Знакомое лицо

Голоса слились в единый гомон, и я давно выключился из разговора. Единственное, что мне оставалось, — перебирать пальцы, надеясь, что не досчитаюсь одного или двух и появится причина сбежать из-за стола. Однако их раз за разом оказывалось ровно десять.

Неразборчивый шум давил на перепонки. Праздничный стол пестрил блюдами, но даже мысль о еде в этот день сопровождалась рвотным позывом. В горле пересохло, и нервозная слюна уже не спасала. Пришлось отвлечься от счëта и потянуться за стаканом.

Вдруг весь многоголосый гул смолк, уступив одному робкому звуку: казалось, что кто-то забыл закрыть кран.

— Ты в порядке? — пожилой мужчина обеспокоенно обратился ко мне. Однако вместо моего ответа схлопотал себе сердитый взгляд женщины, сидевшей рядом.

Тут я осознал, что, кажется, счетовод из меня всё же никудышный: иначе как существованием шестого пальца я не мог объяснить то, что в попытке дотянуться до стакана, опрокинул его.

— Извините, сейчас уберу, — я забрал пустой стакан, оставив вместо него свои неаккуратно собранные слова.

— Не надо, сынок. Мы сами. Лучше иди состирни брюки, — женщина, умевшая смирять строгим взглядом, обратилась ко мне улыбчиво и заботливо. Она встала из-за стола, подстегнула за собой девочку и мальчика подросткового возраста и начала суетиться. «Пчелиные танцы», — пронеслось в моей голове голосом, который я больше никогда не услышу

— Да, хорошо. Спасибо, — несколько растерянно я обменял полотенце, которое она мне протянула, на стакан.

Развернушись в сторону ванной комнаты, я осознал, что наконец-то свободен. Пусть и ненадолго. Стараясь не переходить сразу на длинные шаги беглеца, я сдерживал себя, удаляясь из столовой. Озабоченные взгляды оставшихся за столом неприятно кололи спину, подстёгивая сорваться и убежать как можно дальше. Я устал от них.

Ноги привели меня к лестнице на второй этаж, ведущей к ванной. Однако что-то меня остановило, и я проверил свои штаны, подвергшиеся инциденту. Оказалось, с ними всё было в порядке: в стакане была обычная вода. Кажется, мудрая женщина просто дала мне негласное разрешение на побег. На мгновение благодарность согрела изнутри. Я решил выйти на улицу: необходимости в стирке не было, а возможность увидеть дверь в еë спальню сдавливала грудь. С общим гнётом произошедшего и происходящего я хотя бы был связан временным перемирием, а вот встречи со связанными с ней вещами всë ещë ударяли в голову без капли человеколюбия.

Я осторожно выскользнул на задний двор и сел на скамейку. Несмотря на всё, день был солнечным, как и каждый год. Они любили хвастаться этим наблюдением. Я тут же зажмурился, стараясь спрятаться от размышлений.

Однако было всё так же тошно. Стремящиеся куда-то облака угнетали, а чёткая тень от дома отделяла, а может, и защищала меня от остальной яркой наружности. Мой взгляд расфокусировался, а уши уловили обрывки голосов из открытого окна гостиной. Надеюсь, это не обо мне.

— Двигайся.

Она появилась настолько внезапно, что от испуга я тут же исполнил просьбу.

Чиркнула зажигалка. Я взглянул, как девушка, не успевшая стать мне родственницей, поднесла сигарету к губам. Глупо осознав, что недалеко от губ находится и всё остальное лицо, я отвёл глаза в сторону.

— Может, наконец поговорим нормально?

Кажется, меня настиг худший сценарий: меньше всего мне хотелось разговаривать и находиться рядом с ней.

— Давай потом, — комок моих слов упал куда-то на землю.

— Ты говоришь так каждый раз.

Это была правда. Последняя надежда, что я спасусь и в этот раз, оказалась ложной. Нужно было что-то придумать.

— Я... — вдохнул немного дыма и наигранно закашлялся. — Дыми в другую сторону.

В её ответном взгляде я явно прочитал нелестный отзыв о своих актёрских способностях.

— Если мешает, то разбирайся сам. Не тревожь больную женщину, — она усмехнулась, постучала по ортезу, обрамляющему её шею уже второй месяц, и затянулась сигаретой.

У меня не было ничего, что можно было бы сказать. Честно говоря, я просто не хотел. Сбежать, не открывать, не отвечать, не вылезать из-под одеяла, не разговаривать, не видеть – всё это лишь...

— Я переезжаю, — сказала она так буднично, что моё сердце резануло от обиды. — На север. Всегда нравился тамошний менталитет.

Я попался на крючок интереса:

— А с чего ты...

— Да потому что меня задолбало, что ты меня избегаешь.

Слова прозвучали внезапно, жёстко. Кажется, у неё внутри начала созревать гневная тирада, но она её остановила, глубоко вдохнув.

— Вот знаешь, ты прям как мой Ричи. Тот погрызёт диван или ещё что-то, а потом шныряет по всей квартире и глазёхи свои прячет. Но он явно это делает помилее. Потому что ты, если всё же посмотришь, то зыришь до последнего. Как сейчас, — она выпустила в меня клубок дыма.

Я словно очнулся. Она была права: я снова пялился на неё, как ненормальный.

— Извини, — я уткнулся лицом в ладони, стесняясь того, что это единственное, что смог из себя выдавить.

Ответа не последовало.

Воздух перед глазами плыл волнами, и тень, в которой мы сидели, немного спасала нас от июльского солнца.

Она закончила производить дым, и я приготовился к очередной атаке. И да, она начала говорить, однако в этот раз голос был тише – я почувствовал в нём схожую с моей растерянность.

— Мне... трудно смотреться в зеркало, — окурок, который она переминала пальцами, упал на землю. Она недовольно цокнула и попыталась привычно наклониться за ним, но после, упёршись в ортез, выразила недовольство ругательством. — Смотрю вроде бы на себя, но вижу её: её брови, которые она, дура, спалила костром, её маленький шрамик на носу, её дурацкую чёлку, — она остановилась и зажмурила глаза. — Но каждый раз, когда я пытаюсь собрать её образ, остатки всего хорошего, там, светлого, то они испаряются. Я снова и снова вижу её застывшие глаза, от которых не могу отвернуться. Я смотрела на них весь тот невероятно длинный чёртов час, пока нас вытаскивали из этой грёбанной машины, и всё ещё их вижу. Вижу, когда смотрю в зеркало, когда ложусь спать, когда пялюсь в одну точку. Я вижу их, когда семья смотрит на меня. Точнее, смотрят они вроде на меня, но видят её. Так что ты не один такой. Короче, ты понял.

— Да, хотя всё ещё не понимаю, как это работает, ведь ты открываешь рот, и всё становится на свои места, — не знаю, откуда во мне появились силы на какую-то шутку, ведь даже собственную улыбку мне пришлось из себя вытягивать щипцами.

— Что ж, сестрица и правда умела получше подбирать слова, — она ухмыльнулась и немного призадумалась. Мне было сложно разобрать, какое настроение было у её мыслей, однако следующие слова дали небольшую подсказку: — Знаешь, зато сегодня мне достанется весь торт, а не половина. И не нужно решать, кто будет первой задувать свечи, — ухмылка всё ещё оставалась на её лице, однако остальное кричало о том, что она задыхается в болоте внутренней боли. Она была в этом не одинока, однако ничем помочь я не мог. Как и она мне.

Мы снова замолчали. Странно, что нас ещё никто не позвал. Возможно, я слишком ругаю всех их, и на самом деле они понимают намного больше, чем я себе представляю. А их жалеющие взгляды – это лишь малая часть того, с чем они не смогли справиться.

— Уже сдал кольцо?

— Ещё нет. Не могу.

— Понимаю.

Внезапно и странно. Я столько убивался в первый месяц, смотря на это кольцо, однако сейчас именно диалог о нём вернул мне позабытое спокойствие. Возможно, это постучалось смирение. Хотя тяжесть отступать не собиралась.

Я посмотрел время на экране телефона: хотел оценить, сколько прошло с того момента, как меня отпустили из гостиной. Однако я не смотрел время до этого, так что информация не несла никакого смысла. Но это действие помогло мне немного сгладить хотя бы собственное молчание.

— Да, уже пора, — хмуро сказала она.

Увидев, что я собираюсь уходить, она жестом попросила подождать. Поджав губы, она смотрела перед собой в никуда. Проведя в молчании пару минут, я закрыл глаза, ожидая.

— Знаешь... — она пыталась подобрать слова, но, кажется саму себя ей перебороть не удалось, — Видеть своë лицо на могильном камне стрëмно. Очень. Я не могла перестать пялиться на этот кусок долбанного гранита, пока все прощались, как надо. Маме пришлось приводить меня в чувство. Она говорила со мной, всë о чëм-то спрашивала; я знаю, что она правда беспокоится обо мне. Но то, что даже мама избегает смотреть мне в глаза... Ненавижу это. Никто не видит меня, даже я сама. Всем будет лучше, если я уеду, — закольцевав нашу беседу, она снова замолчала.

Я встал сам, помог встать ей, и мы направились в дом.