Зои: Сталь под кожей

В детстве я думала, что масло пахнет домом.

Густое, тёмное, оно просачивалось сквозь ветошь, которой отец вытирал руки, и оставалось на всём, к чему он прикасался — на кружках, на дверных ручках, на моей щеке, когда он забывался и гладил меня после работы. Мать ворчала, что отстирать невозможно, но я любила этот запах. Он означал, что отец рядом, что мастерская жива, что мир не рухнул.

Сейчас, пять лет спустя, я могу зажмуриться и вспомнить его до мельчайших оттенков — машинное масло, канифоль, озон от работающих генераторов и чуть-чуть табака, хотя отец бросил курить, когда мне исполнилось десять. Говорил, что для дочки готов на всё. Даже на это.

— Зойка, ты спать собралась или работать?

Голос отца выдернул меня из задумчивости. Я моргнула, возвращаясь в реальность: мастерская, пахнет всё тем же, вечный двигатель на стенде, отец в промасленной куртке стоит надо мной и смотрит с притворной строгостью.

— Работаю, — буркнула я, хотя паяльник давно остыл в руке.

— Работает она, — фыркнул отец. — Ты уже пять минут в одну точку смотришь. Думаешь, плата сама пропаяется?

Я виновато уставилась на гравитационный стабилизатор, разложенный на верстаке. Старая модель, ещё с тех времён, когда SOL-блоки были размером с чемодан. Сейчас такие ставят разве что на музейные экспонаты, но отец умел договариваться с коллекционерами. Говорил, что настоящий мастер должен уметь починить что угодно, от утюга до звездолёта.

— Давай сюда паяльник, — он протянул руку. — Смотри в последний раз. Видишь эту дорожку?

Я прищурилась, вглядываясь в плату. Под яркой лампой, питаемой от небольшого SOL-блока, было видно каждое микроскопическое ответвление. Отец ткнул пальцем, стараясь не касаться контактов.

— Вот здесь. Контакт окислился, видишь зеленоватый налёт? Его надо зачистить, а потом уже паять. Если пропустишь, стабилизатор будет врать на два процента. Для гравитации это много, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— Что ты поняла?

— Что надо зачищать.

— Умница. — Он улыбнулся, и морщины у глаз стали глубже. — Давай, пробуй.

Я взяла тонкую щёточку, провела по контакту. Зелёный налёт исчез, открывая чистый металл. Потом прогрела жало паяльника, капнула припоя — ровно столько, сколько учил отец. Он вечно твердил, что лишний припой — та же грязь.

— Молодец, — сказал он, когда контакт застыл ровной каплей. — Чистая работа. Из тебя выйдет толк.

Я заулыбалась, чувствуя гордость. Похвала отца значила больше, чем любые пятёрки в школе, куда я ходила через пень-колоду. Школа казалась мне бесполезной — какие-то древние языки, история, которую никто не помнит. А здесь, в мастерской, было настоящее дело.

— Пап, — спросила я, откладывая паяльник. — А ты долго учился?

— Я? — Он усмехнулся, достал из кармана ветошь, вытер руки. — Я, Зойка, нигде не учился. Самоучка. Дед мой был шахтёром, отец на стройке горбатился. А я в детстве вечно что-то ломал, чтобы понять, как работает. Потом чинить научился. А потом понял, что чинить интереснее, чем ломать.

— А меня научишь всему, что сам умеешь?

— Научу. — Он присел на корточки рядом, положил тяжёлую руку мне на плечо. — Всему научу. Потому что человек, который умеет работать руками, никогда не пропадёт. Могут отнять дом, деньги, даже семью... — он запнулся на секунду, и я почувствовала, как дрогнула его рука. — Но если руки помнят, как чинить, ты всегда будешь нужен. А нужным быть — это почти то же самое, что живым.

Я тогда не поняла глубины этих слов. Просто кивнула и спросила:

— А у нас могут отнять дом?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая значила «не бери в голову».

— Не бери в голову. Мастерская наша, земля наша, всё законно. Никто не отнимет.

Я хотела спросить ещё о чём-то, но в этот момент хлопнула входная дверь, и в мастерскую ввалилась мать.

Она всегда вваливалась — по-другому не скажешь. Уставшая, с серым лицом, в рабочей робе, которая пахла текстильной пылью и дешёвым мылом. Двенадцатичасовая смена на фабрике выматывала её до такой степени, что иногда она засыпала прямо за ужином.

— Оба здесь, — сказала она вместо приветствия, вешая куртку на крючок. — Хорошо.

— Мам, ты чего? — я подбежала к ней, хотела обнять, но она отстранилась.

— Потом, Зоя. — Она посмотрела на отца. — Игнат, поговорить надо.

Отец выпрямился, вытер руки о ветошь, бросил её на верстак.

— Что случилось?

— Выйдем.

— Мам, я не маленькая! — возмутилась я.

— Я сказала — выйдем.

Они вышли. Я осталась одна в мастерской, и гул генератора, который всегда казался мне успокаивающим, вдруг стал громче, тревожнее. Я подошла к окну, осторожно выглянула из-за пыльного стекла.

Отец и мать стояли у стены, мать что-то быстро говорила, размахивая руками. Отец слушал, потом положил руку ей на плечо, и она вдруг обмякла, прижалась к нему. Так они стояли долго. Я смотрела и чувствовала, как внутри завязывается тугой узел.

Когда они вернулись, мать была бледная, но спокойная. Подошла ко мне, погладила по голове.

— Всё хорошо, дочка, — сказала она. — Папа всё решит.

— Что решит? — Я перевела взгляд на отца.

— Вечером поговорим, — ответил он. — А сейчас работай. У нас заказ на послезавтра, надо успеть.

До вечера мы работали. Я пропаяла ещё три платы, разобрала и собрала небольшой ионный регулятор, который отец надеялся продать одному знакомому. Руки делали своё дело, а мысли крутились вокруг одного: что случилось? Кто приходил?

Мать ушла на кухню готовить ужин. Я слышала, как она гремит кастрюлями — громче обычного, будто пыталась заглушить тревогу.

Вечером мы сидели за столом. Картошка, овощи, синтезированное мясо, которое я ненавидела, но ела, потому что мать расстраивалась, если я оставляла. Отец ел молча, мать ковырялась в тарелке.

— Ну? — не выдержала я. — Что случилось?

Мать подняла глаза на отца. Тот кивнул.

— Сегодня приходили люди, — сказала она тихо. — Двое. В чёрных куртках. Сказали, что теперь в нашем районе новые порядки. И что все, кто держит мастерские и лавки, должны платить.

— Кому платить? — не поняла я.

— Им. — Мать сжала вилку так, что пальцы побелели. — Сказали, что это крыша. Что если не платить, то может случиться всякое.

— А ты? — я повернулась к отцу. — Ты согласился?

Отец молчал. Потом отложил вилку, посмотрел на меня.

— Я сказал, что подумаю.

— Но ты же не будешь платить? — Я вскочила. — Это же бандиты! Ты всегда говорил, что бандитам платить нельзя, потому что они потом не отстанут!

— Зоя, сядь, — тихо сказал отец.

Я села. Глаза защипало от злости и страха.

— Я не буду платить, — сказал он. — Но и отказывать сразу нельзя. Надо узнать, кто за ними стоит, какие у них связи. Может, удастся договориться.

— Договориться? С бандитами? — мать всхлипнула. — Игнат, они же убьют тебя!

— Не убьют. — Отец встал, подошёл к ней, обнял за плечи. — Я кое-что про них знаю. Есть люди, которым это будет интересно.

— Какие люди?

— Потом расскажу. — Он посмотрел на меня. — Зоя, запомни: если что-то случится, у меня в мастерской есть тайник. За стеллажом с запчастями. Там документы. Если меня не станет, ты должна будешь их забрать и отдать тем, кому можно доверять.

— Пап, не говори так! — я почувствовала, как по щекам потекли слёзы. — Ничего не случится!

— Конечно, не случится. — Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Но ты должна знать. На всякий случай.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала на своей койке, слушала, как за стеной гудит генератор, и думала о тех двоих в чёрных куртках. Представляла их лица, их голоса. И впервые в жизни хотела сделать кому-то больно.

Через три дня я встретила Лукана.

Я стояла в очереди за хлебом — вечная очередь у пекарни, где давали ещё тёплые буханки, если успеешь к выпечке. В кармане у меня лежало несколько кредитов, которые отец дал на обед, но я решила сэкономить и взять хлеба на всех.

Очередь двигалась медленно. Люди стояли угрюмые, молчаливые, только иногда кто-то кашлял или переступал с ноги на ногу. Я смотрела на свои ботинки — старые, разношенные, но ещё крепкие — и думала о своём.

— Скучаешь?

Я подняла голову. Рядом стоял парень. Высокий, чуть старше меня, в потрёпанной куртке, с тёмными волосами, падающими на глаза, и улыбкой, которая казалась здесь, в Нижнем городе, такой же неуместной, как цветок на свалке.

— Не твоё дело, — буркнула я.

— А ты всегда такая колючая? — не обиделся он. — Или только по утрам?

Я хотела ответить что-то едкое, но он смотрел так открыто, без той наглой уверенности, которая бывает у уличных придурков, что я промолчала.

— Я Лукан, — сказал он, протягивая руку. — Работаю курьером в Северном квартале. А ты?

Я посмотрела на его руку. Чистая, без мозолей, но с парой свежих царапин. Не рабочий, но и не бездельник.

— Зоя, — ответила я, руку не подавая.

— Красивое имя.

— Дурацкое.

Он усмехнулся, убрал руку в карман.

— Можно, я провожу тебя до дома? — спросил он. — Мало ли что.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ты в безопасности. Слышал, в вашем районе неспокойно.

Я хотела сказать «нет». Хотела развернуться и уйти, как учила меня мать: «Никогда не доверяй незнакомцам, Зоя, особенно тем, кто слишком добр». Но вместо этого я посмотрела на его глаза — тёмно-карие, с искорками — и кивнула.

Мы пошли медленно. Он рассказывал о своей работе: развозит документы, иногда мелкие грузы, знает все короткие пути. Говорил, что мечтает накопить на свой фургон и открыть маленький бизнес.

— А твой отец? — спросила я. — Чем занимается?

Лукан замолчал на секунду.

— Нет у меня отца. Погиб, когда я был мелким. На стройке. — Он смотрел под ноги. — Мать еле тянет. Я и пошёл в курьеры, чтобы помочь.

— Извини.

— За что? Ты же не виновата.

У подъезда мы остановились. Я чувствовала себя странно — неловко и в то же время тепло. Такого со мной давно не было.

— Зоя, — сказал он, — я бы хотел увидеть тебя ещё. Можно?

— Зачем?

— Не знаю. — Он улыбнулся той самой улыбкой. — Может, просто поговорить. Ты мне нравишься.

Я почувствовала, как щёки заливает краска. Это было так глупо, так по-детски, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Ладно, — буркнула я. — Приходи завтра. В это же время. К пекарне.

И быстро зашла в подъезд, чтобы не видеть его улыбку.

Дома было тихо. Отец ещё в мастерской, мать на фабрике. Я прошла на кухню, поставила хлеб на стол, села на табурет. В голове крутился Лукан, его глаза, его улыбка. Я злилась на себя за то, что думаю о нём, когда в семье такие проблемы, но ничего не могла с собой поделать.

В мастерскую я спустилась через час. Отец возился с тем самым гравитационным стабилизатором — видимо, заказчик пришёл раньше срока.

— Пап, я принесла хлеб, — сказала я, кладя буханку на верстак.

— Молодец. — Он даже не обернулся. — Зойка, подай-ка тот ключ, на шестнадцать.

Я подала. Отец работал молча, сосредоточенно. Я стояла рядом и смотрела.

— Пап, — спросила я через минуту, — а те бандиты... они ещё приходили?

Он замер на секунду, потом продолжил работу.

— Приходили. Вчера.

— И что?

— Ничего. Сказали, что дают неделю на раздумья. Потом будут жёсткие меры.

— Какие меры?

Отец повернулся ко мне. В глазах его была усталость и что-то ещё — твёрдость, которую я редко в нём видела.

— Не думай об этом. Я разберусь.

— Но пап...

— Зоя. — Он положил ключ, подошёл ко мне. — Я сказал, разберусь. А ты занимайся своими делами. Вон, лучше стабилизатор доделай. Я тебе показывал, что там надо.

Я хотела возразить, но встретила его взгляд и поняла: бесполезно. Взяла инструмент и принялась за работу.

Мы работали до позднего вечера. Я паяла, чистила, проверяла. Отец рядом колдовал над двигателем. Иногда мы перебрасывались парой фраз, но больше молчали. В мастерской было тепло и спокойно, и на какое-то время я забыла о бандитах, о тревоге, о будущем.

Когда стемнело, отец выключил основной свет, оставив только лампу над верстаком.

— Всё на сегодня, — сказал он. — Идём ужинать.

Мы поднялись в квартиру. Мать уже вернулась, грела на плите суп. Пахло едой и домашним теплом.

За ужином отец был молчалив, мать тоже. Я смотрела на них и думала о том, что мы — семья. Что мы вместе. И что я сделаю всё, чтобы эту семью никто не разрушил.

Прошла неделя. Бандиты не появлялись, и мы начали надеяться, что они забыли про нас. Лукан приходил каждый день к пекарне, мы гуляли, разговаривали. Я рассказала ему про мастерскую, про отца, про то, что учусь чинить технику. Он слушал с интересом, не перебивал.

— Ты умная, — сказал он однажды. — Не то что я. Я школу бросил, работать пошёл.

— Не умная, просто руки помнят.

— Это и есть ум. — Он взял меня за руку, и я не отдёрнула. — Зоя, я...

— Тсс, — перебила я. — Слышишь?

Где-то вдалеке взвыла сирена. Потом ещё одна. Лукан нахмурился.

— Полиция, — сказал он. — Что-то случилось.

Я почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Мастерская. Отец.

— Мне надо домой, — выдохнула я и побежала.

Я бежала через весь город, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Люди шарахались в стороны. Кто-то кричал вслед. Я не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Мастерская была цела.

Я влетела внутрь, тяжело дыша. Отец стоял у верстака, целый и невредимый, и смотрел на меня с удивлением.

— Зоя? Ты чего?

— Сирены... — выдохнула я. — Я думала...

— Это не у нас, — он подошёл, обнял. — В соседнем квартале что-то горит. Пожарные едут. Всё хорошо.

Я прижалась к нему, чувствуя, как колотится сердце. Он гладил меня по голове, как в детстве.

— Глупая, — шептал он. — Я же никуда не денусь.

В тот момент я поверила.

Через два дня они пришли.

Я была в мастерской одна — отец ушёл к клиенту за запчастями, мать на фабрике. Услышала шаги, тяжёлые, уверенные, и замерла. Дверь распахнулась без стука.

Те двое. Толстый и тощий. Я узнала их по описанию матери.

— А где хозяин? — спросил толстый, оглядывая мастерскую.

— Вышел, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А ты, значит, дочка? — Он подошёл ближе, и я отступила к верстаку. — Красивая. Вся в мать.

— Чего вам надо?

— Да так, поговорить. — Толстый уселся на табурет, и тот жалобно скрипнул. — Передай отцу: срок вышел. Завтра последний день. Если послезавтра утром не увидим наши деньги — пеняйте на себя.

— Он вам ничего не должен, — сказала я.

Тощий хмыкнул и вдруг схватил с верстака мой паяльник — тот самый, тонкий, удобный, который отец купил специально для меня. Покрутил в руках, разглядывая.

— Хороший инструмент, — сказал он. — Дорогой. Интересно, сколько таких здесь?

— Положи на место.

— А то что? — Он усмехнулся и сунул паяльник в карман своей куртки. — Будешь кричать? Полицию звать? Давай, позови.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело, но я заставила себя молчать. Толстый поднялся, подошёл к двери.

— Передай отцу, — повторил он. — Послезавтра.

Они ушли. Я стояла, глядя на дверь, и дрожала — то ли от страха, то ли от ярости. А потом развернулась и со всей силы ударила кулаком по верстаку. Боль обожгла костяшки, но это было даже приятно.

В этот момент я впервые поняла, что такое ненависть.

Когда отец вернулся, я рассказала ему всё. Он выслушал молча, потом подошёл к стеллажу с запчастями, отодвинул его и жестом подозвал меня.

За стеллажом в стене был замаскированный тайник — я и не знала о нём. Отец нажал на кирпич, и тот бесшумно отошёл в сторону, открывая металлический ящик с кодовым замком — старый, армейского образца, ещё с тех времён, когда SOL-блоки были роскошью.

— Здесь, — сказал он, доставая ящик и ставя его на пол. — Код ты знаешь: день моего рождения. Если что — запомни, как открывать.

Я смотрела на ящик, и сердце колотилось где-то в горле.

— Что там?

— Бумаги. — Отец открыл крышку. Внутри лежали стопки старых листов, фотографии, какие-то чипы памяти. — Всё, что я собрал про этих людей. Имена, даты, связи. Здесь и про Кроу, и про его людей в администрации, и про тех, кто ему помогает. Даже про поставки Kerr на чёрный рынок.

— Зачем тебе это?

— На всякий случай. — Он закрыл ящик, задвинул обратно в тайник. — Если они меня убьют, эти бумаги — твоя защита. Ты отдашь их тому, кому сможешь доверять.

— Пап, не говори так…

— Зоя. — Он взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я должен был сказать тебе раньше. Прости. Но теперь ты знаешь. Если что — бери ящик и уходи. Поняла?

— Поняла.

Он обнял меня. Крепко, как в детстве. И я зажмурилась, стараясь запомнить этот момент навсегда.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в мастерской, но всё было залито странным красным светом. Отец стоял у верстака и улыбался. Я хотела подойти к нему, но не могла сдвинуться с места. А потом он начал таять, превращаться в дым, и я закричала.

Проснулась в холодном поту. Сердце колотилось, руки дрожали. Я села на койке, обхватила колени руками и заплакала — впервые за долгое время.

В коридоре зажегся свет. Вошла мать.

— Зоя? Что случилось?

— Ничего, — прошептала я. — Кошмар приснился.

Она села рядом, обняла. От неё пахло усталостью и тем самым фабричным мылом.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказала она. — Папа всё решит.

Я хотела верить.

Я очень хотела верить.

Утром я пошла к пекарне. Лукан уже ждал.

— Ты какая-то бледная, — сказал он, вглядываясь в моё лицо. — Случилось что?

— Нет. — Я мотнула головой. — Просто не выспалась.

Он не поверил, но не стал допытываться. Мы купили по стаканчику дешёвого синтезированного сока и пошли к парку.

— Зоя, — сказал он, когда мы сели на скамейку. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я нашёл новую работу. Платят больше. Скоро смогу снять комнату, а не жить в общежитии.

— Это хорошо, — сказала я без особого энтузиазма.

— И я хочу, чтобы ты знала: если тебе будет трудно, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я помогу. Чем смогу.

Я посмотрела на него. В его глазах было что-то, чего я не замечала раньше — серьёзность, взрослость.

— Спасибо, — сказала я. — Но у меня всё нормально.

— Я знаю. Но мало ли.

Мы сидели молча, глядя на серое небо. Где-то вдалеке гудел патрульный дрон. Город жил своей обычной жизнью, равнодушный к нашим маленьким трагедиям.

— Лукан, — спросила я вдруг. — А ты боишься смерти?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Странный вопрос. Не знаю. Наверное, боюсь. А что?

— Просто так.

Он взял меня за руку.

— Зоя, что бы ни случилось, помни: ты не одна.

Я кивнула, но в глубине души знала, что это неправда. Каждый из нас был один. Даже когда рядом кто-то есть.

Домой я вернулась затемно. Отец ещё работал в мастерской, мать гремела на кухне. Я спустилась вниз, села на табурет у верстака.

— Пап, — сказала я. — Завтра последний день.

— Знаю. — Он не оборачивался. — Я всё решил.

— Что решил?

Он повернулся ко мне. В руках у него была толстая папка.

— Завтра я отнесу это в полицию. Копии, конечно. Оригиналы останутся здесь. Пусть знают, что у меня есть на них компромат.

— А если они узнают? Убьют же!

— Не узнают. Я буду осторожен. — Он положил руку мне на плечо. — Зоя, я должен это сделать. Не ради себя — ради вас. Чтобы они знали, что мы не беззащитны.

Я смотрела на него и понимала: он прав. И всё равно было страшно.

В ту ночь я не спала. Сидела у окна, глядя на тёмные улицы, и ждала рассвета. Рассвет, который принёс с собой вой сирен, чёрный дым и пустоту, которую ничем не заполнить.

Но это уже другая история.

А пока — пока мне было четырнадцать, и я ещё верила, что мы справимся. Что отец сильнее всех бандитов. Что любовь защитит нас.

Я была ребёнком.

Я была дурой.