Знахарь II

Очаг гудел ровно, без всплесков. Угли схватились, дрова прогорели до белёсой корки, и жар шёл плотный, устойчивый - то, что нужно.

Я поставил ковшик с водой на железную решётку над углями и вернулся к столу.

Горшок с Полынью стоял в центре, окружённый остальными компонентами, как пациент на операционном столе, обложенный инструментами. Жёлтый стебель торчал из-под мокрой тряпки вялый, жалкий, но живой.

Первым делом нужно отделить мёртвое от живого.

Развернул тряпку. Ком земли проседал по краям, но центр держался. Пальцы ощупали основание стебля, нашли место, где он уходил в грунт. Переход от надземной части к корневищу.

Я протёр лезвие тряпкой, подышал на пальцы, чтобы согреть, и начал.

Срез вышел горизонтальный, на два пальца выше уровня грунта. Лезвие вошло в стебель с мягким хрустом. Не давить, не пилить, одно плавное движение, чтобы не тянуть корень за собой. Стебель отделился и упал на стол. Из среза выступила капля мутной жидкости, с горьким запахом.

Корневище ещё работало, ещё гнало влагу наверх, в стебель, которого больше не было.

Теперь работать с комом. Система показала минимальный диаметр: двенадцать сантиметров. Я обстучал края лопаткой ещё у ручья, формируя, но сейчас нужно убрать лишнее сверху — осыпавшуюся глину, мелкие камешки - всё, что не держалось на корнях.

Пальцами. Только пальцами. Нож слишком грубый для этого.

Я снимал землю крупинка за крупинкой, как снимают корку с ожога - осторожно, без нажима. Под верхним слоем обнаружились тонкие белые нити, боковые корешки, разбегавшиеся во все стороны, как трещины в стекле. Каждый из них удерживал вокруг себя микроскопический кусочек грунта, пропитанного чем-то, что Система называла «микробиомом». Бактерии, грибки, невидимая жизнь, без которой корень превращался в дрова.

Перестал чистить - достаточно. Ком принял форму неровного шара, размером с два моих кулака, с торчащим сверху обрубком стебля. Тяжёлый, влажный, пахнущий сырой глиной и чем-то горьковатым, вяжущим.

Вода в ковшике начала парить. Я сунул палец - тёплая, но не горячая. Градусов сорок-сорок пять.

Я взял ком обеими руками и медленно опустил в ковшик. Вода поднялась до краёв, но не перелилась. Земля зашипела, выпуская пузырьки воздуха. Мутная взвесь поплыла от кома, окрашивая воду в грязно-жёлтый цвет.

Запах изменился мгновенно. Горечь стала плотнее, гуще, к ней примешался оттенок, которому я не мог подобрать аналога - что-то среднее между хреном и нашатырём, но мягче, без рези. Ферменты. Микроорганизмы в грунте реагировали на тепло, просыпались, начинали работать. Расщепляли вещество корня, высвобождая то, что убивало яд Жнеца.

Восемь минут. Я засёк по собственному пульсу - ненадёжный метроном, но других нет.

Пока Полынь отдавала сок, повернулся к плошке с железами. За час, пока меня не было, экстракт дозрел - вода стала мутно-жёлтой, с маслянистой плёнкой на поверхности. Железы набухли, размякли, потеряли форму — две бесформенные кляксы на дне. Яд перешёл в раствор.

Я достал чистую тряпку, сложил в четыре слоя, натянул над пустой склянкой. Перелил содержимое плошки. Жидкость просачивалась медленно, оставляя на ткани желтоватый осадок. То, что прошло через фильтр, было чуть светлее, но всё ещё мутным.

Выжал тряпку, перевернул чистой стороной, снова натянул. Перелил второй раз. Жидкость стала прозрачнее, хотя до идеала далеко.

[Чистота: 74% — ПРИЕМЛЕМО]

Ладно. Работаем с тем, что есть.

Вернулся к ковшику. Восемь минут прошли. Вода потемнела, стала цвета крепкого чая. Ком осел, размяк, земля расползлась по дну, а корневище обнажилось - бледное, с розоватым оттенком, как свежее мясо. Живое.

Я вытащил корень двумя пальцами. На нём висели комки грунта, пропитанные тёмной жидкостью. Положил корень на край стола, на чистую тряпку.

Четыре компонента - все на столе.

Поставил чистый горшок на решётку и перелил туда экстракт Полыни, потом взял склянку с экстрактом Жнеца.

Руки не тряслись первый раз за весь вечер. Может, адреналин выжег тремор, а может, тело вспомнило, что такое операционная. Там руки не дрожат никогда, что бы ни творилось в голове.

Я наклонил склянку.

Первая капля упала в тёмную воду - ничего.

Вторая. Третья.

На четвёртой жидкость вздрогнула. Поверхность пошла рябью от центра к краям, как будто кто-то дунул на воду. Цвет начал меняться: тёмно-коричневый у краёв, молочно-белый в центре. Два вещества столкнулись и не захотели мириться.

Я вылил остаток экстракта. Жидкость вспенилась. Белёсые пузырьки полезли вверх, лопаясь с тихим шипением, и от каждого лопнувшего пузыря шёл запах, который я узнал бы из тысячи, жжёный сахар и серная кислота одновременно. Пена поднималась быстро, лезла через край.

Эссенция. Сейчас.

Я схватил банку с Мхом, отмерил ложкой Наро, опрокинул в горшок.

Зелёная вязкая жидкость легла на пену и провалилась внутрь, как камень в воду. Пена осела. Шипение стихло. Цвет стал мутно-зелёным, с бурыми разводами, которые медленно растворялись, уступая место однородности.

Стабилизатор сработал.

Я перемешивал деревянной ложкой, считая обороты - десять, двадцать, тридцать. Жидкость густела, разводы исчезали. К сороковому обороту цвет стал ровным - тусклая зелень с желтоватым оттенком.

Последний компонент - пыльца Солнечника.

Пыльца легла на поверхность и начала впитываться. Зелёная жидкость посветлела, стала текучей, подвижной. Вязкость ушла. Антидот приобрёл довольно густую консистенцию, стал болотного цвета и вонял горелой химией.

[АНАЛИЗ: Антидот от яда Корового Жнеца]

[Эффективность: 52%]

[Токсичность: 22%]

Я стоял над горшком и смотрел на зеленоватую жижу, от которой зависела чужая жизнь. Пятьдесят два процента - это подбрасывание монетки с лёгким перевесом в нужную сторону. Чуть лучше, чем случайность. Чуть хуже, чем уверенность.

Полынь слабая - шестьдесят два процента сохранности, обезвоженная, умирающая. Корень отдал всё, что мог, но «всё» - это половина от нормы.

Пометка, которую я зафиксировал мимоходом между дозировками и мерными делениями. Три слова, втиснутые мелким почерком на обороте, почти стёршиеся: «Кровь. Камертон. Резонанс».

Наро знал. Капля крови алхимика, введённая в нестабильный настой, действует как привязка - кровь несёт в себе ту же витальную субстанцию, которая пропитывает всё живое в этом мире. Микродоза ничтожная по объёму, но достаточная, чтобы выровнять частоты конфликтующих веществ. Резонанс. Камертон, который задаёт тон оркестру.

Я взял костяной нож и повернул левую руку ладонью вверх. Кончик лезвия уколол подушечку безымянного пальца. Укол неглубокий, привычный - так берут кровь на анализ.

Капля выступила. Я поднёс палец к горшку и стряхнул.

Она упала на поверхность антидота и на секунду зависла, не тонула, круглая, алая, на фоне тусклой зелени. Потом провалилась внутрь, и по жидкости прошла волна.

Боль ударила в висок - резкая, белая, слепящая. Вцепился в край стола и согнулся, пережидая. Три секунды. Пять. Боль не отпустила, но притупилась, ушла вглубь, засела за глазами.

Когда я разогнулся, антидот выглядел иначе - мутность ушла, цвет потемнел на полтона, стал глубже, как зелень Подлеска в полумраке. Поверхность гладкая, без плёнки, без пузырьков.

[АНАЛИЗ: Антидот от яда Корового Жнеца (обновлено)]

[Эффективность: 58%]

[Токсичность: 16%]

[Статус: ПРИЕМЛЕМО]

Шесть процентов. Одна капля крови дала шесть процентов.

Я перелил антидот в маленькую склянку, найденную на полке Наро. Тёмное стекло, плотная пробка. Жидкости хватило на три четверти объёма. Заткнул, обернул тряпкой. Сунул в карман.

Руки затряслись снова - резко, сильно, как будто кто-то открыл задвижку, которая держала дрожь всё это время. Я положил ладони на стол и подождал, пока пальцы перестанут ходить ходуном.

Убрал инструменты, вымыл ковшик и протёр стол - действия привычные, автоматические, как уборка операционной после вмешательства. Руки делали, голова молчала.

На Земле в такие моменты я выходил в коридор и стоял у окна. Смотрел на парковку, на фонари, на машины. Не думал ни о чём конкретном. Давал рукам перестать дрожать, а голове перестать считать шансы.

Хирург - не бог. Он делает разрез, накладывает шов, сшивает сосуды. А дальше уже организм либо справится, либо нет. И никакое мастерство не может перешагнуть через биологию.

Алхимик тоже не бог.

Я задул свечу, взял склянку и вышел.

Шёл, прижимая склянку к рёбрам через карман, и считал шаги.

В окне хижины Брана горел свет - тусклый, рыжий. огарок свечи или жировая лампа.

Я толкнул дверь.

Горт сидел у кровати на полу, поджав ноги. Глаза красные, припухшие, но сухие. На коленях мокрая тряпка, которую он сжимал обеими руками. Бран стоял у стены, скрестив руки на груди, и когда я вошёл, он поднял голову. Увидел склянку и не спросил ни слова - просто отступил в сторону, освобождая подход к кровати.

Алли лежала на спине. Лицо запавшее, серое, с восковым блеском. Дыхание у неё поверхностное, рваное. Грудь едва приподнималась, застывала, приподнималась снова. Между вдохами паузы - длинные, тягучие, от которых хотелось трясти её за плечи.

Я положил руку ей на лоб - кожа холодная, влажная. Пульс на шее нитевидный, частый.

«Сканирование».

[Распространение токсина: 48%]

Я вытащил склянку, выдернул пробку. Запах антидота поплыл по комнате - горький, химический, с зелёной нотой Мха. Горт поморщился, Бран не шелохнулся.

— Тряпку. Чистую.

Горт вскочил, метнулся к полке, выдернул из стопки кусок ткани и протянул. Я сложил его в несколько раз, смочил антидотом. Зелёная жидкость впиталась, окрасив ткань в бурый.

Рана на шее Алли - две точки, восемь миллиметров друг от друга, затянувшиеся тёмной коркой. Место укуса. Точка, через которую яд вошёл в тело. Максимальная концентрация токсина здесь, в тканях вокруг ранки.

Я приложил пропитанную тряпку к ране бережно, плотно, чтобы антидот проникал через кожу, всасывался в сосуды, шёл тем же путём, каким шёл яд, только в обратную сторону.

Остаток по капле на язык. Приоткрыл Алли рот, подцепив нижнюю челюсть. Зубы стиснуты, пришлось надавить. Три капли на язык. Четвёртую - под него, где слизистая тонкая, а кровоток близко.

Заткнул склянку. Отодвинулся.

Женщина не шелохнулась. Дыхание такое же рваное, паузы такие же длинные. Лицо не изменилось - ничего.

Горт смотрел на меня. Глаза огромные, в полутьме блестят, как мокрые камни.

— Ждём, — сказал я.

Он кивнул. Сел обратно на пол, прижался спиной к ножке кровати.

Минута, две. Бран стоял у стены, не двигался. Я сидел на табуретке рядом с кроватью и держал пальцы на запястье Алли, считая пульс. Семьдесят восемь. Восемьдесят. Семьдесят шесть. Разброс есть, но ритм не ухудшается.

Три минуты. Четыре.

На пятой минуте я включил сканирование.

[Скорость распространения токсина: СНИЖАЕТСЯ]

[Граница поражения: стабилизирована на уровне 48%]

Выдохнул не шумно, но Бран это услышал и посмотрел на меня. Я кивнул один раз, коротко.

Он отвернулся к стене.

Десять минут. Скорость распространения - ноль. Токсин перестал продвигаться по нервным волокнам. Нейтрализатор добрался до границы поражения и встал стеной.

Пятнадцать минут. Дыхание изменилось. Я заметил раньше, чем Система подтвердила - грудь стала подниматься ровнее, паузы между вдохами сократились. Две секунды, полторы, секунда. Потом исчезли совсем. Грудная клетка двигалась мерно, без провалов.

[ДИАГНОСТИКА: Обновлено]

[Дыхательная функция: СТАБИЛИЗИРОВАНА]

[Диафрагма: удерживает тонус]

[Скорость распространения токсина: 0]

[Границы паралича: без изменений]

Диафрагма держит - не восстановилась, она и не была полностью поражена. Яд подбирался, но не дошёл. Антидот перехватил.

Я убрал пальцы с запястья. Пульс ровный - шестьдесят восемь. Кожа на лбу чуть теплее, чем была.

Горт поднял голову.

— Она дышит ровнее.

— Да.

— Значит...

— Яд остановлен, но тело повреждено. Ноги и правая рука пока не будут слушаться. Для восстановления нужно ещё несколько доз, каждые двенадцать часов.

Горт утёрся рукавом и утолкнулся лбом в край кровати. Плечи его мелко вздрагивали - ни звука, только эта дрожь.

Бран шагнул от стены и положил ладонь сыну на спину. Горт не поднял головы, только вжался в кровать крепче.

Я поставил склянку на тумбочку.

— Тряпку на ране менять через четыре часа. Если проснётся и попросит пить, давать маленькими глотками тёплую воду - ничего другого.

Бран кивнул.

— Лекарь, — голос у него хрипел, будто слова проходили через горло, выстланное наждаком. — Спасибо тебе говорить не стану.

Я посмотрел на него.

— Не за что пока. Скажешь, когда на ноги встанет.

Он качнул подбородком, потом сказал:

— Не за что, говоришь... А я ведь хотел тебя за порог выкинуть, когда ты к нам пришёл в первый раз. Подумал: городской хлыщ, мозги пудрит. Скажет красивое, возьмёт деньгу и уйдёт.

— И правильно подумал. Я бы тоже не поверил.

Бран посмотрел на жену. Дыхание ровное, мерное. Грудь поднималась и опускалась. Он не ответил - просто смотрел, и на его каменном лице была трещина, через которую пробивалось что-то, чему названия я давать не стал.

Я вышел.

На крыльце хижины сел на ступеньку и упёрся локтями в колени.

Тело стало ватным - ноги не держали, руки тряслись, голова гудела, как пустой котёл, по которому ударили палкой. Я не ел со вчерашнего утра. Не спал сколько? Сутки? Больше? Время размазалось в кашу из событий: пластины, рейка, ручей, следы, варка, антидот.

Подлесок молчал - ни звука, ни шороха. Кристаллы на стволах медленно меняли оттенок, из синего в лиловый, из лилового в бледно-серый. Ночь линяла. Утро подбиралось снизу, от корней, от земли, от влажного тумана, который наползал между хижинами.

Я посидел ещё минуту, потом встал и побрёл вверх.

Тропа к дому Наро показалась бесконечной. Ноги несли, но каждый шаг приходилось выдёргивать из вязкого сопротивления мышц, которые отказывались подчиняться. Дважды я останавливался, опирался на ближайший ствол, переводил дух. Перед глазами плыли пятна - золотистые, фантомные, шлейф от бесконечного сканирования. Система молчала - видимо, и ей нечего добавить.

Дом Наро. Крыльцо. Дверь на засове - запер перед уходом. Отодвинул, вошёл, задвинул обратно.

Стол. Табуретка. Очаг почти погас, угли подёрнулись серым.

Я сел, положил голову на руки и закрыл глаза.

...

Проснулся от голосов.

Не сразу - звуки просачивались в сон постепенно, как вода в трещину. Сначала гул - неразборчивый, далёкий. Потом отдельные слова, обрывки фраз. Скрип ворот. Шаги по утоптанной земле.

Я поднял голову от стола. Шея деревянная, правая рука онемела. За окном свет - настоящий, дневной, бледно-зелёный. Кристаллы в коре горели ровно, без ночной синевы.

Сколько проспал? Час, два? Тело протестовало при каждом движении, но голова была яснее, чем вчера. Голод сосал под рёбрами, тупой и настойчивый.

Я встал, подошёл к окну.

Внизу, на площади у обугленного корня, увидел движение - Аскер стоял у северных ворот, заложив руки за спину. Рядом - двое мужиков из тех, что охотились с Варганом в его отсутствие. Все смотрели в одну сторону - на тропу, ведущую из-за частокола.

Варган.

Я узнал его по силуэту раньше, чем по лицу, только силуэт был другой - не текучий, не расслабленный, а тяжёлый, нагруженный, с заметным креном влево. Правая рука прижата к боку, предплечье обмотано тряпкой. На ткани - пятна.

Рядом Тарек. Мальчишка тащил мешок, перекинув через плечо, и шатался на ходу, как пьяный. Лицо серое от усталости, губы потрескались. Но шёл - не останавливался, не просил помощи.

Я сбежал по ступеням и направился вниз.

Аскер что-то говорил Варгану. Охотник слушал, кивал, но глаза его бегали по площади, выискивая. Нашли меня. Остановился.

Я подошёл. Мы встретились взглядами.

— Нашёл? — спросил Варган.

— Нашёл. Алли стабильна. Яд остановлен.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи опустились на пару сантиметров - напряжение, которое он нёс от самого Лоснящегося поля, ушло - не целиком, но достаточно, чтобы лицо на мгновение перестало быть маской.

Потом Варган развязал мешок на плече Тарека и протянул мне.

Внутри пучок Серебряной Лозы, завёрнутый во влажный мох. Я развернул. Стебли длинные, гибкие, с серебристым отливом, который играл на свету, как изморозь. Срезы свежие, сочные, с белёсым соком на кончиках. Листья целые, без повреждений.

Качество несравнимо с тем огрызком, что был у Наро в запасах. Свежая, живая, насыщенная. Из такой Лозы можно сделать антидот вдвое лучше того, что я сварил ночью.

— Хороша, — сказал, и это было не комплиментом, а констатацией. — Покажи руку.

Варган нахмурился, но позволил.

Я размотал тряпку. Рана шла по внешней стороне предплечья - три параллельные борозды, глубокие, с рваными краями. Когти прошли через кожу и мышцу, не задев кость. Края воспалились, покраснели, но гноя не было - второй круг держал, регенерация делала своё дело.

— Чем?

— Тварь на обратном пути. Южная тропа, версты за две от деревни.

Я промывал рану водой из фляги. Варган не морщился, только челюсть сжал плотнее.

— Какая тварь?

— Не видал такой. Крупная, с оленя ростом, может выше. Из кустов вышла, не с дерева упала - тихо, будто земля породила. Тарек первый учуял - говорит, пульс в земле почуял, тяжёлый, не как у зверя. Я отбился, копьём пробил бок, но не глубоко - шкура толстая, жёсткая. Тварь отступила, но не убежала - стояла и смотрела. Потом ушла. Не испугалась, а… будто решила, что не стоит.

Я достал из сумки горстку Кровяного Мха. Размял в пальцах, добавил каплю воды, растёр в кашицу. Приложил к ране, и зеленоватая масса легла на рассечённую мышцу и прилипла. Антисептик и стимулятор в одном. Варган дёрнул предплечьем, но не отнял.

— Когти прямые? — спросил, перевязывая чистой тканью.

Варган посмотрел на меня иначе - остро, оценивающе.

— Прямые. Откуда знаешь?

— Следы у ручья мы с Браном нашли ночью - трёхпалые, глубокие, когти прямые. Та же тварь, или ещё одна такая же.

Варган помолчал. Потом сказал тихо, чтобы Аскер не услышал:

— Жнецы ушли - мелочь ушла. И пришло это.

— Экологическая пустота. Когда уходит один хищник, его место занимает другой.

Охотник посмотрел на меня как на человека, который говорит понятные вещи непонятными словами.

— Это я и без учёных словечек знаю. Тропа южная теперь закрыта. Бран, Горт, чтоб за частокол ни шагу, слышишь? Алли, это последний раз, когда мы туда лезли без подготовки.

Я кивнул. Затянул повязку, закрепил узлом.

— Через два дня перевяжу заново. Мох менять каждые сутки, руку не нагружать.

— Ага. Ещё скажи, дома сидеть и кашку есть.

Я не улыбнулся, но что-то в лице, видимо, изменилось, потому что Варган фыркнул и отвернулся.

Тарек сидел на земле у стены амбара, привалившись спиной к доскам. Глаза полузакрыты, голова склонилась набок. Мальчишка отключался прямо на месте.

Я бросил на него взгляд. Система сработала на фоне, без запроса.

[ДИАГНОСТИКА: Тарек]

[Культивация: 1-й Круг — стабилизирован]

[Кровяные каналы: укрепляются (прогресс +4% с последнего сканирования)]

[Мышечная масса: незначительный прирост]

[Общее состояние: истощение, обезвоживание. Критической угрозы нет]

Первый круг крепнет. Каналы расширяются. Тело парня перестраивается, адаптируется к той силе, что проснулась в нём после отравления и лечения. Рейд на Лоснящееся поле, двенадцать километров по Подлеску и обратно, дал ему то, чего не дала бы неделя тренировок, нагрузку, стресс, выброс.

Я мысленно отметил и прошёл мимо.

Мешок с Серебряной Лозой я забрал с собой наверх. В доме разложил стебли на столе, осмотрел каждый. Шесть штук, длиной в локоть - сочные, свежие. Хватит на три-четыре дозы усиленного антидота. С Лозой рецепт менялся - вместо слабой Полыни как нейтрализатора можно использовать Лозу как основу, а остаток Полыни добавить для усиления специфичности. Эффективность вырастет до семидесяти-семидесяти пяти процентов. Токсичность упадёт ниже десяти.

Алли получит нормальное лекарство - не лотерею, а лечение.

Но это потом. Через час, когда руки перестанут дрожать и голова соберётся в кучу.

Я сел на табуретку у окна и посмотрел на свои руки - тонкие, грязные. Ногти обломаны, под ними чёрные полоски земли. Костяшки пальцев выступают, как речные камни из обмелевшего русла. Руки семнадцатилетнего мальчишки с больным сердцем, которые за последние сутки сделали больше, чем их хозяин делал за всю свою жизнь.

Тремор не прекращался. Мелкая дрожь шла от запястий к кончикам пальцев, и никакое усилие воли не могло её подавить. Тело говорило: хватит. Ты выжал из меня всё, а я не рассчитано на такое. Я худое, слабое, с сердцем, которое держится на заплатке из алхимического настоя. Ещё один такой марафон, и заплатка лопнет.

Настой Укрепления Сердца дал мне сто сорок часов. Сколько прошло?

Недостаточно, чтобы жить.

Оставшееся у меня время - это отсрочка. Повторный настой даст ещё сколько-то, но с каждым разом эффективность будет падать, а побочные эффекты расти. Я сам это видел у Алли - организм привыкает, компенсирует, обходит. Через два-три курса настой перестанет работать.

Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы сердце начало чинить себя само.

Культивация.

Слово, которое здесь произносили так же буднично, как на Земле произносят «зарядка» или «диета». Открой каналы, укрепи стенки сосудов, разгони кровь, заставь тело перестроиться. Первый Круг - это не суперсила. Это минимальная адаптация, при которой сердце перестаёт быть стеклянным и становится деревянным. Всё ещё хрупкое, но уже не смертельное.

У Ирека процесс шёл сам. Тело мальчишки решило пробудиться, и Кровяные Жилы мира откликнулись, потянули за собой. Естественный путь - медленный, безопасный, предсказуемый.

У меня ничего не пробуждалось. Тело слишком слабое для силовых тренировок. Медитация у Кровяных Жил, двенадцать километров по Подлеску, мимо трёхпалой твари, которую даже Варган не опознал. Не вариант.

Оставался алхимический путь.

Кровяной Мох. Простейший отвар. Любой травник мог сварить его с закрытыми глазами. Слабый стимулятор, который мягко расширял каналы, чуть ускорял кровоток, чуть-чуть, на самую малость, подталкивал тело к тому порогу, за которым начиналось Пробуждение Жил.

Один отвар ничего не даст, два тоже ничего, десять - может быть, как первая трещина в стене, через которую просочится капля силы.

Но первый шаг всегда первый. Не важно, какой он маленький.

Я поднялся и подошёл к полке. Мешочек с Кровяным Мхом лежал на своём месте - бурый, пыльный, перевязанный шнурком. Развязал, заглянул внутрь. Мох высушенный, тёмно-красный, с волокнами, похожими на спутанную шерсть. Пах землёй и чем-то сладковатым.

Запас достаточный. На лечение Алли Мох не тратился, а шёл как стабилизатор в антидот, но нужно было немного. Для себя хватит.

Я поставил воду на подживший очаг и подбросил два полена. Угли ожили, лизнули дерево, занялись.

Отмерил ложкой Наро две порции Мха. Растёр в пальцах, чтобы размельчить волокна - чем мельче фрагменты, тем больше поверхность контакта с водой, тем быстрее экстракция. Базовая биохимия, которая работала и здесь, и на Земле.

Вода закипела. Я снял ковшик, подождал минуту - пусть остынет до семидесяти-восьмидесяти. Бросил Мох. Волокна закружились, окрашивая воду в розовый, потом в красный, потом в густой бордовый, как разведённое вино.

Запах у него терпкий, земляной, с лёгкой горечью, но не противный. Даже, пожалуй, приятный, если забыть, что пьёшь отвар из мха, пропитанного субстанцией подземных рек чужого мира.

Я процедил через тряпку. Жидкость осталась бордовой, непрозрачной, тёплой. Налил в кружку.

Поставил перед собой и посмотрел на неё.

Первый Круг Культивации начинался с глотка. Примитивно, просто, почти смехотворно. Ни ритуалов, ни медитаций, ни убитых зверей. Кружка тёплого отвара на пустой желудок, в доме мёртвого алхимика, при свете утренних кристаллов.

Я поднял кружку.

Отвар был тёплым, горьковатым, с привкусом железа. Проглотил тремя глотками. Пустая кружка встала на стол рядом с остатками ночной работы.

Ничего не произошло - ни вспышки, ни системного уведомления, ни тепла в груди. Просто отвар.

Я посмотрел в окно. Деревня просыпалась - голоса, скрип дверей, дым из очагов. Обычное утро обычных людей, которые каждый день выгрызали у леса право на жизнь.

Встал, убрал кружку и начал готовить стол для второй варки.

Ребят, давайте за 500 лайков доп проду?