению... и замер.

Оттуда смотрел совершенно незнакомый человек.

Вместо привычной легкой седины и усталых морщин сорокапятилетнего циника, зеркало отражало молодого мужчину пугающей, почти журнальной красоты. Высокие скулы, волевой подбородок, чуть насмешливый изгиб губ. Густые волосы цвета чистейшей платины слегка растрепались после сна. Но главное — глаза. Радужка отливала глубоким, мистическим фиалковым цветом. Такая мутация встречалась один раз на миллион.

Длинные, изящные пальцы коснулись лица. Пальцы виртуозного хирурга. Кожа без единого шрама.

— Ну здравствуй, красавчик, — губы тронула усмешка. — Кажется, мы теперь в одной лодке. Вопрос только в том, в каком мы году и как тебя зовут.

Ответы нашлись быстро. На письменном столе в гостиной, рядом со стопкой медицинских журналов, лежал серый паспорт с гербом Советского Союза.

«Змиенко Альфонсо Исаевич. Год рождения: тысяча девятьсот сороковой. Место рождения: Мадрид, Испания».

Громкий, искренний смех разорвал тишину квартиры. Альфонсо. Надо же было так назвать ребенка в Советском Союзе. Впрочем, место рождения и отчество намекали на весьма нетривиальную биографию. Пазл начал складываться. Судя по роскошной обстановке квартиры в центре Москвы, папаша Исай был птицей высокого полета — скорее всего, дипломатом или разведчиком, работавшим под прикрытием. А матушка, подарившая эту экзотическую внешность, явно не стояла у станка.

Рядом с паспортом обнаружился отрывной календарь. На листочке крупно значилось: «Пятнадцатое мая. Тысяча девятьсот семидесятый год».

— Семидесятый, значит, — пальцы перелистнули страницы медицинской карты, лежавшей неподалеку. — Расцвет застоя. Антибиотиков нормальных нет, про ультразвук можно забыть, томограф звучит как заклинание. Идеальные условия для работы.

Паника? Нет, паника — удел слабых. В прошлой жизни смерть не раз отступала перед его скальпелем. Риск был привычной средой обитания. И если судьба решила подкинуть такую изящную шутку — переселить гениального врача в тело заморского принца в советских реалиях, — игра пойдет по его правилам.

На кухне обнаружилась турка, банка вполне сносного на вид кофе из спецпайка и механическая кофемолка. Пока ручка перемалывала зерна, в голове начали всплывать обрывки чужой памяти. Не как фильм, а как яркие вспышки.

Первая Градская больница. Белые коридоры. Должность — старший ординатор хирургического отделения. Главврач — тучный номенклатурщик, вызывающий лишь презрение. Операционная медсестра Тамара, суровая, но втайне влюбленная в этот заграничный лоск.

Горячий, горький напиток окончательно прояснил мысли.

— Что ж, товарищ Змиенко, — взгляд скользнул в окно на просыпающуюся столицу. — Пора идти лечить строителей коммунизма.

Процесс одевания не занял много времени, хотя гардеробу позавидовал бы любой московский фарцовщик. Идеально белая сорочка, темно-синие брюки со строгими стрелками и легкий светлый пиджак. Галстук, кожаный портфель, куда отправились фонендоскоп и пара медицинских журналов на английском языке.

На улице весна брала свое. Прозрачный, свежий воздух без привычного столичного смога пьянил. Мимо спешили люди: женщины в крепдешиновых платьях, мужчины в мешковатых костюмах. По тротуару летящей походкой шел человек, вслед которому постоянно оборачивались девушки. Фиалковые глаза и внешность кинозвезды работали безотказно.

Зеленоглазая «Волга» притормозила у обочины. Водитель в кепке хмуро посмотрел на щеголеватого пассажира.

— В Первую Градскую, шеф.

Портфель небрежно опустился на колени поверх дерматинового сиденья.

— Захворал, что ли? — буркнул таксист, выруливая в поток.

— Трудиться еду. Спасать человечество от последствий его собственной глупости.

Таксист хмыкнул, но промолчал. Всю дорогу за окном мелькала удивительно чистая, просторная и какая-то наивная Москва. Никакой навязчивой рекламы, только лозунги и афиши кинотеатров. Очереди у бочек с квасом, автоматы с газированной водой, где все пили из одного граненого стакана. С точки зрения эпидемиологии — кошмар, с точки зрения атмосферы — бесценно.

Больница встретила привычным симфоническим гулом: звон стерилизаторов, шарканье больничных тапочек, запах хлорки, мастики и эфира. Этот язык был понятен лучше всего на свете.

В гардеробе путь преградила баба Нюра — бессменная хранительница пальто и плащей.

— Ой, Альфонсо Исаевич, касатик! — всплеснула руками старушка, забирая пиджак. — А ты сегодня прям как с картинки! Жениться, что ли, надумал?

— Только на вас, Нюра, — ослепительная улыбка тронула губы хирурга, пока руки привычно накидывали выглаженный белый халат поверх сорочки. — Как только ваш дед Степан даст развод, сразу в ЗАГС.

Старушка зарделась, довольно посмеиваясь. Халат остался расстегнутым на верхние пуговицы — мелкое нарушение формы, которое благодаря статусу и внешности всегда сходило с рук.

Ординаторская хирургического отделения располагалась на третьем этаже. Дверь поддалась легко, впуская в прокуренную комнату.

Внутри находились двое. Петр Сергеевич, парторг отделения и по совместительству посредственный хирург, увлеченно мусолил кончик химического карандаша над кипой бумаг. В кресле у окна дремал дежурант Слава с темными кругами под глазами.

— Змиенко, — недовольно проворчал парторг, не поднимая головы. — Опять опаздываете на утреннюю пятиминутку. Заведующий уже рвал и метал. Ваше буржуазное происхождение не дает права плевать на трудовую дисциплину советского врача.

Портфель мягко опустился на стол. Взгляд с интересом остановился на парторге. В прошлой жизни таких специалистов увольняли в первый же день испытательного срока.

— Петр Сергеевич, дорогой вы мой человек, — голос звучал мягко, как бархат, но в нем отчетливо звенел металл. — Если бы я присутствовал на каждой вашей пятиминутке, слушая, как вы переливаете из пустого в порожнее про соцсоревнования, кто бы тогда оперировал ваши «нетипичные случаи», которые вы так технично скидываете на меня каждую неделю?

Лицо парторга пошло красными пятнами. Воздух со свистом втянулся в легкие для гневной тирады про моральный облик, но дверь ординаторской резко распахнулась.

На пороге стояла Тамара Петровна, старшая медсестра. Суровая, строгая, затянутая в накрахмаленный халат так туго, будто носила под ним рыцарские доспехи.

— Змиенко, в приемный покой. Срочно, — коротко бросила она, игнорируя парторга.

Вся леность слетела в долю секунды. Спина выпрямилась, движения стали резкими и точными.

— Что у нас, Томочка?

— Скорая привезла. Мужчина, пятьдесят лет. Острый живот. Подозревают прободную язву, но давление падает слишком быстро. Заведующий требует вас.

— Иду.

Широкий шаг по коридору заставлял Тамару почти бежать следом.

— Что еще? — вопрос прозвучал на ходу. — Анамнез?

— Жена говорит, вчера много пил на юбилее начальника цеха. Утром рвота, резкая боль под ребрами. Дали спазмолитики, не помогло. Скорая колола наркотические обезболивающие, без эффекта.

— Обезболивать острый живот до постановки диагноза, — сквозь зубы процедил Альфонсо. — Великолепно. Обожаю нашу службу спасения.

В приемном покое творился привычный бедлам. На каталке корчился тучный мужчина с серым, покрытым испариной лицом. Рядом суетился заведующий отделением, Николай Иванович — врач старой школы, хороший теоретик, но давно потерявший хватку за столом хирурга.

— А, Змиенко! Наконец-то, — Николай Иванович нервно вытер лоб платком. — Классическая прободная. Готовьте к экстренной резекции желудка. Я сам ассистировать буду.

Фиалковые глаза сузились, сканируя пациента. В прошлой жизни больного бы уже загнали на томограф и взяли развернутые анализы крови. Здесь в арсенале оставались только глаза, уши и руки.

Дыхание поверхностное, частое. Лицо серое, но губы отливают синюшным оттенком.

— Расстегните рубашку, — прозвучала короткая команда.

— Зачем? На стол надо, живот доскообразный! — возмутился заведующий.

— Рубашку, — тон не терпел возражений.

Тамара Петровна, повинуясь выработанному рефлексу, мигом расстегнула пуговицы. Длинные пальцы легли на пульс пациента, пока взгляд всматривался в набухшие вены на шее. Затем фонендоскоп коснулся не живота, а грудной клетки.

Тишина в приемном покое стала звенящей. Осмотр длился секунд тридцать.

— Никакой резекции не будет, Николай Иванович, — хирург выпрямился, сдергивая фонендоскоп с шеи.

— С ума сошли, Змиенко?! Животы — наша епархия! Симптом воспаления брюшины налицо!

— Это отраженная боль, — последовал спокойный ответ. — Тоны сердца глухие, как в танке, шейные вены раздуты, а пульс нитевидный и парадоксальный. На вдохе исчезает. Это не язва. Это тампонада сердца. Скорее всего, инфаркт с разрывом стенки и кровотечением в околосердечную сумку.

Заведующий замер. В семидесятом году поставить такой диагноз без снимков и кардиограммы в условиях приемного покоя считалось высшим пилотажем, граничащим с шаманством.

— Вы… уверены? — пролепетал он, теряя весь номенклатурный апломб.

— Уверен. Тамара, немедленно каталку в реанимацию. Зовите кардиологов и готовьте набор для пункции. Длинную иглу, шприц на пятьдесят кубиков. Живо!

Механизм завертелся. В крови бурлил адреналин — самый сильный наркотик в мире. Неважно, какой на дворе год, как звучит новое имя и почему произошел этот перенос во времени. Пока бьется сердце пациента, хирург остается богом в белом халате.

В реанимации прибежавшим кардиологам не дали даже раскрыть рот. Грудь пациента пожелтела от йода. Пальцы нащупали мечевидный отросток.

— Местную новокаином, — прозвучало требование. — Иглу.

Длинная игла уверенно вошла под углом, направляясь к левому плечу пациента. Поршень шприца потянулся назад. Секунда, две, три… В колбу хлынула темная, густая кровь. Пациент на столе резко выдохнул, напряжение на его лице начало спадать.

— Получили, — тихий голос констатировал факт, пока шприц выкачивал жидкость. — Давление?

— Поднимается, Альфонсо Исаевич! — голос медсестры дрожал от восторга. — Сто на шестьдесят. Тоны сердца стали громче.

Окровавленный шприц перекочевал в руки онемевшего кардиолога.

— Пациент ваш, коллеги. Стабилизируйте и решайте, что делать с инфарктом. Смерть от прободной язвы отменяется.

Стянутые перчатки полетели в эмалированный таз. В коридоре стоял бледный Николай Иванович.

— Исаевич… — тихо начал заведующий. — Как ты понял?

Манжеты белоснежной сорочки под халатом легли безупречно ровно. На губах заиграла та самая фирменная, слегка насмешливая улыбка заморского принца.

— Интуиция, Николай Иванович. И немного испанской магии. Пойду, пожалуй, выпью чаю. А то от советского адреналина ужасно сохнет в горле.

Ординаторская встретила благословенной тишиной. Парторг Петр Сергеевич куда-то испарился — видимо, побежал строчить докладную или просто решил не попадаться на глаза после триумфа «буржуазного элемента».

Чайник на маленькой электрической плитке уютно сипел, пуская в потолок тонкую струйку пара. В шкафчике нашлась початая пачка индийского чая «со слоном» — настоящая роскошь по нынешним меркам, явно чья-то благодарность прошлому владельцу тела.

Стекло негромко звякнуло о мельхиор подстаканника. Горячий, обжигающе крепкий напиток приятно согрел горло, смывая горьковатый привкус адреналина и больничной суеты. Нужно было выдохнуть и разложить мысли по полочкам. Советская медицина семидесятых оказалась суровой реальностью, где выживание пациента зависело не от умных машин, а исключительно от чутья и твердости рук хирурга. Идеальный вызов для того, кто привык считать себя лучшим.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Тамара Петровна. Строгая броня ее накрахмаленного халата словно слегка помялась, а во взгляде, обычно суровом и непреклонном, читалось нечто похожее на благоговение.

— Альфонсо Исаевич... — начала медсестра, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Николай Иванович там в кабинете валерьянку пьет. Говорит, вы колдун.

Губы тронула легкая, снисходительная усмешка. Фиалковые глаза хитро прищурились сквозь пар от чайного стакана.

— Скажите ему, Томочка, что колдовство — это по части мракобесов и цыганок на вокзале. А у нас тут чистая наука и немного анатомической удачи.

Тамара подошла ближе, машинально поправляя и без того идеальную стопку историй болезней на столе.

— Как вы узнали про сердце? Ведь живот доскообразный был, классика язвенного прободения!

Длинные пальцы виртуозно крутанули химический карандаш, словно барабанную палочку.

— Пациенты и их родственники часто ошибаются, Тамара Петровна. А вот пульс и вены на шее не врут никогда. Кстати, о прекрасном... Вы сегодня совершенно ослепительны. Этот строгий медицинский чепец невероятно подчеркивает цвет ваших глаз.

Щеки старшей медсестры мгновенно залил густой, девичий румянец. Вся партийная строгость улетучилась, уступив место смущенной женственности. Перед этим заморским обаянием пасовали даже самые стойкие комсомолки.

— Скажете тоже, Альфонсо Исаевич! Засмущаете старую работницу, — она махнула рукой, пряча улыбку.

— Какие ваши годы, королева? — бархатный голос обволакивал, заставляя забыть о субординации. — Лучше скажите, что у нас сегодня по плану в отделении? Нужно же мне знать, с какими ветряными мельницами предстоит сражаться до вечера.

Медсестра с усилием вернулась в рабочее русло, хотя румянец никуда не делся.

— Обход через двадцать минут. В третьей палате тот самый цеховик, Смирнов. Требует выписать, буянит, грозится жалобами в горком партии. А в пятой — девочка, студентка из текстильного. Аппендицит с перитонитом. Температурит третьи сутки, бредит.

Брови сошлись на переносице. Игривый тон исчез без следа, уступив место холодной сосредоточенности профессионала.

— Студентка? Что колем?

— Пенициллин, как положено по инструкции. Но толку мало.

— Разумеется, мало. Флора уже давно резистентна, — вырвалось само собой словечко из будущего, но Тамара лишь удивленно моргнула, не переспрашивая. — Ладно, разберемся. А цеховик пусть ждет. Горком подождет тем более.

Остатки чая исчезли в один глоток. Белый халат эффектно взметнулся, когда хирург стремительно поднялся из-за стола.

Светлый коридор хирургии жил своей размеренной жизнью. Специфический запах кварца смешивался с ароматом манной каши, доносившимся из буфета.

Третья палата встретила духотой и недовольным бурчанием. На койке у окна, обложившись свежими номерами газеты «Правда», восседал тучный мужчина с багровым лицом — тот самый теневой делец советского разлива, привыкший решать любые вопросы дефицитным коньяком и связями.

— Змиенко! Наконец-то! — рявкнул пациент, отбрасывая прессу. — Выписывай меня! У меня план горит, поставки стоят, а я тут на казенных харчах бока отлеживаю!

Шаги прозвучали мягко, но веско. Взгляд необычных глаз придавил цеховика к подушке похлеще свинцовой плиты.

— План у вас, гражданин Смирнов, может, и горит, — голос звучал обманчиво ласково. — А вот швы на вашем желчном пузыре еще даже не думали срастаться. Если я вас сейчас выпишу, вы до своего цеха не доедете — разойдетесь по швам прямо на заднем сиденье такси. И тогда план будет гореть уже у патологоанатома.

Смирнов поперхнулся воздухом, багровея еще сильнее.

— Да ты знаешь, кому я звонить буду?! Я тебя в порошок сотру!

— Звоните хоть генеральному секретарю, — изящные пальцы хладнокровно легли на запястье пациента, проверяя пульс. — Но пока вы находитесь в моем отделении, вы будете лежать, кушать протертые супчики и слушать радио «Маяк». Иначе я лично привяжу вас к кровати бинтами. Вопросы имеются?

Цеховик сдулся, словно проколотый воздушный шар. С этим заморским пижоном привычные методы запугивания не работали от слова совсем. В спокойном тоне врача читалась такая абсолютная власть над ситуацией, что спорить резко расхотелось.

— Вот и славно, — ослепительная улыбка вновь вернулась на лицо. — Завтра посмотрим повязку. Отдыхайте.

Следующей была пятая палата. Здесь пахло настоящей, тяжелой болезнью — тревожно и кисло. На дальней койке лежала худенькая девушка. Бледная кожа сливалась с казенной наволочкой, разметавшиеся русые волосы намокли от пота.

Шаг замедлился. Вся бравада, ирония и маска трикстера остались за порогом. Здесь не было места шуткам.

Пальцы бережно, почти невесомо коснулись горячего лба. Девушка приоткрыла мутные, лихорадочно блестящие глаза.

— Доктор... мне так холодно, — прошептала она потрескавшимися губами.

Взгляд скользнул по температурному листу, закрепленному в изножье кровати. Тридцать девять и восемь. Пенициллин не работает, сепсис набирает обороты, пожирая молодой организм. В двадцать первом веке ее бы уже заливали мощнейшими антибиотиками широкого спектра. Здесь оставалось уповать на чудо. Или на наглость.

— Томочка, — голос прозвучал тихо, но с такой сталью, что старшая медсестра мгновенно вытянулась по струнке. — Мне нужен импортный антибиотик. Тот самый, из резерва главврача, что привезли по спецраспределению для номенклатуры.

Тамара побледнела так, что стала похожа на свой собственный халат.

— Альфонсо Исаевич... Да за это под суд отдадут! Ключи у главного в сейфе, выдают только по звонку сверху!

Фиалковые глаза неотрывно смотрели на бледное лицо студентки, пока в голове стремительно созревал план — дерзкий, незаконный и абсолютно в духе лучшего афериста.

— Суд — это потом. А пока, Тамара Петровна, найдите мне чистый спирт, коробку самых лучших конфет, какие есть в заначках отделения, и узнайте, на месте ли заведующий аптекой. Кажется, пришло время немного поиграть в дипломатию и вспомнить папины гены.

Тамара Петровна вернулась невероятно быстро. На дне глубокого кармана ее халата призывно звякнуло стекло, а в руках обнаружилась чуть помятая, но совершенно нетронутая коробка конфет «Грильяж». Для больничных реалий семидесятого года — валюта, по силе равная золотому запасу страны.

— Заведующая аптекой на месте, — шепотом доложила старшая медсестра, нервно оглядываясь на дверь ординаторской. — Маргарита Львовна сегодня не в духе. У нее с утра комиссия из горздрава кровь пила по поводу перерасхода марли.

— Идеально. Женщина в состоянии стресса нуждается в утешении, а не в протоколах, — коробка конфет изящно перекочевала в руки хирурга. — Ждите здесь, Томочка. И приготовьте систему для капельницы. Как только я вернусь, будем спасать нашу текстильщицу.

Путь на первый этаж, в святая святых больничного снабжения, занял ровно две минуты. Тяжелая дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» поддалась с тихим скрипом.

Внутри царил полумрак, густо пахнущий камфорой, сушеными травами и какой-то химической кислятиной. За массивным дубовым барьером возвышалась Маргарита Львовна — дама монументальная, с непреклонным профилем римского патриция и сложной, залакированной до каменного состояния прической на голове. Она сурово сводила дебет с кредитом в толстой амбарной книге, яростно щелкая костяшками деревянных счетов.

— Маргарита Львовна, царица фармакологии и владычица пилюль, — бархатный голос разорвал скрип счетов. — Мое почтение вашей невероятной работоспособности.

Заведующая подняла взгляд поверх роговых очков. Суровые морщины вокруг рта стали еще глубже.

— Змиенко, идите лесом со своими комплиментами, — отрезала она, хотя в голосе не было настоящей злости. — У меня недостача по спирту и избыток по аспирину. Что надо? Плановая выдача медикаментов была вчера.

Вместо ответа на стойку плавно легла коробка «Грильяжа», а следом за ней, с приятным глухим стуком, приземлился пузатый флакон чистейшего медицинского ректификата, добытый верной Тамарой.

Брови Маргариты Львовны поползли вверх, угрожая разрушить лаковую конструкцию на голове.

— Это что за фокусы, Альфонсо Исаевич? Решили меня подкупить больничным же спиртом?

— Ни в коем случае, душа моя, — локти вальяжно оперлись о барьер, а расстояние между лицами сократилось до интимного шепота. — Это скромная компенсация за те нервы, которые вам сегодня вытрепали бюрократы. Вы — сердце этой больницы. Если сердце остановится от стресса, мы тут все вымрем от дизентерии. А спирт… спирт пойдет на покрытие той самой недостачи, чтобы комиссия подавилась своими отчетами.

Грозная аптекарша невольно сглотнула. Заморский шарм, помноженный на абсолютную уверенность и дерзость, действовал безотказно. Фиалковые глаза смотрели прямо в душу, обещая защиту и понимание.

— И что вы хотите взамен, искуситель? — голос женщины дрогнул, потеряв командирские нотки.

— Сущую мелочь. Две ампулы того самого французского чуда, что привезли на прошлой неделе для спецпалаты. Цефалоспорин.

Монументальная дама отшатнулась, прижав руки к объемной груди.

— С ума сошли! Это неприкосновенный запас! Если главврач узнает, меня уволят по волчьему билету, а вас сошлют в Сибирь гланды вырезать!

— Не узнает, — пальцы мягко накрыли ее подрагивающую руку. Движение было успокаивающим, гипнотическим. — Маргарита Львовна, наверху в пятой палате сгорает девчонка. Девятнадцать лет. У нее вся жизнь впереди, первая любовь, танцы, диплом. А пенициллин не берет. Если я ее потеряю, это будет на моей совести. Но если вы мне не поможете — это будет и на вашей.

В повисшей тишине отчетливо тикали настенные часы. Лицо заведующей аптекой пошло красными пятнами. Она посмотрела на ровные, спокойные глаза хирурга, затем на коробку конфет. Тяжело вздохнула, словно прощаясь с партийной карьерой.

— Дьявол вы, Змиенко. Самый настоящий испанский дьявол, — пробормотала она, выдвигая нижний ящик стола. Зазвенели ключи. — Оформлю как бой тары. Скажу, что уборщица шваброй зацепила. Но если это всплывет…

— Я лично вырежу уборщице аппендицит. В качестве компенсации, — ослепительная улыбка вновь заиграла на губах.

Спустя минуту две крошечные стеклянные ампулы с заветным порошком жгли ладонь через ткань кармана. Победа. Маленькая, грязная, незаконная победа над системой, которая стоила целой человеческой жизни.

Возвращение в отделение напоминало стремительный марш-бросок. В пятой палате пахло угасанием. Девушка металась в лихорадке, сбив казенное одеяло. Дыхание со свистом вырывалось из пересохших губ.

Тамара Петровна уже стояла наготове со жгутом и системой. Увидев флаконы, она лишь молча перекрестилась — совершенно не по-советски, искренне и истово.

Процесс пошел с механической точностью. Ловкие пальцы вскрыли ампулу, развели порошок физраствором. Набрать в шприц, выпустить тонкую струйку в воздух.

Шаг к кровати. Взгляд сфокусировался на тонкой, почти прозрачной руке студентки. Вены прятались, не желая отдавать кровь, но для виртуоза это не было преградой. Игла вошла мягко, под идеальным углом. Темно-бордовая капля контроля скользнула в прозрачный пластик канюли.

— Пошел препарат, — прозвучало тихо, но в этой тишине было столько скрытой силы, что Тамара Петровна невольно задержала дыхание.

Пальцы продолжали удерживать иглу, пока спасительная жидкость медленно вливалась в вену. Вторая рука инстинктивно легла на горячий лоб девушки, поглаживая разметавшиеся волосы. Жест был лишен сугубо врачебной отстраненности. В нем сквозила та самая глубокая, пронзительная человечность, ради которой и стоило нарушать правила, рисковать карьерой и свободой.

— Давай, маленькая. Борись, — шепот сорвался с губ почти как молитва. — Я вытащил это зелье из-под носа у партийных драконов. Ты просто не имеешь права подвести меня.

Девушка судорожно вздохнула, ее ресницы дрогнули. Разумеется, лекарство не могло подействовать мгновенно, это физиологически невозможно. Но само присутствие этой невероятной, бурлящей энергии рядом словно передалось угасающему телу. Дыхание чуть выровнялось.

Шприц опустел. Место укола накрыла спиртовая ватка.

— Капельницу с глюкозой, и не отходить от нее ни на шаг, — прозвучал приказ для старшей медсестры. — Как только температура начнет падать, сразу сообщите.

Взгляд напоследок скользнул по бледному лицу спасенной. Сегодня Аид остался ни с чем. И это чертовски приятное чувство.

Выход в коридор сопровождался звонким щелчком зажигалки. Плевать на правила пожарной безопасности. Терпкий дым дорогой сигареты наполнил легкие, смешиваясь с больничным воздухом. Игра началась, и заморский принц чувствовал себя в ней великолепно.

Смена подходила к концу. Градусник под мышкой спасенной студентки наконец-то показал тридцать семь и две. Усталость тяжелым свинцом налила мышцы, но внутри звенела чистая, адреналиновая струна победителя.

Халат полетел в корзину для белья. Идеально отглаженный светлый пиджак снова лег на плечи, скрывая следы тяжелого многочасового труда. Портфель негромко щелкнул замком. Прощание с дежурной сменой вышло коротким. Брошенный на ходу бархатный комплимент расцветшей Тамаре Петровне был не более чем привычным жестом опытного сердцееда. Никакой мистики — исключительно голая харизма, уверенность в себе и холодный, выверенный расчет закоренелого бабника, точно знающего, на какие струны женской души нужно нажать.

Весенняя Москва встретила густым золотым светом клонящегося к закату солнца. Теплый майский ветер гнал по тротуарам тополиный пух — первую метель надвигающегося лета. Возле массивных колонн больничной ограды бурлила жизнь: стучали каблучки по асфальту, шипела газировка в автоматах, пахло свежей выпечкой и прогретой пылью.

Внимание мгновенно зацепилось за одинокую фигуру у чугунных ворот.

И какую фигуру. Девушка была затянута в элегантный, явно не отечественного пошива плащ, перехваченный широким поясом на осиной талии. Шелковый платок скрывал волосы, крупные солнцезащитные очки прятали пол-лица, а на губах горела помада вызывающе-алого, совершенно не советского оттенка. Увидев выходящего хирурга, она отлепилась от ограды и решительно преградила путь.

В чужой памяти едва заметно шевельнулось узнавание. Лера? Вера? Балерина из Большого? Или манекенщица из Дома моделей на Кузнецком мосту? Прошлый владелец тела определенно знал толк в красивых женщинах и менял их с завидной регулярностью.

— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец.