Знаки

Никто не решится точно сказать, что произошло в тот день с Джеремией Блэком. Даже самые сведущие умы тщетно бились над этой историей, не в состоянии разгадать неведомую тайну исчезновения сумасшедшей души.

Полицейские отчеты были категоричны, на что указывали и репортажи местных газет, отчетливо твердившие об отсутствии каких-либо свидетельств, по которым можно было бы судить о последних днях ушедшего Блэка. О пребывании местного безумца в городе можно теперь было узнать из старых газетных вырезок и толков местных суеверных сплетников, остальное оказалось утеряно и выброшено за неимением интереса публики.

Однако дом отошел во владение бывшей семьи Джеремии и было решено продать его вместе со всеми вещами безумца, но ни одного покупателя не находилось даже по самым вопиюще малым ценам. Большинство местных отказывалось от предложения купить халупу, пока с места не будет изгнана нечисть, а немногие приезжие тут же покидали город, наслушавшись сплетен.

По итогу, семьей Блэков было принято решение пригласить из соседнего города молодого пастора Якоби, чтобы тот посетил прокля́тый дом и положил конец гнусным толкам и косым взглядам местной суеверной деревенщины.

Пастор прибыл на следующий день после приглашения, незамедлительно отправившись к дому на самой окраине города, прозванный «домом слепого», походивший на тот самый «дом глухого», в который удалился в свое время Гойя, намереваясь написать свой величайший цикл фресок, ужаснувший и потрясший весь мир.

Участок Блэка выглядел покинутым, хотя по внешнему виду дома можно было ощутить некую жизнь, как будто где-то внутри все еще жил хозяин, топивший печь. Якоби обошел участок вокруг, пытаясь отыскать следы или тропки, но вернулся ко входу ни с чем. Теперь, перекрестившись у порога, он вошел внутрь по мокрым ступеням крыльца.

Едва перешагнув порог, пастор поежился от гнетущего чувства тревоги. Небольшая комнатушка с печью-буржуйкой как будто дышала сама по себе, пусть и угли давно погасли, а тепло ушло в глухие бревенчатые стены. Якоби зажег керосиновую лампу, заботливо поставленную хозяином прямо у двери на лавке, и прошелся вдоль по комнате, осматриваясь.

Тюфяк, набитый соломой, лежал в самом углу, как будто чего-то страшась, а немногочисленная посуда, составленная стопкой у самой печи, усиливала живой вид комнаты. Якоби на секунду показалось, что он видел упавшую с керамической миски каплю воды, но тут же отогнал от себя болезненную иллюзию гнетущего дома.

Чтобы снять душную тяжесть с груди, пастор подошел к окну, намереваясь впустить внутрь немного свежего зимнего воздуха и тут же заметил, что вся щеколда и щель между рамами была наглухо забита сеном и залеплена воском, а на внутренней поверхности рамы были вырезаны символы времен царства хтони, когда Древние, обуянные первородным ужасом, молили всемогущего о защите и вырезали страшные эти знаки на своих телах в надежде спастись от того, что ждало их во тьме угасшего рассудка. Теперь опасения пастора усилились, а тревога и страх нарастали каждый миг – он стал видеть то, чего не заметил прежде: щели между бревнами тоже были забиты невесть чем, все остальные окна также заткнуты воском, а дымоход печи был изнутри заколочен металлическим щитом. Те же самые восковые печати висели и на косяках двери, но уже давно были сломаны гостями, посещавшими дом – сумасшедший Джеремия явно был в ужасе и пытался в последние дни свои не пустить нечто внутрь хилого жилища.

Но самое страшное Якоби обнаружил, когда нечаянно ботинком сдвинул с места тот самый соломенный тюфяк – под ним оказался небольшой лаз, как будто прогрызенный крысой, в который была вогнана кипа бумаг. Видимо та сила, от которой отчаянно защищался в своей бредовой горячке Блэк, все же ворвалась внутрь, а сумасшедший безуспешно пытался забить лаз бумагами и тюфяком.

Якоби овладело неодолимое желание тут же покинуть это проклятое место и забыть ужасную историю безумного Джеремии, но долг обязывал пастора довести дело до конца, а вера его была сильнее и крепче любого ужаса, поэтому Якоби продолжил свое исследование, которое вело его глубже, в забытый погреб безумца.

Люк в дальней части коридора тоже был залит воском, но пробка оказалась сломана. Пастор поднял люк и тут же ощутил затхлое болотистое зловоние, чуть не свалившее его с ног. Полицейский и репортеры, видимо, сюда не спускались, судьба сумасшедшего Джеремии не слишком взволновала местных, но Якоби осмелился спуститься вглубь зловонной ямы.

Как только свет коснулся замшелых стен погреба, пастор отпрянул на несколько шагов, едва удержавшись на ногах – стены были изрезаны и исписаны теми ужасными символами, что он видел на окнах сверху, но среди них встречались и иные, гнусного рода знаки, которые прежде не встречались Якоби вживую.

Он шел вдоль изрезанных Блэком стен и внимательно вглядывался в каждую щель, в надежде увидеть, что же послужило причиной отчаянной паники безумца. В конце коридора его ждал тупик с нишей, в которую была утолкана солома и несколько мисок засохшей краски, а внизу, на полу у одной из стен, лежала оборванная тетрадь со следами чернил. Якоби поднял тетрадь и, повертев в руках, понял, что следы на обложке были вовсе не от чернил – то была запекшаяся кровь.

Немного погодя, вслушавшись в окружение и умерив свою тревогу, пастор открыл тетрадь. На заглавной странице были одни каракули на неизвестном Якоби языке, и лишь подпись внизу он узнал – так расписывался сам Джеремия Блэк.

Тихий звук отвлек пастора – он шел откуда-то сверху, как будто со стороны двери, но был так тонок и незаметен, что Якоби не решился на него реагировать и перевел взгляд обратно в тетрадь, которая, словно подчиняясь какой-то жуткой магии, раскрылась на последней странице, где, за неимением чернил, сумасшедший Блэк писал кровью, сидя здесь, в своем убежище, под защитой сотен сильнейших печатей. На странице была криво выведена надпись: «Оно знает, что я здесь. Знает, что я его жду. В этом дневнике все мои знания, все, что я собрал за годы бесконечных исканий и я, наконец, могу дать бой вездесущей тьме. Но если этот дневник отыщет кто-то другой, значит, я не справился. И тогда спаси Господь наши души».

Звук сверху повторился, на этот раз, как будто у самого люка. Пастор, не разбирая дороги, бросился к выходу, сжимая тетрадь под мышкой – первородный ужас победил и Якоби теперь подчинялся лишь ему.

Он вбежал вверх по лестнице и ощутил зловоние уже внутри дома – окна были распахнуты настежь, а уголь из печи выдуло на пол. Пастор бежал вперед, на улицу, и всеми силами пытался удержать дневник – единственную вещь, которая теперь имела значение.

К участку со всех сторон тянулись тропы без следов ботинок, как будто ветры с силой прокатились по заснеженной земле, разметав по округе клочки мерзлой почвы. Якоби взбежал вверх по холму, с которого сегодня же спускался в сторону дома и тут же упал. Наутро, когда его, лежащего без сознания, нашли местные фермеры, молодой пастор клялся, что дорогу ему заслонил образ хтони, рисованной еще задолго до появления современного человека, в те дремучие времена, когда Древние страшились гасить свет, вырезая на телах своих те ужасные знаки, что сохраняли их души от посягательств тьмы…

Когда Якоби очнулся, тетради при нем не было. Он божился и клялся всеми святыми, что держал ее в руках и созывал всех местных на поиски реликвии, которая лишь одна могла пролить свет на загадочное исчезновение сумасшедшего Джеремии Блэка, но ни одна из экспедиций не увенчалась успехом, а дом вскоре оказался снесен, и все тайны, которые он хранил, оказались погребены под толщей времени.