Змий из 70х II

Тяжелый военно-транспортный самолет с натужным, вибрирующим ревом коснулся раскаленных бетонных плит секретного аэродрома. Спустя пятнадцать минут стальная аппарель грузового отсека со скрежетом поползла вниз.

Африка ударила Ала в лицо удушающим, плотным жаром, словно кто-то распахнул дверцу гигантской доменной печи. Воздух здесь был густым, желтоватым от взвеси мельчайшего песка и пах авиационным керосином, прелой тропической зеленью и раскаленным металлом.

Хирург спустился по ребристому трапу, щурясь от безжалостного, слепящего экваториального солнца. Кашемировое пальто осталось в другой жизни. Сейчас на нем была легкая песочная рубашка с расстегнутым воротом, льняные брюки и темные очки.

У самого подножия трапа, в окружении четверых чернокожих солдат с советскими автоматами наперевес, стоял запыленный открытый внедорожник.

Виктория ждала его, небрежно привалившись бедром к нагретому крылу машины, игриво стреляя в него изумрудными глазами. Она выглядела хищной и пугающе идеальной в этой пыльной дыре. Светлые волосы туго стянуты на затылке, выгоревшая на солнце форменная рубашка цвета хаки не скрывала точеной спортивной фигуры, а на широком армейском ремне тяжелой угрозой висела кобура с табельным оружием. В ней чувствовалась та самая ледяная, смертоносная грация, за которую контора так ценила своего лучшего агента.

Увидев спускающегося Ала, она медленно оттолкнулась от машины. Лицо — непроницаемая, каменная маска. Для потных солдат местной гвардии и пилотов, выгружающих контейнеры с медикаментами, это была сухая, протокольная встреча двух государственных винтиков.

— Товарищ Змиенко. С прибытием в республику, — ее голос прозвучал ровно, с легкой, почти незаметной профессиональной хрипотцой. Она протянула ему руку для официального рукопожатия.

— Товарищ куратор, — баритон хирурга лязгнул ответным официальным холодом. Ал ответил на рукопожатие. Их ладони соприкоснулись. Жесткий, короткий жест. Ни один мускул не дрогнул на их лицах.

Виктория коротко бросила резкий приказ на местном диалекте старшему гвардейцу. Солдаты тут же запрыгнули в кузов грузовика сопровождения. Сама она по-хозяйски обошла внедорожник и села за руль, кивком пригласив Ала на пассажирское сиденье.

Мотор взревел, машина сорвалась с места, оставляя позади аэродром и поднимая густой шлейф красной пыли. Грузовик с охраной безнадежно отстал на добрую сотню метров.

Как только рев ветра в открытой кабине и шум двигателя заглушили все звуки, отрезая их от внешнего мира, ледяная маска агента мгновенно, словно по волшебству, растворилась. Виктория откинулась на спинку сиденья, бросила быстрый, лукавый взгляд на Ала и вдруг широко, искренне рассмеялась.

— Боже, Исай превзошел сам себя, — она плавно переключила передачу, и ее левая рука, словно случайно, соскользнула с рычага и легла хирургу прямо на бедро, чуть выше колена. Пальцы с коротким, аккуратным маникюром дразняще, с силой сжали плотную льняную ткань. — Отправил родного сына в ссылку, приставив к нему в качестве цепного пса... меня. Если бы твой старик знал, как именно мы с тобой обсуждаем государственные дела за закрытыми дверями, его бы точно хватил удар.

Ал усмехнулся, вальяжно закидывая руку на спинку ее сиденья и кончиками пальцев по-хозяйски касаясь ее открытой, горячей шеи.

— Мой старик стареет и теряет хватку, Вика. Он думал, что отправляет меня в ад под конвоем. А устроил нам с тобой тропический отпуск за счет министерства.

Виктория хищно облизнула пересохшие губы, не убирая руку с его бедра. Наоборот, ее пальцы медленно, провокационно поползли выше, обжигая даже сквозь ткань брюк.

— Отпуск, говоришь? — она чуть понизила голос, так что он зазвучал глубоким, бархатным мурлыканьем, от которого по спине бежали мурашки. — Я чертовски скучала по твоим рукам, доктор. В этих джунглях совершенно не с кем поиграть в настоящие игры. А ты прилетел такой злой... и такой потрясающе красивый. Как там твоя рыжая балерина? Наверное, выплакала все глаза, провожая своего гения на верную гибель?

— Оставим Леру в покое, — Ал перехватил ее дерзкую руку, жестко сжав тонкое запястье, но не отстраняя от себя, а лишь фиксируя на месте. В его глазах вспыхнул опасный, темный огонь, который Виктория так обожала. — Мы здесь не ради балета. И я приехал сюда резать, а не строить глазки местным дикарям. Рассказывай про нашего пациента.

Виктория довольно улыбнулась, чувствуя его стальную хватку. Ей нравилось, когда он включал этого властного, первобытного самца, не признающего авторитетов.

— Наш пациент, полковник Мбаса — клинический параноик и садист, — она легко переключилась на деловой тон, хотя в ее глазах всё еще плясали бесенята. — Он сгнил изнутри. Печень, почки, сепсис — сам выберешь диагноз, когда вскроешь. Проблема в том, что он верит в черную магию. Он приказывает убивать своих врагов и съедает их органы, искренне полагая, что это дарует ему исцеление и силу. На прошлой неделе он сожрал сердце своего министра обороны. Буквально, Ал. Прямо с серебряного подноса, запивая французским коньяком.

Хирург брезгливо поморщился, глядя на проносящиеся мимо нищие, крытые пальмовыми листьями хижины.

— Очаровательно. Настоящая вершина эволюции. И мне предстоит штопать этого гурмана?

— Тебе предстоит сделать так, чтобы он не сдох в ближайшие двенадцать месяцев, — Виктория вывернула запястье из его хватки и вдруг, воспользовавшись пустынным участком дороги, резко подалась к нему, жадно и глубоко целуя в губы. Поцелуй отдавал пылью, опасностью и солоноватым привкусом пота.

Она так же резко отстранилась, возвращая обе руки на руль, и тяжело выдохнула, глядя на разбитую дорогу.

— Твоя клиника развернута прямо в его дворце. Оборудование лучшее из того, что мы смогли притащить. Но охрана там... абсолютные фанатики. Они будут стоять у тебя над душой с автоматами. Если ты дернешься не так, или Мбаса отдаст концы на столе — нас с тобой нашинкуют в капусту быстрее, чем я успею достать ствол. И никакой дипломатический иммунитет не поможет.

— Пусть только попробуют войти ко мне в операционную с грязным оружием, — ледяным тоном процедил Ал, поправляя воротник рубашки после ее горячего поцелуя. — Я им эти автоматы засуну туда, где тропическое солнце никогда не светит. У меня свои правила, Вика. И этот людоед будет играть по ним, если хочет дышать.

Впереди, сквозь марево раскаленного воздуха, показались высокие бетонные стены президентского дворца, увенчанные спиралями колючей проволоки и пулеметными вышками. Грузовик с охраной начал стремительно нагонять их.

Виктория мгновенно подобралась. Игривая, распутная хищница исчезла без следа. Спина выпрямилась, лицо снова превратилось в бесстрастную, непробиваемую маску старшего куратора.

— Надеваем маски, товарищ Змиенко, — сухо и официально произнесла она, сбрасывая скорость перед массивными железными воротами. — Мы приехали. Добро пожаловать в логово людоеда. Надеюсь, твои скальпели достаточно остро заточены.

Тяжелые створки из мореного красного дерева бесшумно распахнулись, впуская Ала и Викторию в святая святых африканского диктатора.

После испепеляющего зноя внутреннего двора воздух здесь казался почти арктическим — скрытые промышленные кондиционеры работали на пределе мощности, пытаясь заморозить не только жару, но и густой, тошнотворный запах, висящий в помещении. Это был причудливый, тошнотворный коктейль из терпкого французского парфюма, сладковатого дыма ритуальных благовоний и тяжелого, ни с чем не сравнимого душка гниющей заживо человеческой плоти.

По периметру огромного полутемного зала, сливаясь с тенями, замерли бойцы личной гвардии. На их лицах красовались белые ритуальные узоры, а в руках тускло поблескивали вороненые стволы автоматов. Они смотрели на вошедших белых людей не мигая, как голодные гиены.

Виктория шла на полшага позади Ала. Ее рука привычно и расслабленно легла на рукоять пистолета в открытой кобуре. Ледяная, смертоносная тень.

В самом центре зала, на гротескном троне, вырезанном из слоновых бивней и черного дерева, восседал полковник Мбаса.

Он был пугающе, первобытно великолепен в своем угасании. Огромный, грузный мужчина, чья кожа напоминала отполированный веками обсидиан. Болезнь высушила его, заставив мышцы обвиснуть, но даже сейчас в его фигуре угадывалась былая сокрушительная, звериная мощь. На нем был накинут небрежно расстегнутый военный китель, увешанный рядами советских и европейских орденов, под которым виднелась обнаженная, исполосованная выпуклыми ритуальными шрамами грудь.

На толстых, узловатых пальцах диктатора тускло мерцало тяжелое, грубое золото. Но самым страшным в облике полковника были глаза. Склеры, пожелтевшие от отказывающей печени, налились мутной кровью, а зрачки сузились в две острые, безумные точки параноика, который не спит сутками, ожидая удара в спину.

Рядом с троном стоял низкий столик из чеканного серебра. На нем покоилось серебряное же блюдо, покрытое темными, засохшими потеками, и пузатый бокал с коньяком.

Мбаса тяжело, с булькающим хрипом втянул воздух раздувающимися ноздрями и подался вперед.

— Москва прислала мне нового лекаря, — голос диктатора был похож на рокот камнепада. Он говорил по-русски на удивление чисто — сказывались годы учебы в советской военной академии, — но с тяжелым, гортанным акцентом. — Ты выглядишь слишком молодым, белый человек. Прошлый профессор был седым. Он обещал мне здоровье. Но его таблетки не работали. Пришлось забрать его жизненную силу более... древним способом.

Губы полковника растянулись в жуткой, обнажающей белоснежные клыки улыбке. Солдаты в тенях угрожающе зашевелились, перехватывая оружие. Виктория чуть сузила льдистые глаза, просчитывая сектора обстрела, но не сдвинулась с места.

Ал невозмутимо сделал еще два шага вперед, останавливаясь в непозволительной близости от трона. Он засунул руки в карманы льняных брюк и окинул диктатора медленным, сканирующим, откровенно брезгливым взглядом фиалковых глаз.

В этом взгляде не было ни капли страха. Только профессиональный, ледяной интерес ученого, разглядывающего интересную бактерию в чашке Петри.

— У вас механическая желтуха на фоне острой печеночной недостаточности, полковник, — баритон хирурга разрезал напряженную тишину зала, как хирургическая сталь. Он говорил громко, чеканя каждое слово. — Обширные отеки нижних конечностей говорят о том, что ваши почки тоже готовы отказать. А судя по вашему дыханию, у вас начинается сепсис. Вы гниете изнутри, Мбаса. И никакая чужая жизненная сила вас не спасет.

Мбаса замер. Его пожелтевшие глаза расширились от немыслимой дерзости. Никто и никогда не смел разговаривать с ним в таком тоне. Раздался лязг затворов — гвардейцы синхронно вскинули автоматы, беря Ала на прицел.

— Скажи своим ручным макакам опустить игрушки, пока кто-нибудь случайно не прострелил мне ногу, — процедил Змий, даже не повернув головы в сторону охраны. — Иначе ты сдохнешь в мучениях ровно через трое суток, захлебнувшись собственной отравленной кровью.

Диктатор медленно поднялся с трона. Он возвышался над Алом, как черная, пропитанная смертью скала. Воздух в зале стал густым, как патока. Мбаса наклонился, источая запах элитного алкоголя и сырого мяса, и прорычал прямо в лицо хирургу:

— Я могу приказать снять с тебя кожу прямо сейчас. Медленно. Ты не боишься меня, лекарь?

— Я боюсь дураков с инициативой. А вы, полковник, не дурак, — Ал выдержал этот безумный, давящий взгляд, не моргнув. — Вы хотите жить. Поэтому вы сейчас сядете обратно, прикажете убрать из моей клиники всех вооруженных людей и будете выполнять всё, что я скажу. И какие бы ритуалы вы тут ни проводили в свободное время, в моей операционной единственный бог — это я. И если я скажу вам не жрать человеческое мясо перед наркозом — вы будете сидеть на строгой диете.

Долгая, мучительная секунда растянулась в вечность. Тишину нарушало лишь тихое гудение кондиционеров и тяжелое дыхание солдат. Виктория, стоявшая за спиной Ала, почувствовала, как по позвоночнику скользнула горячая, первобытная волна возбуждения от той абсолютной, сокрушительной власти, которую этот мужчина излучал каждой клеткой своего тела.

Внезапно Мбаса откинул голову назад и разразился хриплым, каркающим смехом, перешедшим в тяжелый, влажный кашель. Он рухнул обратно на свой костяной трон, утирая выступившую на губах кровавую пену.

— А ты мне нравишься, русский! В тебе есть сталь. Не то что те трясущиеся старцы, которых присылали до тебя.

Он повелительно махнул рукой, сверкнув золотыми перстнями. Гвардейцы мгновенно опустили оружие и отступили в тени.

— Больница готова, — тяжело дыша, произнес полковник. — Твои ящики с медикаментами уже там. Делай свою работу, хирург. Вырежи из меня эту гниль. Но помни: если я закрою глаза на твоем столе и не открою их... эта женщина, — он ткнул узловатым пальцем в сторону Виктории, — отправится на костер. А тебя будут есть живьем.

— Договорились, — Ал криво, хищно усмехнулся. — Подготовьтесь к осмотру, полковник. Я пришлю за вами через час.

Хирург развернулся на каблуках и, не дожидаясь ответа, уверенным шагом направился к выходу. Виктория бесшумно последовала за ним, чувствуя, как в груди разгорается предвкушение грядущей африканской ночи, которая обещает быть не менее жаркой, чем этот прием.

В операционной стоял звенящий, почти арктический холод. Привезенные спецбортом советские промышленные кондиционеры работали на пределе мощности, безжалостно вымораживая из помещения тяжелый тропический зной и запахи дворца.

Ал стоял у раковины, методично орудуя жесткой щеткой и намыливая руки по самые локти. Сквозь стеклянную перегородку он видел, как в центре залитого светом бестеневых ламп зала на узком хирургическом столе сидит полковник Мбаса.

Даже в нелепой больничной рубашке диктатор казался высеченным из черного мрамора монументом. Проблема заключалась в том, что по четырем углам стерильной комнаты замерли его личные гвардейцы. На их армейских ботинках засохла красная африканская глина, а пальцы нервно поглаживали спусковые крючки автоматов.

Ал брезгливо стряхнул пену, принял из рук ассистентки стерильное полотенце и толкнул маятниковую дверь спиной.

— Какого черта здесь делает этот вооруженный кордебалет? — баритон хирурга лязгнул холодным металлом, эхом отразившись от кафельных стен.

Мбаса тяжело повернул к нему голову. Его пожелтевшие глаза сузились.

— Моя охрана останется здесь, лекарь. Пока я сплю, мои враги не дремлют. Никто не смеет оставаться со мной наедине, когда я уязвим.

Ал даже не сбавил шага. Он подошел вплотную к столу, пока медсестра торопливо завязывала тесемки его халата, и навис над диктатором. В фиалковых глазах Змия не было ни капли сомнений или почтения — только глухое, профессиональное раздражение.

— Послушайте меня внимательно, полковник. Вы сейчас находитесь в чистой зоне. На сапогах ваших людей — половина грязи этой страны, столбняк, гангрена и еще десяток инфекций, от которых у меня здесь нет сыворотки.

Он натянул тонкие резиновые перчатки с громким, сухим щелчком.

— Если хоть одна пылинка с их формы упадет в вашу открытую брюшную полость, — продолжил Ал ледяным, чеканящим тоном, — вы сгниете изнутри за двое суток. И никакие пулеметы вас не спасут. Выметайтесь из моей операционной. Все.

Гвардейцы угрожающе щелкнули затворами. Виктория, наблюдавшая за сценой через стекло предоперационной, едва заметно подобралась. Ее рука скользнула к кобуре. Она просчитывала сектора обстрела, готовая защищать своего хирурга любой ценой.

Но Мбаса вдруг поднял огромную, унизанную золотом руку. Автоматы мгновенно опустились.

— У тебя железные нервы, русский, — прохрипел диктатор, и в его голосе промелькнуло нечто похожее на мрачное, тяжелое уважение. — Если я не проснусь, мои люди сожгут эту клинику вместе с тобой. Пошли вон! — рявкнул он гвардейцам на местном диалекте.

Солдаты бесшумно растворились за тяжелыми дверями.

— Наркоз, — коротко бросил Ал анестезиологу.

Спустя десять минут полковник провалился в глубокий, искусственный сон. Аппаратура мерно запищала, отсчитывая тяжелые удары огромного сердца.

Скальпель Ала легко, уверенно рассек плотную темную кожу. Хирург работал быстро, без лишних движений, углубляясь в брюшную полость. Его длинные пальцы мягко раздвигали воспаленные ткани, добираясь до источника проблемы.

— Зажимы. Отсос, — командовал он, не поднимая глаз от раны.

То, что открылось его взгляду, полностью ломало легенду, которую так старательно выстраивала вокруг себя местная власть и в которую свято верили в Москве.

Печень диктатора была покрыта плотными, бугристыми рубцами, а рядом пульсировал огромный, готовый вот-вот прорваться гнойный абсцесс. Но Ал видел больше. Очаги поражения имели весьма специфический характер. Это не было следствием диких ритуалов или заражения от поедания человеческой плоти, как шептались в посольских кулуарах.

Это была классическая интоксикация.

Кто-то из ближайшего окружения Мбасы долгие месяцы травил его крошечными дозами тяжелых металлов, мастерски маскируя симптомы под затяжную тропическую лихорадку. Вся эта жуткая мифология о людоедстве была лишь ширмой. За ней диктатор прятал свой животный страх, а его настоящие, невидимые враги — свои отравленные кинжалы.

— Игла. Дренаж, — ровно произнес Ал, обходя поврежденные сосуды.

Он вычищал гной и иссекал омертвевшие ткани, собирая этот сложный биологический механизм заново. В его голове уже складывалась совершенно иная картина происходящего во дворце. Полковник оказался не обезумевшим монстром, а загнанным в угол, умным и смертельно больным человеком, который отчаянно цеплялся за власть с помощью первобытного ужаса.

Спустя три часа непрерывной работы Ал наложил последний шов. Очаг был удален, яд выведен.

Хирург стянул окровавленные перчатки и с хрустом размял затекшую шею. Теперь ему предстояло не просто лечить этого человека, но и вывести его на чистую воду, пока неизвестные отравители не нанесли новый удар.

Тяжелая дверь клиники бесшумно закрылась, отрезая Викторию от спасительной прохлады. Внутренний двор президентского дворца встретил ее удушающим, липким маревом. Воздух дрожал над раскаленными каменными плитами.

У джипа, лениво перекидывая из руки в руку самодельный охотничий нож, стоял начальник личной гвардии — высокий, жилистый майор с глубоким шрамом через всю щеку.

Виктория неспешно спустилась по ступеням. Ее походка была обманчиво расслабленной, бедра покачивались в такт хищному, кошачьему ритму. Она остановилась в двух шагах от военного, достала из нагрудного кармана серебряный портсигар и неторопливо закурила.

— Ваш полковник будет жить, майор, — выпустив струйку сизого дыма, произнесла она на безупречном местном диалекте. — Русский хирург творит чудеса. Но от ножа в спину таблетки не спасают, верно?

Майор напрягся. Его рука инстинктивно легла на деревянную рукоять пистолета в кобуре.

— О чем ты говоришь, белая женщина? — прорычал он. — Мои люди охраняют вождя день и ночь. Никто не посмеет...

— Кто-то уже посмел, — Вика шагнула ближе, вторгаясь в его личное пространство. Запах ее дорогих духов смешался с запахом его пота и оружейной смазки. Ее льдистые глаза впились в лицо гвардейца. — Полковника долго и методично травили. Ядом. И делал это тот, кто имеет доступ к его еде, воде или лекарствам. Тот, кому он безгранично доверяет.

Она сделала паузу, позволяя зерну сомнения упасть на благодатную почву диктаторской паранойи.

— Если вождь узнает, что его охрана проспала отравителя, первыми на костер пойдете вы с вашими солдатами, — ее голос стал мягким, почти ласковым, но от этой ласки веяло могильным холодом. — Но если мы найдем крысу вместе... Москва щедро наградит того, кто спасет нашего союзника. Подумай об этом. У тебя есть сутки, чтобы принести мне имена тех, кто отвечает за кухню и покои. Иначе я назову твое имя.

Она бросила недокуренную сигарету на раскаленный камень, раздавила ее каблуком и, не оглядываясь, пошла обратно в спасительную тень коридоров. Паутина была сплетена. Первая муха уже забилась в липких сетях.

Палата интенсивной терапии встретила Ала приглушенным светом и надрывным, сиплым дыханием.

Полковник Мбаса пришел в себя.

Действие наркоза стремительно отступало, возвращая в измученное тело дикую, пульсирующую боль от свежих швов. Диктатор инстинктивно дернулся, пытаясь сесть, но широкие кожаные ремни намертво удерживали его запястья и лодыжки на станине кровати.

Глаза Мбасы налились кровью. Он рванулся с такой звериной силой, что тяжелая металлическая кровать жалобно скрипнула, а стеклянный кувшин с водой на прикроватной тумбочке опасно покачнулся и с резким дребезгом разлетелся по кафельному полу.

— Развяжи меня! — прохрипел диктатор, брызгая слюной. — Развяжи, грязная собака, или я прикажу вырвать твое сердце! Ты смеешь держать меня на цепи в моем же дворце?!

Ал невозмутимо сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу и делая пометки в медицинской карте. Услышав звон разбитого стекла, он неторопливо закрыл папку, отложил ее на подоконник и медленно поднялся.

Его шаги по кафелю звучали мерно и абсолютно спокойно. Хирург остановился у кровати, разглядывая беснующегося главу государства с ледяным, клиническим равнодушием.

— Вы ведете себя как капризный ребенок, полковник, — баритон Ала обрушился на Мбасу тяжелым водопадом. — Вы только что перенесли сложнейшую полостную операцию. Одно резкое движение — и ваши внутренние швы разойдутся. Вы истечете кровью быстрее, чем ваши головорезы успеют добежать до этой двери.

Мбаса замер, тяжело раздувая ноздри. Никто. Никогда. Не смел. Говорить с ним так.

— Я — вождь! — прорычал он, сверля хирурга полным ненависти взглядом. — Я питаюсь силой своих врагов! Я...

— Вы питаетесь сказками, которыми кормите свой народ от животного страха, — жестко перебил его Ал, наклоняясь ближе к самому лицу диктатора. — Я видел вашу печень, Мбаса. Вы никакой не людоед. Вы — жертва. Вас аккуратно травили тяжелыми металлами на протяжении полугода.

В палате повисла гробовая тишина. Только кардиомонитор ритмично отбивал учащенный пульс высокопоставленного пациента.

Диктатор перестал вырываться. Его лицо, еще секунду назад искаженное первобытной яростью, вдруг превратилось в серую, усталую маску. Вся чудовищная, напускная дикость испарилась без следа. На больничной койке остался лишь очень умный, смертельно уставший и бесконечно одинокий человек.

— Значит, ты всё понял, лекарь, — глухо, почти без акцента произнес Мбаса. Его глаза смотрели на Ала уже совершенно иначе — с острым, трезвым и оценивающим прищуром.

— Моя работа — понимать анатомию. А ваша — управлять страной, — Ал достал из кармана халата ампулу и шприц. — Я сниму ремни. Но если вы попытаетесь дернуться или снова начнете орать, я вколю вам такую дозу транквилизатора, что вы будете пускать слюни до самого вечера. Мы договорились?

Мбаса долго смотрел в фиалковые глаза бесстрашного русского хирурга, а затем едва заметно кивнул.

— Снимай, доктор. Я буду смирным.

Ал хладнокровно расстегнул кожаные фиксаторы. Первый раунд их личного противостояния остался за хирургом.