Знахарь

Семнадцать минут до критической точки.

Яркий свет операционных ламп бил в глаза, но я давно перестал замечать его точно так же, как перестал замечать гул вентиляции, негромкие слова анестезиолога и ритмичное попискивание кардиомонитора. Всё это было фоном, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Мои руки двигались с той выверенной точностью, которую дают только годы практики: скальпель рассекал ткани ровно там, где должен был рассечь, зажимы перехватывали сосуды за долю секунды до того, как кровь успевала хлынуть в операционное поле, а пинцет отодвигал связки с почти машинальной лёгкостью.

Печёночная артерия пульсировала под светом ламп, и я позволил себе секундную паузу, чтобы оценить её состояние. Стенки истончены, аневризма явная, но локализованная, что само по себе неплохая новость. Пациент - мужчина шестидесяти трёх лет по фамилии Воронов, попал ко мне с диагнозом, который большинство хирургов посчитали бы приговором: разрыв аневризмы печёночной артерии на фоне цирроза. Три других госпиталя отказали ему, но я взялся за этот случай, потому что моё эго не позволяло отступать перед сложными задачами, и мне действительно казалось, что смогу вытащить этого человека.

— Сосудистый зажим, — произнёс я, и моя операционная сестра вложила инструмент мне в руку ещё до того, как закончил фразу. Мы работали вместе почти восемь лет, и она читала мои движения, как опытный музыкант читает ноты.

Зажим встал на место. Кровоток прекратился. Теперь у меня ограниченное время, чтобы наложить анастомоз и восстановить кровоснабжение, прежде чем ткани начнут страдать от ишемии. Я уже видел в голове каждый шов, каждое движение иглы, каждый узел, который мне предстояло завязать, и это видение было настолько чётким, что остальной мир словно отступил куда-то на периферию сознания.

Десять минут до критической точки.

Игла прошла через стенку артерии с тем характерным сопротивлением, которое научился чувствовать кончиками пальцев. Первый шов лёг идеально, второй потребовал небольшой корректировки угла, третий снова был безупречен. Я работал в тишине, которую нарушали только мои редкие команды и ответные подтверждения ассистентов.

Где-то между четвёртым и пятым швом я почувствовал лёгкое покалывание в левой руке, почти незаметное, как будто затекла мышца от неудобного положения. Не придал этому значения, потому что тело хирурга привыкает к странным ощущениям во время долгих операций - к затекшим ногам, ноющей пояснице и сухости в глазах. Покалывание было просто ещё одной мелочью, которую следовало игнорировать.

Шестой шов. Седьмой. Восьмой.

Покалывание не прекратилось, а напротив, медленно расползалось вверх по предплечью, и теперь к нему добавилось что-то новое: странное ощущение сдавленности в груди, как будто невидимая рука сжимала мои рёбра изнутри. Я сделал глубокий вдох, пытаясь расслабить мышцы, но вместо облегчения почувствовал, как воздух с трудом проходит в лёгкие.

— Доктор Самойлов? — голос Марины прозвучал откуда-то издалека. — У вас всё в порядке?

— Продолжаем, — ответил я, и мой голос показался мне чужим - слишком тихим и хриплым. — Девятый шов.

Игла вошла в ткань, но мои пальцы вдруг потеряли часть своей обычной чувствительности, и я не смог определить, правильно ли расположил шов. Такого со мной не случалось с тех пор, как я был молодым резидентом, дрожавшим над своей первой самостоятельной операцией. Я моргнул, пытаясь прояснить взгляд, и заметил, что края операционного поля начали слегка расплываться, теряя резкость.

Пять минут до критической точки.

Давление в груди усилилось, и теперь оно было уже не просто неприятным, а болезненным, как будто кто-то воткнул мне между рёбер тупой нож и медленно проворачивал его. Левая рука онемела почти до плеча, и я с ужасом осознал, что едва могу удерживать инструменты. Это невозможно, это неправильно, это не могло происходить именно сейчас, когда пациент лежал с раскрытой брюшной полостью, и его жизнь зависела от точности моих движений.

— Воробьёв, — обратился ко второму ассистенту, и мой голос прозвучал так, словно я пытался говорить из-под воды. — Заканчивай анастомоз.

Молодой хирург замер, глядя на меня с выражением растерянности.

— Александр Дмитриевич, я не уверен, что...

— Это не просьба.

Скальпель выскользнул из моих пальцев и с металлическим звоном упал на поддон. Мир вокруг меня медленно начал вращаться, как будто кто-то запустил карусель, и я схватился за край операционного стола, пытаясь удержаться на ногах. Свет ламп вдруг показался невыносимо ярким, а писк кардиомонитора превратился в назойливый гул, который забивался в уши и не давал думать.я

Две минуты до критической точки.

Боль ударила без предупреждения, так резко и сильно, что я согнулся пополам, прижимая руку к груди. Это похоже на удар молнии, прошивший меня насквозь от грудины до позвоночника, и в эту секунду я понял с кристальной ясностью, что именно со мной происходит - инфаркт миокарда. Обширный, судя по интенсивности боли. Моё сердце, которое привык игнорировать, несмотря на предупреждения кардиолога о хронической гипертонии и необходимости снизить нагрузки, решило напомнить о себе самым жестоким из возможных способов.

— Помогите ему! — крик Марины пробился сквозь гул в ушах. — Кто-нибудь, помогите!

Пол операционной рванулся мне навстречу, и я успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили меня, не давая удариться головой о кафель. Лица вокруг расплывались, превращаясь в размытые пятна, а свет ламп сливался в одно сплошное сияние, от которого было невозможно укрыться.

Ноль.

Последней моей мыслью посреди хаоса угасающего сознания было: «Воробьёв справится, он всё-таки талантливый мальчик, я не зря потратил на него столько времени».

А потом свет погас.

…

Первое, что я почувствовал - боль.

Не ту привычную тупую ломоту в пояснице после многочасовых операций, не головную боль от недосыпа - эта была другой - острой, пульсирующей, бьющей изнутри грудной клетки так, словно кто-то сжимал моё сердце в кулаке и не собирался отпускать.

Я попытался открыть глаза. Веки будто склеились, и на то, чтобы разлепить их, ушло несколько секунд. Когда мне наконец удалось это сделать, в глаза ударил тусклый, мутный свет.

Не яркие лампы операционной и не белый потолок больничной палаты - что-то серое, деревянное, покрытое пятнами, которые могли быть чем угодно - плесенью, копотью, просто старостью.

Сердце снова сжалось, и я невольно скрючился на боку, прижимая руку к груди - рука была не моей. Сразу это понял - тонкая, костлявая, с выступающими венами и грязью под обломанными ногтями. Рука мальчишки или истощённого больного, но точно не пятидесятитрёхлетнего хирурга, который всю жизнь берёг свои пальцы, как самое ценное достояние.

Где я?

Мысль мелькнула и тут же утонула в новой волне боли. Аритмия. Тахикардия. Возможно, начальная стадия сердечной недостаточности. Мой мозг автоматически ставил диагнозы, цепляясь за привычную логику, пока тело корчилось от спазма.

Операция. Воронов. Печёночная артерия.

Воспоминания всплывали рваными кусками - яркий свет ламп, голос Марины, ощущение скальпеля в пальцах, а потом провал. Покалывание в руке, давление в груди, и...

И темнота.

Я умер?

Мысль была настолько нелепой, что я рассмеялся бы, если бы не боль. Мёртвые не чувствуют боли, не лежат на жёстких досках, прикрытых чем-то вроде тонкого матраса, набитого соломой или ещё какой-то дрянью. Мёртвые не ощущают запах, который здесь кислый, травяной, с примесью дыма и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

Нужно встать, осмотреться и понять, что происходит.

Я попытался сесть, опираясь на трясущиеся руки. Они подогнулись почти сразу - в них не было силы, к которой привык. Однако я упрямо продолжал, потому что лежать и ждать неизвестно чего было ещё хуже.

Комната плыла перед глазами. Маленькая, тесная, с низким потолком и единственным окном, затянутым чем-то мутным, напоминающую скорее какой-то плёнку или промасленную ткань. Вдоль стен располагались полки, заставленные банками и склянками. Рядом с кроватью стояла деревянная тумбочка, на которой теснились ещё несколько пузырьков с тёмной жидкостью.

Больница? Нет, не похоже - слишком грязно и примитивно. Какая-то деревенская изба?

Я опустил ноги на пол, и холодные доски обожгли босые ступни. Попробовал встать, и мир качнулся так резко, что инстинктивно вскинул руку, пытаясь за что-то ухватиться.

Пальцы задели тумбочку, та накренилась и склянки посыпались на пол.

Звук бьющегося стекла прорезал тишину - слишком громкий для такой маленькой комнаты. Что-то мокрое и пахучее брызнуло на ноги, но я уже падал, и остановить это падение не было никакой возможности.

Пол ударил меня в бок. Локоть хрустнул о доски. Боль в груди полыхнула с новой силой, и несколько секунд я просто лежал, задыхаясь, уставившись в потолок с его серыми пятнами.

Ну вот. Хорош же я.

Губы искривились в подобии усмешки, лоб покрылся холодным потом. Сердце билось неровно, с провалами и ускорениями, и я машинально начал считать удары, пытаясь определить характер аритмии. Сто двадцать в минуту. Сто тридцать. Потом провал, и снова рывок.

Плохо. Очень плохо.

Дверь с грохотом распахнулась.

Я попытался повернуть голову, но перед глазами всё плыло - силуэты, тени, размытые пятна движения. Два человека, потому что слышал две пары шагов по скрипучим доскам.

— Батюшки! — женский голос, резкий и испуганный. — Варган, глянь-ка! Да он все склянки-то Наро порушил!

— Вижу, не слепой, — голос мужской, низкий и хриплый. Такой голос бывает у людей, которые много кричат или много курят. Или и то, и другое. — Чего разоралась? Парнишка-то живой ещё.

Надо мной склонились две фигуры. Я видел их смутно, сквозь мутную плёнку, застилавшую глаза, но кое-что разобрать удалось. Мужчина довольно крупный, широкоплечий, с лицом, изрезанным то ли морщинами, то ли шрамами. Женщина очень худая, сутулая, в каком-то балахоне неопределённого цвета.

— Глянь на рожу, — прошипела женщина. — Белый весь, как полотно. Небось мор это. Мор!

— Да какой мор, дура? Мор по-другому выглядит, я ж видел в тот год. Отощал парень, вот и свалился.

— А коли не отощал? Коли заразу в деревню принёс? Дети ведь, Варган! Дети!

Голоса плыли надо мной, сливаясь в неразборчивый гул. Я силился понять, о чём они говорят, но мысли путались. Мор? Зараза? Что за средневековый бред?

— Помрёт он без помощи, — мужчина говорил уже тише, но всё равно отчётливо. — Элис, неси Наро тот горький настой. Живее!

Женщина что-то проворчала, но послышались торопливые шаги, скрип, звяканье, а потом моих губ коснулось что-то холодное - край глиняной чашки или кружки, и в рот полилась жидкость.

Горечь ударила по языку так, что я едва не закашлялся. Вкус был отвратительным - концентрированная полынь, смешанная с чем-то металлическим и ещё какой-то травяной дрянью, которую не мог опознать. Вот только я глотал, потому что отстраниться не было сил, а ещё потому, что где-то в глубине сознания понимал: эти люди пытаются помочь.

Грубые руки подхватили меня под мышки. Подняли, как мешок с костями. Я ощутил запах пота и кожи, а ещё чего-то лесного - хвои, мокрой коры, сырой земли. Меня опустили на кровать, и тонкий матрас прогнулся под весом, которого, кажется, совсем немного.

— Останься с ним, — голос мужчины. — Я за Элис схожу. Надо Варгану-охотнику сказать.

— Так ты ж Варган и есть.

— Тьфу. Старосте сказать, хотел сказать. Башка дырявая стала после ночи-то.

Шаги. Скрип двери. Тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и каким-то шуршанием рядом.

Боль не отступала, но становилась терпимее. Горькая дрянь, которую мне влили в рот, растекалась теплом по желудку, и это тепло медленно расползалось дальше - к рукам, ногам, груди. Не лекарство в привычном понимании, а что-то другое - что-то, чего я не знал.

Пелена перед глазами начала редеть.

Женщина возилась у тумбочки, собирая осколки. Я слышал, как она ворчит себе под нос, перебирая стекло и проклиная «бестолковых пришлых, которые только добро портить горазды». Потом она придвинула к кровати табуретку и села, уставившись на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.

Теперь я мог её разглядеть.

Старуха. Хотя «старуха», наверное, преувеличение. Лет пятьдесят-шестьдесят, но выглядела она так, будто прожила все сто - осунувшееся лицо с глубокими морщинами, впалые щёки, нос крючковатый, резко выступающий вперёд, словно клюв хищной птицы, и глаза - светлые, водянистые, но при этом пронзительно-цепкие. Глаза человека, который многое видел и мало чему верит.

Одежда на ней была под стать - грубая ткань непонятного цвета, застиранная до серости. Какая-то накидка или платок на голове. Руки узловатые, с мозолями и потрескавшейся кожей.

Не больница. Не двадцать первый век.

Мысль была настолько абсурдной, что я отогнал её усилием воли. Бред. Галлюцинация. Последствия клинической смерти и нехватки кислорода в мозге.

— Очухался? — голос старухи был скрипучим, как несмазанная дверь. — Ну и ладно. Давай-ка, парень, рассказывай. Как кличут тебя?

Открыл рот и понял, что не знаю, что сказать. Александр Дмитриевич Самойлов, заведующий отделением сосудистой хирургии? Как-то не вязалось с этой обстановкой.

— Не помню, — выдавил я. Голос был хриплым, чужим. Даже интонации другие - выше, моложе.

— Не помнишь, значит. — Старуха прищурилась. — А в подлеске чего делал? Один, без оружия, в тряпье рваном?

Подлесок - это слово мне ничего не говорило. Я попытался сосредоточиться, вызвать хоть какие-то воспоминания, но там была только пустота и обрывки операции, которую я так и не закончил.

— Не помню.

— Опять не помнишь. — Она подалась вперёд, и я увидел, что в её глазах нет злости, только настороженность и усталое любопытство. — Откуда пришёл? Из какой деревни?

— Не знаю. Проснулся здесь.

Это правда. Я действительно ничего не знал и не помнил, кроме другой жизни, которая никак не вязалась с деревянными стенами и стеклянными склянками на полках.

Старуха долго молчала, буравя меня взглядом. Я ждал, чувствуя, как тепло от настоя продолжает разливаться по телу. Боль в груди стихла до глухой ломоты — терпимо, хотя и неприятно.

— Ремесло какое знаешь? — спросила она наконец. — Охотиться умеешь? С деревом работать? Травы собирать?

Я знал другие вещи - как остановить артериальное кровотечение, как наложить анастомоз, как провести резекцию печени, но что-то подсказывало мне, что эти навыки здесь не слишком котируются.

— Не помню.

Старуха поджала губы. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на разочарование.

— Значит так, парень, — она поднялась с табуретки, и доски под ней жалобно скрипнули. — Скоро придёт Варган - он здесь главный охотник, человек справедливый, но строгий. Ежели не докажешь ему, что от тебя польза деревне будет, что не обуза ты, то обратно в подлесок пойдёшь. А ты, небось, помнишь, какая там дорога.

Я не помнил, но что-то в её голосе подсказывало, что эта дорога ведёт к чему-то очень плохому.

Старуха направилась к двери, потом остановилась и обернулась через плечо.

— Отдыхай покуда. Силы тебе нужны будут.

Дверь закрылась за ней со знакомым скрипом. Я остался один.

Тишина. Только мерное потрескивание досок и едва слышный свист ветра где-то снаружи.

Я медленно поднял руку и посмотрел на неё - тонкую, грязную, совершенно чужую. Повернул ладонью вверх, потом вниз. Пошевелил пальцами. Они слушались, хотя и неохотно.

Нужно осмотреться. Понять, где я и что с этим телом.

Осторожно сел, опираясь на дрожащие руки. Голова закружилась, но терпимо. Опустил ноги на пол. Холод досок больше не обжигал - то ли привык, то ли настой делал своё дело.

Комната оказалась маленькой - шагов пять в длину и столько же в ширину. Кровать у стены, тумбочка (теперь пустая, осколки старуха собрала), полки с банками и склянками вдоль стен. В углу что-то похожее на очаг, закопчённый и холодный. Запах трав висел в воздухе с десятками оттенков, которые не мог опознать.

Посмотрел на свои руки снова. Потом на грудь с выступающими рёбрами, обтянутыми серой тканью какой-то рубахи. Ноги были такими же тощими, в штанах из грубого полотна.

Тело молодого человека. Может, лет семнадцать-восемнадцать. Истощённое, слабое, с больным сердцем.

Не моё тело.

Закрыл глаза и попытался дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Тепло от настоя пульсировало в груди, и это ощущение было странно-приятным, словно что-то мягкое и живое обнимало моё израненное сердце изнутри.

Что за дрянь мне дали? Какие-то местные травы? Но они работают, что я чувствовал отчётливо - боль отступала, дыхание выравнивалось, голова прояснялась.

Я открыл глаза, чтобы снова осмотреть комнату, и замер.

Перед моим лицом висела золотистая табличка - светящийся прямоугольник с чётким текстом, который невозможно было не прочитать:

[ЗАФИКСИРОВАН КОНТАКТ С ЛЕКАРСТВЕННЫМИ ТРАВАМИ]

[КОДЕКС АЛХИМИИ АКТИВИРОВАН]

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАСТЕР]

Я моргнул. Табличка не исчезла.

Моргнул ещё раз. Потряс головой. Зажмурился и снова открыл глаза.

Табличка всё ещё висела передо мной, мягко мерцая золотым светом.

— Какого... — начал я, но голос сорвался.

Это невозможно. Это абсолютно, категорически, стопроцентно невозможно.

И всё же оно было здесь.

Золотая таблица исчезла только спустя несколько минут, словно её никогда и не было. В какой-то момент мне показалось, что в этой комнатушке очень душно. Сладковатый запах трав стал невыносимо тошнотворным и мне захотелось выйти на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха.

Сам не понял, как оказался перед дверью. На секунду замер, погрузившись в размышления, и что-то заставило меня остановиться. Не знаю, страх ли это перед неизвестностью или ещё что-то, но лоб снова покрылся испариной.

— Чего ты боишься?— спросил я сам себя,— Увидеть деревеньку, простых людей?— ухмыльнувшись, я решительно рванул на себя ручку двери и вместо ожидаемого яркого солнечного света столкнулся с сумерками. Выйдя на крыльцо, я инстинктивно поднял голову к небу в поисках солнца или луны, но вместо этого столкнулся с…

— Это что за хренотень такая?— широко распахнув глаза, я уставился на…— Ветви?— ветви деревьев буквально заслонили всё небо, перекрывая привычную синеву, облака или солнечный свет. С ветвей свисали странные светящиеся наросты, которые кое-как освещали местность, создавая впечатление, что сейчас день, а не глубокая ночь.

Всё вокруг было каким-то не таким, непривычным мне. Чует мое сердце, это даже не половина того, что я увидел.

— Пришел в себя?— слева от меня раздался грубый мужской голос,— Раз можешь стоять на своих двоих, значит да… Пора бы поговорить по душам, раз мы здесь с тобой вдвоем.