Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Первые дни обучения новых «специалистов» напоминали попытку научить медведя балету. Усердия было много, грации — ноль, а риск что-то сломать — запредельный. Но я не сдавался, и, что удивительно, мужики тоже.

Каждое утро начиналось не с молитвы, а с лязга, стука и моего хриплого от постоянных объяснений голоса. Кузница Архипа, превращенная в учебный класс, стала центром притяжения всего прииска. Даже те, кто не попал в первую группу, толпились у окон, пытаясь подсмотреть, что же там происходит такого таинственного, за что обещают полтора целковых жалования.

— Прохор, ты куда масло льешь? — я перехватил руку бывшего забойщика, который с энтузиазмом пытался утопить в смазке всё, что видел. — В масленку надо, а не на кожух! Масло — оно денег стоит, да и гореть будет, если на горячее попадет.

— Так чтоб не скрипело, Андрей Петрович, — виновато оправдывался здоровяк, вытирая руки тряпкой. — Кашу маслом не испортишь…

— Машину — испортишь. Ей мера нужна. Капля — там, где трется. А не ведро — там, где блестит. Понял?

— Понял.

Я видел, как меняются их лица. Сначала — страх перед неведомой силой. Потом — напряженная сосредоточенность, как у школяров перед экзаменом. А теперь, спустя неделю, в глазах начала появляться искра понимания. И, что важнее, гордости.

Бывший водовоз Петька, еще недавно сутулый от тяжести коромысел, теперь ходил гоголем. На его куртке появились масляные пятна, которые он не спешил отстирывать — они стали своего рода знаком отличия, медалью за принадлежность к касте «механиков».

— Ты гляди, Степан, — кивнул я управляющему, когда мы наблюдали за пересменкой у котла. — Видишь, как спину держит?

— Вижу, Андрей Петрович. Важный стал, как гусь. Вчера в столовой поучал молодых, что пар — это, мол, «сжатая ярость воды». Где только нахватался?

— От меня, наверное, — усмехнулся я. — Главное, чтоб задвижки крутить не забывал.

Это изменение в людях было для меня важнее, чем сама добыча. Рябов, предыдущий хозяин этих мест, правил страхом и кнутом. Я же пытался править амбициями. Человек, который чувствует себя повелителем стихии, который одним поворотом вентиля заставляет реветь огромную стальную махину, уже не будет смотреть в землю, как раб.

Я заметил, как Сенька, мой лучший кочегар, спорил с казаком Игната. Раньше бы шапку ломал, а теперь стоял, уперев руки в боки.

— Ты мне тут не указывай, где телегу ставить! — горячился Сенька. — У меня тут подвоз угля! Если я топку просажу, давление упадет, насосы встанут — ты шахту ведрами черпать будешь?

Казак оторопел от такой наглости, но телегу отогнал. Авторитет «машинной команды» рос на глазах.

Но технократия — штука холодная. Железо и пар дают силу, но не греют душу. Я чувствовал, что народ начинает делить мир на «до» и «после», и в этом «после» было слишком много лязга и слишком мало привычного, патриархального уклада. Староверы косились, шептались по углам. Елизар, хоть и молчал, но я видел тень беспокойства в его глазах.

Нужен был баланс.

— Степан, — сказал я, разбирая вечерние отчеты. — Как там дела с церковью в деревне за Виширским?

— Архип сказывает, купол закончили. Крест ставить будут на днях. Леса еще нужны, доски…

— Дай доски. И выдели деньги на иконостас. Хороший, чтоб золото горело. И еще… пошли гонца к отцу Пимену.

— Зачем? — удивился Степан. — Вроде ж не праздник.

— Позови его машины святить.

Степан выронил перо. Клякса расплылась по ведомости, как черная медуза.

— Святить? Паровики? Андрей Петрович, вы смеетесь? Это ж… ну, железо бесовское, как бабы говорят. Дым, огонь… Согласится ли?

— Согласится, — уверенно сказал я. — Отец Пимен — мужик умный. Он понимает, что если паству нельзя отвадить от прогресса, то этот прогресс надо возглавить. Или хотя бы благословить. Пиши письмо.

Отец Пимен приехал через два дня. В старой, но чистой рясе, с потертым чемоданчиком. Вид у него был строгий, но в глазах плясали лукавые искорки.

— Звали, Андрей Петрович? — спросил он, степенно слезая с телеги.

— Звал, отче. Дело есть богоугодное. Храм мы восстановили, это верно. Но люди смущаются. Машины новые боятся, думают — от лукавого сила эта.

Священник огладил бороду, глядя на дымящую трубу котельной.

— Сила, сын мой, она от Господа всякая. Вопрос лишь в том, куда человек ее направит. Огонь может дом сжечь, а может и хлеб испечь.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Мои машины воду качают, людям спины берегут. Хлеб, можно сказать, добывают. Негоже, чтоб народ косился. Освятить бы надо.

Пимен хмыкнул, прищурившись.

— Ишь ты… «Механического зверя» святой водой кропить. Нового, однако, времени веяния. Ну, веди. Коли на благо людей трудится — молитва лишней не будет.

Собрали весь прииск. На этот раз — не по приказу, а по зову колокола, который мы временно подвесили у столовой. Люди высыпали на площадь, снимая шапки. Архип, Сенька, вся моя «ученая гвардия» стояли у котла, вытянувшись в струнку, набычившись, но явно гордые вниманием.

Отец Пимен облачился, разжег кадило. Запах ладана поплыл над двором, смешиваясь с запахом угольного дыма и масла. Странная, дикая смесь, но в ней была какая-то особая гармония этого века.

Он начал читать молитву. Голос у него был сильный, густой. Он не просто бубнил, он говорил с небом, и слова его падали в тишину двора весомо, как золотые самородки.

— …и дело рук человеческих благослови, и от всякого зла огради…

Он прошел вокруг машины, взмахивая кропилом. Брызги святой воды упали на горячий кожух котла, зашипели, испаряясь белыми облачками.

Толпа ахнула. Но тут же зашептала:

— Принял! Гляди, принял водицу-то! Не почернела!

Пимен, не обращая внимания на шепот, подошел к маховику, перекрестил его размашисто. Потом повернулся к Сеньке, который стоял ни жив ни мертв, сжимая в руках лопату.

— Ну, что замер, раб Божий? Трудись во славу Господа. Грех не в железе, грех в лености и злобе. А коли трудом честным хлеб добываешь — Бог в помощь.

Он щедро окропил Сеньку, Архипа и стоявшего рядом меня.

— Аминь! — выдохнула толпа единым вздохом.

Напряжение, висевшее над прииском последние недели, лопнуло, как мыльный пузырь. Если уж батюшка окропил, если ладаном окурил — значит, всё чисто. Значит, наш этот «зверь» — он вроде как крещеный теперь. Свой.

После молебна отец Пимен сидел у меня в конторе, пил чай с малиной.

— Хитро вы, Андрей Петрович, придумали, — сказал он, дуя в блюдце. — Народ успокоили. И мне, грешному, урок.

— Какой урок, отче?

— А такой. Что время не стоит. И вера должна не только в прошлом якорь держать, но и в будущем паруса надувать. Иначе отстанем мы, одичаем в лесах своих…

Я смотрел на него и думал, что мне повезло. В другой раз и в другом месте меня могли бы за такие фокусы анафеме предать. А здесь, на Урале, народ суровый, но практичный. И священники им под стать.

Вечер того же дня принес еще одно подтверждение того, что мы на верном пути.

Мы продолжали занятия. В кузнице Архипа я объяснял принцип работы ременной передачи. Группа сидела тихо, внимая каждому слову.

Вдруг дверь скрипнула, и на пороге появился Елизар. Старый старовер редко заходил сюда, предпочитая держаться подальше от «мирской суеты». Я напрягся, ожидая упреков или проповеди о конце времен.

Но Елизар прошел вперед, оглядел собравшихся, задержал взгляд на чертеже на стене.

— Андрей Петрович, — сказал он глухо. — У меня Фома… Это…

— Ну говори уже, Елизар, — подтолкнул его я.

— Он последнее время всё к кузнице ходит. Смотрит. Спрашивает.

Елизар помолчал, теребя бороду.

— Я раньше думал — баловство это. Бесовщина. А сегодня поп ваш… Пимен. Хоть и никонианец он, а дело сделал. И слова правильные сказал про труд.

Старик поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, решительная мысль.

— Возьми Фому в ученье. Пусть железо знает. Тайга тайгой, а жизнь меняется. Не хочу, чтоб он темным остался, когда другие вперед пойдут.

Это была победа почище запуска машины. Если даже староверы, эти хранители старины, признали необходимость перемен — значит, мы действительно пробили стену.

— Пусть приходит, Елизар, — ответил я серьезно. — Место найдется. И голова у него светлая, толк будет.

Занятие продолжилось. Я рассказывал про шкивы и натяжение ремней, про то, как передать силу на расстояние. А мужики слушали. И я видел, как в их глазах страх перед будущим окончательно сменяется жадностью до этого самого будущего.

И где-то там, за стеной, мерно ухала паровая машина, теперь уже освященная, благословленная и принятая этим суровым краем как родная.