Знайка

Фермер Василий Пустышкин, выйдя на крыльцо с кружкой чая, услышал звук — низкое, прерывистое мычание оленихи, той самой спасённой со льда, которую уже два года считали просто членом разношёрстного стада бывших диких копытных. Василий отставил кружку и пошёл на звук.

В дальнем углу загона, у стены сарая, где олениха и устроила себе лёжку из старого сена, происходило таинство. Пустышкин не стал мешать, лишь присел на корточки у изгороди. Олениха тяжело дышала, облизывала что-то маленькое, мокрое, ещё в плёнке. А через несколько минут на свет явился детеныш.

Настоящий оленёнок. Не гибрид, как Силач, а чистокровный, видно сразу. Ноги тонкие, изящные, голова маленькая, уши большие, чуткие. Окрас — тёплый, рыжевато-коричневый, с ровным рядом белых пятнышек вдоль хребта, аккуратных, будто художник кистью ставил. Пустышкин замер, разглядывая это совершенство.

Олениха поднялась, подтолкнула малыша носом к вымени. И тут случилось первое чудо. Оленёнок, вместо суеты, как у всех новорождённых, вдруг замер. Повёл ушами. Потом медленно, будто принюхиваясь, повернул голову и… посмотрел прямо на Пустышкина. Смотрел долго, не мигая, своими огромными, влажными, цвета тёмного янтаря глазами. Василий увидел изучение. Как он изучал его так и детеныш — фермера. Настоящее… изучающее спокойствие.

— Ты чего? — шепнул Василий. — Узнаёшь, что ли?

Оленёнок моргнул и, словно удовлетворившись осмотром, наконец припал к матери. Пустышкин выдохнул.

Через час он звонил Асмаловскому, старому егерю:

— Николай Иваныч, у нас пополнение. Кривуля с оленихой наконец дали детеныша — чистый олень. Мальчик. Красавец.

— Поздравляю, — прогудел егерь. — Силач номер два?

— Да нет, не похож. Тот — крепыш, боец. Этот… тонкий какой-то. И глаза умные. Он на меня, как на лекции, смотрел. Будто всё понимает.

— Ну, назови Знайкой, — усмехнулся Асмаловский. — Раз такой понятливый.

Имя приклеилось мгновенно.

Первые недели Знайка ничем особо не выделялся — кормился, спал, учился вставать на ещё неслушающиеся ноги. Но Пустышкин, привыкший наблюдать, замечал странности. Детеныш не льнул к матери так отчаянно, как положено оленятам. Знайка мог отойти от неё на десяток метров, замереть, осмотреться, прислушаться — и только потом, словно вспомнив о долге, вернуться обратно. Он не боялся людей. Когда Василий заходил в загон, оленёнок совсем не шарахался, подходил ближе, осторожно, но с явным любопытством. Однажды он даже лизнул протянутую руку — сухим, шершавым языком.

— Это не нормально, — сказал Пустышкин, почёсывая оленёнка за ухом. — Ты должен бояться. А ты не боишься. Значит, или глупый, или наоборот.

Знайка оказался «наоборот».

Когда ему исполнился месяц, он сделал свой главный выбор. Однажды утром Василий выпустил стадо коз в загон для выпаса. Несколько гектар. Знайка, пасшийся рядом с матерью, вдруг поднял голову, посмотрел на шумную, блеющую толпу и… направился прямо к ним. Олениха тревожно фыркнула, позвала его. Но Знайка не обернулся. Олень вошёл в гущу коз, постоял среди них, принимая запах шерсти, молока и сухой травы, и занял позицию в центре.

С тех пор он стал спутником козьего стада. Знайка пасся с ними, двигался в одном ритме, ложился отдыхать, когда ложились они. Козы, привыкшие к странностям своей фермы, приняли его без споров. Главный козёл, подозрительно обнюхал новичка, но, не найдя повода для конфликта, величественно отвернулся. Знайка был принят.

Олениха пыталась вернуть сына. Самка подходила к козьему стаду, звала тонким, настойчивым мычанием. Знайка поднимал голову, смотрел на неё, делал шаг — и оставался на месте. В конце концов мать сдалась. Олениха осталась жить с Кривулей и косулей, но держалась особняком — иногда паслась около козьего стада. А Знайка окончательно стал «козьим оленем».

Пустышкин только головой качал:

— Второй Силач, да не тот. Этот не бодаться пришёл, а… жить с козлами. Наверное, ему так спокойнее. В стаде.

А потом случилось то, что окончательно закрепило за Знайкой право остаться на ферме.

В середине лета, когда стадо паслось на дальнем выгоне у леса, откуда-то из кустов выскочила бродячая собака. Не волкообразная, но крупная, одичавшая, с голодным блеском в глазах. Тварь сразу нацелилась на самого маленького — козлёнка, родившегося всего две недели назад, что ещё путался в ногах у матери.

Собака метнулась к краю стада. Козы шарахнулись с воплями, разбегаясь. Козлёнок застыл, парализованный страхом. Вперёд вышел Знайка.

Олень, еще молодой, знал что делать. Он встал между собакой и козлёнком, низко опустил голову, выставив вперёд свои маленькие, ещё безрогие бугорки. Громко, резко, почти как взрослый олень, Знайка ударил копытом по земле. Собака опешила. Она забыла о добыче, а перед ней создание, которое не бежит, не боится, а само идёт на неё. Знайка сделал шаг. Ещё один. Собака, не выдержав этого спокойного, немигающего взгляда, попятилась и, вильнув хвостом, скрылась в подлеске. Землероек ловить проще.

Пустышкин, выбежавший на шум, застал финальную сцену: оленёнок стоит, как часовой, а за его спиной дрожит спасённый козлёнок, уткнувшись носом в его тонкую ногу.

— Ну, Знайка, — только и выдохнул Василий. — Ну, даёшь.

Слух об этом быстро облетел округу. Асмаловский, приехавший проверить выход собаки, долго смотрел на оленёнка, который теперь уже без опаски подходил к людям и тыкался носом в ладони в поисках угощения.

— Понимаешь, — задумчиво сказал егерь, — он не просто так с козами. Он в них своих видит. Может, потому что они его первыми приняли, когда он маленький был. Или потому, что Кривуля к ним прибился, а он от него взял. И теперь он их стадо — а они его. Он его защищает. Это не инстинкт. Это выбор.

— Значит, оставляем? — спросил Пустышкин. — Бодает, да не тех. Полезный.

— А куда его денешь? — усмехнулся Асмаловский. — В лес уйдёт? Да он и леса-то толком не знает. Он фермерский олень. Знайка этот. Потому что знает, где его дом. И кто его семья.

Так Знайка остался на ферме. Он рос стройным, красивым оленем с аккуратными, ветвистыми рогами. Но повадок своих не изменил. Каждое утро он выходил из сарая вместе с козами, пасся с ними, отдыхал в их кругу. Ни одна бродячая собака больше не смела приблизиться к стаду. Даже лисы обходили выгон стороной, завидев высокую фигуру с чуткими ушами.

Иногда Пустышкин, глядя на эту идиллию, вспоминал первого детеныша, гибрида оленя и косули, Силача. Тот ушёл к людям, в контактный зоопарк, стал звездой и любимцем публики. К другим же животным был не очень терпим. А этот — остался здесь. Не ради славы, не ради внимания. Просто потому, что здесь было его место. Его стадо. Его дом.

— Знайка, — звал Василий вечерами, и олень поднимал голову, неторопливо отделялся от коз и подходил к калитке за яблоком или кусочком хлеба.

Он брал угощение мягкими, тёплыми губами и смотрел своими янтарными глазами с тем же спокойным, изучающим выражением, как в первый день своей жизни. И Василий думал: «Кто кого приручил? Я его или он меня?»

Ответа не было. Только взгляд. Да и не нужен он был. Потому что главное уже случилось: маленькое, тонконогое чудо выбрало коз и ферму. Каждый вечер, когда закатное солнце золотило спины пасущихся скота и оленя в их центре, Пустышкин чувствовал, что это правильно. Что так и должно быть. Его помощник.

Знайка. Знающий свой путь. Даже если этот путь пролегает через козье стадо, яблоки по вечерам и тихое, тёплое счастье быть нужным. Козам и человеку-фермеру.