Знак Огня 2

— Давай-давай-давай! — торопил меня Никанор, — успеешь ещё выспаться-то! Самое же время для наших дел! Ночь-полночь! Волховать будем! Федька, клювом не щёлкай, тащи книги мои на задний двор! В беседку, под крышу неси! Головой за них отвечаешь! И лампу туда же тащи, керосиновую! И свечи! И посуду всю ненужную тоже! А ты, Тимофеич, травы сухие сюда, со всего посёлка, да быстро! И всё колдовское тож, что найдёшь, мало ли, пригодится! И пяток подручных вызови, посмышлёнее только, но пусть за оградой ждут, в дела наши не мешаются! Мы, может, гонять их сегодня будем по своим надобностям! В хвост и в гриву! А может, и нет! Но пусть стоят и ждут!

Дядька раздухарился не на шутку, глаза его сверкали решительностью и знанием дела, бородёнка грозно задралась вперёд, он спешил и боялся не успеть, но Федька с Тимофеичем сначала посмотрели на меня, и я им кивнул, мол, давайте потихоньку, а там видно будет.

— Пойдём! — вцепился в мою штанину Никанор, стоило лишь домовым убежать, — да быстрее ты, орясина! И кастрюлю вон ту захвати, у сарая которая, с крышкой! Сердце в неё положим, пусть ждёт своего часа, а то всю запазуху оно мне уже исщипало!

И я, подхватив одинокую, грязную, всю в пятнах облупившейся эмали кастрюлю с крышкой, что ждала своего часа тут, на улице, наверное, несколько лет, пошёл вслед за ним на задний двор, туда, где и стояла у нас беседка.

Федька успел приволочь сюда керосиновую лампу, и теперь она ярко светила по центру большого стола, но я перевесил её повыше и чуть сбоку, на специально предназначенный для этого крюк, и стало лучше, а на её место я поставил кастрюлю, вытряхнув для начала из неё мусор и протерев со всех сторон пучком травы, всё чище будет.

Никанор же без всяких сомнений заскочил с ногами на стол, мимоходом бросив ведьмино сердце в открытую посудину, кинул сверху громко брякнувшую крышку, не дав мне полюбоваться трофеем, и принял из рук почтительного к знаниям Федьки первую книгу, большую самую, ту, что была с дощечками вместо обложки и с замком, а потом и ещё две.

Я же сел на лавочку, опёрся спиной на стену и устало вытянул ноги под столом, тяжёлый был день, да стал наблюдать за ними обоими. Никанор справился с замком и завис над книгой, то лихорадочно её листая, то замирая над некоторыми страницами, Федька же серой молнией метался туда-сюда, от дома и до беседки, и стол наш как по волшебству заполнялся битой и выщербленной, но чистой посудой, и горящими свечами, и старую разделочную доску он притащил, сообразил же, и ножи, и пару ложек, а потом на столе стали появляться какие-то травы, от магазинного сушеного укропа с петрушкой, в пакетиках, до самодельных связок чего-то мне неизвестного, но душистого, и я понял, что к делу подключился Тимофеич.

— Весы нужны, — заметил его и Никанор, — точные! И не эти ваши новомодные, на батарейках, врут они много, а с коромыслицем! Аптекарские! Нам ошибаться сейчас никак нельзя! Есть такие?

— Есть, — немного подумав, припомнил старшина, — на пятой линии, у Александра, он охотник, он на них порох вешает и дробь, когда патроны снаряжает! Хорошие весы, старые, в ящичке сафьяновом! Вещь старая, надёжная! И коромыслице там есть, и штатив, и пинцет, а уж грузиков разных и не перечесть!

— Тащи! — бросил ему дядька, вновь утыкаясь в книгу, и Тимофеич исчез, а я почувствовал, как мне в руку осторожно тычется что-то горячее.

— Чай! — немного смущённо объяснил мне Федька, показывая на большую кружку, — без сахара! И шоколад ещё, его есть надо, а то дома у нас тепло, тает он!

— Спасибо, — поблагодарил его я, угадал же домовой, чаю выпить сейчас будет в самый цвет, — большое! Что бы я без тебя делал!

Довольный Федька, улыбаясь до ушей, умотал шустрить дальше, а я съел сразу же половину большой шоколадки, с изюмом и орехами, запил всё это дело чаем и тут же повеселел, ощутив приступ бодрости.

На столе меж тем возник большой плоский ящичек, похожий на сложенную шахматную доску, отделанный тонкой, чёрной кожей, а когда я открыл его, то увидел там прямо-таки ювелирные оружейные весы, и были они из тех времён, когда делали всё штучно и тщательно, и было там коромыслице, и чашечки, и штатив с пинцетами, а уж всяких разных грузиков в гнёздах было действительно много.

— Всё-всё-всё, — сказал я горестно завздыхавшему за моей спиной Тимофеичу, — не трогаю, закрываю уже. Сам будешь с ними возиться, если хочешь.

И я закрыл, от греха подальше, этот ящик, а старшина с Федькой меж тем быстро занавесили беседку снаружи моим одеялом и свежекупленным пледом, защитив её от ветра и от посторонних глаз, да уселись рядом со мной на перильцах, что шли по периметру беседки внутри, примерно на уровне моих плеч, справа и слева.

— Видел уже такое? — спросил я у Тимофеича, кивнув на занятого делом Никанора.

— Издаля только, — вздохнул тот, — да и то — пару раз за жизнь всего. С тобой вот ещё.

— А я ни разу, — подбодрил я Тимофеича, — зато теперь, чувствую, насмотримся. Как ты думаешь, чего он делает?

— Буквы вспоминает, — выдал свою версию старшина и была она, как мне кажется, недалека от истины, — наверное. Да и то сказать, даже если бы не горячительное, так тридцать лет же прошло, бездна времени, где уж тут всё упомнить!

— Неиспользуемые знания, — согласился я с ним, — утрачиваемые знания, так меня учили.

— Вы бы не умничали, — желчно бросил нам Никанор, не отрываясь от книги, — оба-двое! Лучше делом займитесь! Ты, Федька, перетолки в ступе вот этот корешок, — и дядька выдал ему обломок чего-то тёмного и насмерть высушенного, — настругай его только сначала на маленькие кусочки, волокна выбери, а остальное в мелкую пыль истолки, слышишь? А ты, умник, свесь этой пыли четыре дозы по шестнадцать золотников, да чтобы точно мне, понял?

И домовые слетели с перил, бросившись резать, толочь и взвешивать, а я заткнулся, чтобы никому не мешать, не стал даже спрашивать, сколько это в граммах, хотя хотелось.

— Будет сегодня волшебство, — наконец присел рядом со мной запыхавшийся Тимофеич, когда много чего было уже истолочено, взвешено и разделено на четыре части, — есть на это, значит, некоторая надежда. Не все мозги пропил, точно тебе говорю.

— Да заткнись ты уже! — взвился Никанор, — угомони его, Данила, не доводите до греха! Всё я помню, а что не помню, так на то и книги! Магия — дело серьёзное, а вы тут под руку мне балаболите, с мысли сбиваете! И вообще, двигайтесь туда, на дальний край, там свой чай пейте, там и шепчитесь! А ты, Федька, здесь будь!

И мы с Тимофеичем послушно пересели на дальний край стола, где было потемнее да поспокойнее, захватив с собою чай с остатками шоколадки, да и в самом деле принялись шептаться, косясь на занятых делом домовых.

— Слушай, — стал я пытать старшину вполголоса и даже ещё тише, — а магия — она какая бывает?

— Что значит — какая? — не понял меня Тимофеич, — и вообще, это я должен у тебя спрашивать, ты же маг!

— Ага, маг, без году неделя только, — отмахнулся я, — зато ты у нас волшебный по определению, с самого рождения, так что кого мне ещё спрашивать, как не тебя? Я в том смысле, какая она бывает — стихийная там, или рунная, белая или чёрная, лечебная, боевая, добрая, злая — какая? Разновидностей у неё сколько? У меня вот, например, к огню склонность — а у других что?

— Магия — она одна, — неожиданно влез в наш разговор Никанор и был он при этом предельно серьёзен, — и это не сила, не дар и не дух, вы, людишки, тут совершенно не при делах, это основное свойство нашего мира, самая его суть и основа! Сердце его! Причём свойство это трансцендентное, то бишь — непознаваемое! Не хватит ни у кого на такое мозгов! Объять такое никому ещё не удавалось, это ж богоподобное деяние! Так что пока не забивай себе голову, Данила, со временем объясню я тебе кой-чего, а пока рано!

— Транс… — попытался выговорить внимательно слушавший его Федька, — транс… цен…

— Транс-цен-дент-но-е! — по слогам выговорил Никанор, — запиши, чтоб не забыть! И вообще всё, что я говорю, записывай, ты же этой орясине в помощники метишь, не я!

— Так я букв не знаю, — горестно развёл руками Федька и чуть не заплакал от огорчения, — и цифры только две!

— Тьфу ты, бестолочь! — желчно сплюнул Никанор, — так он ещё и неграмотный!

— Научим, — и я заговорщицки подмигнул Федьке, чтобы приободрить совершенно упавшего духом домового, — недели не пройдёт!

— Ладно, — подвёл черту Никанор, — посмотрим, на что он годен! Грамота, Федя, это тебе не с тараканами воевать! И не мешайте мне, честью прошу, тихо сидите!

— Так мы и сидели тихо, — удивился я, — это ты сам чего-то влез.

Но Никанор лишь замахал в ответ на меня лапами, и мы с Тимофеичем, посидев минуты три молча, вновь принялись шептаться.

— Он прав, — тихо гудел мне на ухо старшина, — магия, это совсем не то, что люди про неё думают! Это суть, это основа, это то, на чём всё держится! Магия — это целый океан! Транс… такой вот он, в общем! Но большой! Всё в нашем мире им пропитано! А вы, люди, его не видите и не чувствуете, в большинстве-то своём! А кто чувствует, кому это дадено, тот пытается всеми силами и способами к нему прильнуть! И он даёт — кому нырнуть, своим стать, кому напиться вволю, кому глоток, а кому лишь капельку на темечко! А потому по-своему каждый и подходит-то! По разумению, по склонностям, по дару, по жизненным взглядам! А, и ещё от наставника многое зависит, но тут тебе повезло! Так что, Данило, всё тебе будет доступно, да не всё ты попробуешь!

— Это ещё почему? — удивился я, — если доступно, почему бы и не попробовать?

— Ну, не пойдёшь же ты по ведьмовской дороге, — охотно объяснил мне Тимофеич, — нет у тебя к этому делу склонности! И умертвием, как этот, что в лесу сидел, стать не захочешь, так ведь? А кое-кто всё бы отдал, чтобы на его месте очутиться! Только не таким глупым и случайным образом, а по уму чтобы, это лич называется, запомни! И кошек по ночам на перекрёстке пяти дорог мучать не станешь, со стыда ведь сгоришь, я же вижу!

— А кошек-то зачем? — оторопел я.

— А! — вновь вмешался в наш разговор Никанор, — дуры потому что! Не в кошках дело и не в дорогах! Там совершенно случайно подобралась уникальная комбинация скрытых, сопутствующих кошкиному мучительству и перекрёстку дорог факторов, но КПД при этом всё же очень низкий! Просто кто-то когда-то это сделал, по склонности к садизму или ещё почему, неважно, но получил отклик, и вот с тех пор много сотен лет кошки и страдают! А можно и без них обойтись, без них даже лучше будет! Но традицией это уже стало, ведьмовским обрядом, а они всё это ещё и масштабировали, на людей перешли, и получилось тоже! Совершенно случайным образом, но получилось! И разрослось всё это в целое направление, основанное на методе тыка в сторону зла, и не докажешь его адептам уже ничего!

— Ты его слушай, — подтолкнул меня локтем Тимофеич, — видишь, сколько умных слов знает!

— Папуас ты, — вздохнул в ответ Никанор, но ругаться на старшину не стал, потому что ясно чувствовалась в словах старшины гордость за премудрого дядьку, и был ещё при этом Тимофеич предельно искренен, — как есть папуас! И хватит меня уже отвлекать!

— Да мы же тихо сидим, — развёл руками я, — это ты сам всё никак нас в покое оставить не можешь.

— Ой, всё! — зло передёрнул плечами Никанор, и вновь уставился в свои книги, — молчите уже!

— Так что зависит всё от первоначального дара и от его направления, — совсем тихо забубнил мне в уши Тимофеич, — а ещё от силы количества! Это, стало быть, раз. Потом человек выбирает себе путь по душе, это два. И тут от характера всё зависит, от склонностей, от опыта житейского, от целей и желаний. А уж после этого как-то само собой определяется, каким именно образом он это дело делать будет, может, кошек тиранить пойдёт, может, людей, может, травки редкие собирать станет, или заклинания нашёптывать, или с духами общаться, или лечить кого ни попадя, или призывать кого, или в чистую силу окунётся, тут уже, Данило, всё от тебя зависеть будет, вот так.

— Понятненько, — задумчиво сказал я, — и это для всех так? Ну, чтобы все пути открыты, а дальше сам выбирай?

— Нет, — помотал головой старшина, — от направления первоначального дара зависит, от наставника и от собственных желаний, я же тебе говорю, ты чем слушаешь? Но можно и без дара, сложно, но можно, ведьма та, что сюда приходила, она ведь учёная была, а не рождённая, так ведь? То есть без первоначального дара, но ведьмой она всё же стала по собственному хотению, а наставница ей всего лишь помогла поклониться злу, обратить на себя его внимание, но закрылись с тех пор для неё многие дороги, остались только злоба, пакость и блуд.

— Ух ты! — удивился я, — то есть культивация работает?

— Чегой-то работает? — удивился не меньше меня Тимофеич, — какой такой культиватор? Он-то здесь причём, он же инструмент в сельском хозяйстве!

— Да я не про то! — досадливо зашептал я, — это у соседей наших через реку поверье такое есть, что, мол, если сильно упереться, то результат обязательно будет! А кто изнуряет себя сильнее всех остальных каждый день по много часов подряд, да ещё в течении многих же лет без перерыва, тот будет прямо царь горы и всех заслуженно победит!

— Если долго мучиться, — вновь громко влез Никанор, — что-нибудь получится! Но вот именно только что-нибудь, не больше! Дар нужен, Данила, дар первоначальный! И его развитие, а не просто упираться! Вот смотри: если взять тебя и начать бить каждый день в течении того же года, требуя, чтобы ты стихи писал, то через этот год ты, конечно, что-нибудь да напишешь. Рэп какой-нибудь этот ваш препротивный! Что кал еси и гной еси словесный, не больше! Но Пушкиным ты не станешь никогда, понял меня?

— Да понял, — пожал плечами я, невольно обидевшись за современных рифмоплётов, не всё там так плохо, как дядьке кажется, — но говорят же, что порядок бьёт класс, и не зря говорят, я так думаю.

— Пушкина побей, — желчно посоветовал мне Никанор, — его класс своим порядком! Спробуй! А я посмотрю! Да тебя, Данила, хоть тыщу лет битьём стихосложению учи, ничего путнего не выйдет!

— А вот и не знаю, — мне почему-то понравилось спорить с Никанором, и я не собирался так быстро его отпускать, — за тысячу лет я всю мировую литературу перечитаю, все стихи наизусть выучу, всё через себя пропущу и в конце концов что-нибудь, да и выдам.

— В том то и дело! — окончательно взвился дядька, он даже собственную книгу от себя отбросил, — выдашь ты, да! Чужих смыслов и чувств компиляцию ты выдашь! И не будет там ничего нового! А надо — чтобы своё, чтобы из глубины души, понял? Тысячу лет он упираться собрался! Ты ещё в литературный институт учиться пойди и диплом поэта получи, культиватор! Да Есенин в перерыве между двумя запоями, мимоходом, с похмелья, мог такое написать, что мороз по коже, что смеяться и плакать хочется, что боль в душе, а-а, блин, да что с вами разговаривать!

— То есть усердие не нужно? — поддел его я, — и упираться тоже не надо?

— Надо! — рявкнул дядька, — Обязательно надо! Тебе так вообще с утра до вечера, понял? Только чего ты меня путаешь, а? Чего ты меня с мыслей сбиваешь? И вообще, заткнитесь вы уже оба, ради бога! Ну невозможно же работать!

— Так это ты сам к нам лезешь, — напомнил ему я, — мы же просто шепчемся.

— Ну так шепчитесь о чём-нибудь другом! — рыкнул на меня напоследок Никанор и уткнулся в книгу, — не таком интересном!

— Эстет, однако, — совсем тихо выдохнул я в ухо Тимофеичу, — Пушкина знает, смотри ты! И Есенина!

— А это слово не ругательное? — настороженно спросил у меня старшина, — потому что Пушкина и я знаю! И все другие наши тоже! Ценим и любим! И других тож!

— Откуда? — удивился я, вот уж чего не ожидал.

— Ну так ведь радио, — объяснил Тимофеич, — раньше оно на участках целыми днями не затыкалось! Потом телевизор! А теперича интернет! И я так скажу тебе, Данило, что раньше было лучше! Тогда ведь передачи были, тематические, радиоспектакли всякие, любо-дорого послушать и приобщиться! Евгения Гранде, например! Жан Расин, Федра! Гоголь, Толстой! Радиокомпозиции Малого Театра, как сейчас помню! А теперича блогеры эти ваши, кто во что горазд, редко путнее что-то попадается, они ведь одна половина туповаты, вторая с придурью. Интересное бывает, не спорю, но вот чтобы познавательное и к тому же полезное, это уже нечасто. Хотя я про путешествия люблю смотреть, про садоводство с огородничеством, как дома строят и как машины чинят, очень оно мне нравится. Татарин этот смышлёный, что всю автоэлектрику превзошёл — уж такой он молодец!

— Этот да, — я вроде бы понял, о ком он говорит, — этот молодец. Но вот дар этот мой — откуда он? И почему в огонь уклон? У других так же?

— Да заткнётесь вы уже или нет! — вместо старшины в ответ мне взвился совершенно разъярившийся Никанор, — оба! Ты, Данила, думай хоть иногда башкой своей дурной, про что и у кого спрашивать! Он же тебе сейчас такого наплетёт, что я потом исправлять замучаюсь! Дайте мне пять минут, помолчите вы, успокойтесь, подготовьтесь к делу важному, начинать же скоро надо! А вы отвлекаете!

— Хорошо-хорошо, — выставил я ладони вперёд, — всё-всё, молчим уже, молчим, действуй давай.

У Никанора там и правда дело подходило к завершению, он нашёл всё нужное в своих книгах и сделал там закладки, да и Федька больше не взвешивал и не толок ничего, всё они уже смешали и разделили на четыре равные части в четырёх разных кружках, осталось дядьке только ещё раз пробежаться по приготовленному, увериться в своей правоте, освежить знания, да можно было и начинать, наверное.

И вот Никанор, гася сомнения, оглядел в последний раз дела Федькиных рук, удостоверился в их правильности, переглянулся со смотревшим на него во все глаза помощником, погрозил ему пальцем, да перевёл взгляд на меня.

— Некоторые травы, — медленно начал он, подбирая слова, — имеют, э… некоторые магические свойства. И не только травы, но и минералы. А их определённые смеси усиливают нужные нам свойства, и гасят ненужные. А потому смеси бывают разные, для каждого случая свои. Вот так, значит, дело и обстоит.

— Пока всё предельно ясно, — приободрил я замолчавшего дядьку, — дальше давай.

— Да пошёл ты в козе в трещину! — вспыхнул Никанор, — что тебе может быть ясно? Ты же дуб в магии, понимаешь, дуб, а если ты будешь сидеть с умным видом и поддакивать, то ничего не изменится! Хотя нет, изменится, был ты дуб, а станешь липа!

— Как образно, — я видел, что боится Никанор запороть дело, оттого и бесится, но решил всё же его одёрнуть, — дуб, липа. Это нормально, кстати. Но услышу ещё раз про козу и её трещину — не обижайся. Давай-ка с самого начала привыкнем обходиться без оскорблений, причём я сейчас не только за себя говорю, но и за Тимофеича с Федькой, понял меня? Чего ты вдруг замандражировал-то?

— То и замандражировал, — устало выдохнул Никанор, — руки у меня трясутся, не видишь, что ли? Мне бы недельку на восстановление, из штопора выйти, отдохнуть, травами отпиться, чаем с ромашкой хотя бы, а тут… Башка не варит совершенно, туман какой-то, мысли путаются, а сделать всё надо именно сейчас! Нельзя откладывать-то! Вдруг уже завтра с утра гости незваные пожалуют!

— Ну так соберись, — посоветовал я ему очевидное, — сконцентрируйся! Возьми себя в руки, а мы поможем! Ты только говори, что делать, и не спеши ни в коем случае!

— Только это и остаётся, — вздохнул Никанор, уселся на столе в позу лотоса, закрыл глаза и старательно задышал в медленном темпе, а потом начал на долгих выдохах говорить с нами, — слушайте… меня… внимательно…

И тут мы за эти его долгие выдохи узнали, что дело нас ожидает серьёзное. Творить волшбу будет он сам, но моими руками, а потому будут трудности, которые нам следует преодолеть.

Во-первых, нельзя изначально волшебным существам заниматься настоящим волхованием, им дозволено только то, что можно отнести к расовым особенностям. То есть доступна им только прикладная магия, если говорить коротко, к примеру, домовым разрешена бытовая, тем же лепреконам — финансовая, и всё на этом. А если они захотят чего-то большего, то платить за это будут не силой, но собственной жизнью, вот так. И в ограничении этом есть огромный смысл, ведь если бы не оно, то прижали бы давным-давно волшебные существа людишек к ногтю, ты в этом, Данила, даже не сомневайся. Вот бы вы где все у нас были, сволочи!

Во-вторых, будут мешать нам твои собственные, Данила, представления и предрассудки, твоё понимание того, как можно и как нельзя, хотя ты ничегошеньки же не знаешь! А потому задачей твоей будет выкинуть все мысли из головы, все до единой, нужно стать тебе инструментом, живой волшебной палочкой, понятно? Нужно тебе не рассуждать, а наблюдать, не думать, а действовать, и делать всё это без сомнений и без страха, без желания помочь, вообще без ничего!

В-третьих, раз каждый солдат должен знать свой манёвр, то слушайте сюда: делать мы будем здесь, в этом дому, Данилово место силы. Здесь у него будет якорь, и здесь он будет полный хозяин. В перспективе хорошо бы на весь посёлок замахнуться, но это ж сколько ведьм надо уконтрапупить, тем более что сила падает пропорционально кубу расстояния, а это очень много, это ведь даже не квадрат, так что пока обойдёмся тем, что есть, работать будем внутри ограды. Нам пока не об экспансии думать надобно, нам пока на месте усидеть хотя бы, не привлекая к себе внимание чужих, зорких и злобных глаз, нам бы в тишине и спокойствии ума и навыков поднабраться, вот что нам в настоящий момент требуется.

— Понятно? — открыл наконец глаза Никанор, и был его взгляд уверен и сосредоточен, а руки больше не тряслись.

— Да, — коротко ответил я за всех, а потом всё же добавил, — слушай, если жизнью платить, то, может, не надо? Тогда, может, что-то другое придумаем, не такое лихое, попроще?

— Нет, — сурово отрезал дядька, — не придумаем, точно тебе говорю. Ну не знаю я других способов! А насчёт жизни — так мне или сейчас десяток лет коту под хвост выкинуть, или нас всех съедят, через неделю самое меньшее, ты уж в этом не сомневайся. Вот дня через три начнут эту ведьму искать, и на нас обязательно выйдут, там ведь тоже не дуры, я вообще удивлён, почему их прямо сейчас здесь нет. Чем они там таким заняты, интересно? Хотя подожди-подожди, та ведьма, она ведь что-то говорила, что ищут тебя где-то в другой стороне, чуть ли не в Приморье, а ты, мол, здесь сидишь! Как так? Или помог кто?

— Да так, — пожал плечами я, не став пока рассказывать про тигру, про бабу Машу, долго это, да и не ко времени, — удалось ложный след забросить.

— Молодец! — похвалил меня Никанор, внимательно на меня посмотрев, — не совсем, значит, дурак! Ладно, об этом завтра, если оно для нас настанет только, а пока сади меня себе на грудь и чисти голову, чтоб ни одной мысли мне, а вы, охламоны, на подхвате будьте!

Я немного опешил, куда его сажать, на какую мою грудь, но Федька с Тимофеичем оказались сообразительнее, они тут же подхватили со стола Никанорову авоську, накинули мне её ручками на шею и связали их сзади верёвочкой, я даже опомниться не успел.

— Какая ты у нас, авосечка, хорошая! — приговаривал Федька, помогая старшине пихать Никанора в гнездо на моей груди, — всюду годна! Везде на пользу!

И вот уже через минуту я стоял, как дурак, с дядькой в авоське на груди, Никанор ещё тут же крепко ухватил мои ладони у основания в свои лапы, а почему как дурак — так я же старался не думать вообще ни о чём, только о собственном дыхании, и дышал я на четыре-семь-восемь, как учили, за что, кстати, удостоился одобрительного взгляда своего пассажира.

— К столу подойди, — тихо попросил меня Никанор без этой своей привычной язвительности и желчи в голосе, он тоже настроился и сумел выкинуть все лишние эмоции из головы, — сними крышку с кастрюли, возьми сердце в руки и ко мне поднеси.

Я совершенно механически подчинился, но не как живой робот, скорее, как первоклассник, что вот сидел на уроке с зажатым карандашом в непослушных пальцах и не знал, что ему делать, не получается же ничего, каракули только какие-то, но тут учительница накрыла его кисть своей ладонью, и вывела его рукой слово «мама», и понял он, как надо.

Никанор одобрительно хмыкнул и уже решительнее взялся за дело, а я дал в полное владение ему мои руки и силу, не стараясь угадывать и помогать, лишь следил за тем, что он делает, но не пристально, чтобы не помешать, а так, искоса и вскользь.

Сердце в моих ладонях, которые держал у основания своими лапами Никанор, засветилось неярким светом, ожило ненадолго, сопротивляясь сложнейшей волшбе дядьки, а потом вдруг распалось на четыре части, что-то у нас уже получилось, стало быть.

Но я сейчас следил не за этим сердцем, оно ведь было всего лишь ценным ингредиентом, не больше, а следил я сейчас за Никанором, изо всех сил стараясь быть невозмутимым, потому что действия его были пилотажем настолько высшим, что и не передать.

Я ничего не понимал, но сложность оценить сумел, это была работа настоящего мастера, без дураков. И смотрел я сейчас на Никанора так, как мог насквозь деревенский парень смотреть на действия гениального ювелира, например, да ещё в тот момент, когда он доводил свой шедевр до совершенства, то есть раскрыв рот и затаив дыхание, боясь чихнуть или кашлянуть под руку, чтобы только не помешать чуду.

Никанор в этот момент оперировал, наверное, несколькими переменными, а уж силы моей он в это дело вкладывал столько, что волосы у меня на голове совершенно самостоятельно стали дыбом. И не только моей силы, я с тревогой увидел, что из него самого прямо сейчас вытекало и вплеталось в волшбу что-то такое, без чего жить ему нельзя будет, и невольно забеспокоился, потому что поток этот был очень силён, и экономить на нём дядька не собирался.

Никанор это почуял и шикнул на меня злобно, и я постарался вновь ровно дышать и выбросить свою жалость из головы, ведь не дай бог сорвётся дело, всё же коту под хвост пойдёт, всё же зря будет, раньше нужно было переживать, теперь уже поздно.

Четыре части чужого сердца опустились каждое в предназначенную ему чашку, с мелко истолчённым сбором магических трав и минералов внутри, и принялся Никанор над ними колдовать, усиливая нужные свойства каждой части и гася ненужные, это я понять сумел.

А ещё я заметил, что резко ожил и проснулся наш дом, и заинтересовался он тем, что мы делаем, и обрадовался в предвкушении чего-то хорошего лично для него. И ему почему-то было виднее, он сейчас почему-то соображал во всём этом больше меня, он уже с восторгом и благодарностью примерял те обновки, что готовил для него Никанор.

А потом мы пошли вокруг дома с лопатой, и копал Тимофеич довольно глубокие шурфы у каждого из четырёх основных углов, копал быстро и сноровисто, чтобы затем я, встав на колени, бросил туда часть чужого сердца в чашке, да чтобы после этого Никанор, сидя на моей груди и пользуясь моей силой, смог начать колдовать и сливать в эту яму собственную жизнь, но взамен создавать что-то новое, доселе в этом посёлке невиданное.

Федька же быстро закапывал за нами, стараясь делать так, чтобы никаких следов, чтобы дёрн на место встал и чтобы не было рассыпанной земли, а я с каждой новой ямой начинал всё больше понимать, что происходит, да затем на последней, четвёртой, яме, вдруг понял всё доподлинно.

Этими сердцами Никанор сумел пробить брешь в оболочке обыденного мира, сумел сделать здесь, на участке, моё место силы, по-другому и не скажешь. Магический фон зашкаливал, но был этот фон родным именно для меня, только для меня, да для этих троих охламонов, и ещё для нашего дома.

Был я теперь тут, на участке, царь и бог, и шалел я от своих новых, неопробованных возможностей, а ведь ещё и Тимофеич с Федькой что-то получили нахаляву, но больше всех получил, наверное, всё же наш дом, а не мы.

Он теперь мог совершенно самостоятельно себя охранять и восстанавливать, но это ладно, это нормально, хотя и это для меня прежнего ни в какие ворота не лезло. Странным и необычным для меня было то, что дом наш сумел с помощью Никанора выхватить из сердца ведьмы все те фокусы, какими она владела, выхватить и обратить себе на пользу, а вот мне ничего из этого не досталось.

Теперь дом мог сам, по своему почину, или по моему приказу, делать как в тот раз, когда остались мы на дворе только я и ведьма, когда сумела она разделить мир на тот, что внутри ограды и на весь остальной, и не стало им тогда обоим друг до друга дела, когда забыл тот мир и все люди в нём обо мне накрепко, как будто и не было меня вовсе.

Или мог, например, в моё отсутствие, дом упереться и не пустить сюда никого из желающих, пусть даже и обладающих силой, а если в этот момент я буду здесь и помогу ему, то сковырнуть нас отсюда, наверное, сможет только тактический ядерный заряд.

Плохо только, что от ограды в сторону посёлка резко падали наши возможности, ну так пропорциональность кубу расстояния это очень много, что и говорить.

Но радоваться и овладевать новыми возможностями мы будем потом, потому что сейчас, такое ощущение, Никанор засобирался помирать.

— Ты чего это? — тихонько затряс его я, ведь выглядел дядька в моих руках откровенно плохо, краше в гроб кладут, побледнел он и осунулся, постарел даже, как после сильной болезни, и дышал он сейчас до того тяжело, с натугой, с хрипом проталкивая в себя воздух, что мы все перепугались, — ты чего это, а?

— Да не тряси ты меня, орясина! — чуть слышно возмутился Никанор, не открывая глаз, — и так тошнит, ты ещё тут, дуболом!

— А чего делать-то? — растерялся я, — как тебе помочь? Ты говори, я сделаю!

— Засуньте меня в нору какую-нибудь, что ли, — желчность и язвительность в нём всё же никуда не делись, хороший признак, — да дайте там сдохнуть уже спокойно, сволочи! И ничего другого мне от вас больше не надо!

— В баню его! — засуетился рядом Федька, — в баню, я знаю, я сумею выходить! Она тёплая ещё, ему там хорошо будет! В шайку надо положить, в деревянную, да прикрыть сверху двумя вениками, дубовым со берёзовым!

Федька с Тимофеичем, кстати, сумели здорово измениться за то время, что Никанор волховал, выше они стали оба, немного, но выше, да и солидности в них прибавилось, особенно в старшине, у того борода вообще заколосилась, увеличившись чуть ли не в два раза, и были это уже не прежние домовые, нет, теперь они стали кем-то большим, теперь они были ближе к Никанору, чем к своим оставшимся за оградой сородичам.

И мы понесли Никанора в баню, со всем почтением понесли, как раненого на поле битвы героя, он ещё бурчал и возмущался по пути, и крыл нас разными не совсем приятными словами, но мы пропускали это между ушей, потому что хороший это был признак, да и заслужил ведь.

В бане я положил его в большую деревянную шайку, накрыл поданными мне двумя вениками, и успокоился Никанор, и затих устало, так что мы с Тимофеичем на цыпочках вышли во двор, а вот Федька остался, чтобы следить и ухаживать за болезным.

— Не, ну ты видел? — вцепился в меня Тимофеич, стоило нам только закрыть за собой дверь, — видел? Да я теперь знаешь что? С Федькой вместе! Да мы теперь знаешь какие? Да мы теперь ого-го! И ты тоже! И дом! Это же чудо было! Чудо самое настоящее! Место Силы! Эх, жаль, всего одна ведьма попалась! Четыре было бы в самый раз!

— Чудо, — согласился я, усаживаясь на лавочку, чтобы осмотреться. Правы они были насчёт места силы, ведь теперь здесь, за оградой, настроенный только на меня магический фон зашкаливал, огненная стихия вообще цвела и пахла, без полноценного отопления зимой обойдёмся, наверное, и стало мне тут подвластно многое, прямо руки чесались проверить. Теперь-то никто меня здесь врасплох не застанет, а даже если и застанет, ему же хуже будет, кем бы он ни был, хоть главная ведьма, хоть две, сожгу на раз. — Только Никанор за это, видел, чем заплатил?

— А-а! — неожиданно для меня легко отмахнулся Тимофеич, — выправится! Никуда он не денется! Тридцать лет коту под хвост, зато десять на дело! И не переживай ты так за него — мы, волшебные существа, своего сроку не знаем! Мы можем и пять лет всего прожить, и пятьсот — от вас всё зависит! От судьбы! И ещё, давай я, пока Никанор на ноги не встал, сюда перееду, а? Потом-то он меня выгонит, конечно, но мне бы успеть ещё хоть чуть-чуть этой благодати ухватить! Пока новорожденная она, пока чудо свежее! Видал, какая у меня борода стала? И я сам, я ведь теперь не просто так, я ведь теперь ого-го!

— Давай, — согласился я, — раз на пользу, почему нет. Дом большой, всем места хватит.

— Тогда побегу собираться, — резко соскочил с места Тимофеич, — как раз тайные пути опробую! Я же теперь мигом обернусь, чихнуть не успеешь!

— Какие ещё тайные пути? — устало удивился я, — не было ж ничего такого?

— Да вот! — схватил Тимофеич меня за рукав и собрался было уже потащить куда-то в простенок между гаражом и забором, — иди, покажу! Мы теперь, и ты тоже, можем отсюда и в посёлок, и в лес, на все четыре стороны и без всякого палева! Не увидит никто и не почувствует!

— Слушай, давай завтра, — не пошёл никуда я, усталость вдруг накатила такая, что даже вставать было лень, — спать хочу, сил нет.

— Ну, ладно, — с сожалением отпустил мою руку старшина, — да только такое знать надобно сразу!

— Ну вот ты и знаешь, — я всё же встал с лавочки и отправился в дом, — хватит нам пока тебя одного. И это, когда вернёшься, не греми ничем, пожалуйста, потише будь, хорошо?

— Понял! — кивнул мне уже из-за угла гаража Тимофеич и исчез, а я перестал его чувствовать, действительно, какие-то тайные тропы тут у нас образовались, но разбираться с ними будем завтра, на свежую голову, пока же мне хотелось только одного — спать.