Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Покой нам только снился, и сон этот был коротким, как зимний день.

Мы только-только разместили прибывших из столицы «светлых голов». Марфа хлопотала, выставляя на столы всё лучшее, что было в припасах, баня дымила трубой, выгоняя из продрогших тел столичных гостей дорожную хворь. В воздухе витал запах распаренных березовых веников, жареного мяса и надежды. Казалось, самое страшное позади: блокада прорвана, металл льётся, наука прибыла.

Беда пришла не с ружьями и не с ордером на арест. Она приползла тихо, на полозьях одиноких розвальней, вынырнувших из сумерек со стороны Нижнего Тагила.

Я сидел в конторе, обсуждая с Яковом (студент-химик, недоучка из Казани) состав электролита для новых батарей, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Игнат. Без шапки. Лицо серое, будто пылью присыпанное.

— Андрей Петрович, — голос его, обычно спокойный и твердый, сейчас звучал глухо. — Выйди. Там… Аня сказала, что на заставе «Глаз» неладное.

Я оставил студента с недописанной формулой и выскочил на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но Игнат даже не поежился.

— Что стряслось? Опять демидовские налетчики?

— Хуже, — он сплюнул в снег. — Доложили, что сани прошли. Мужик там. И баба с дитём. Беженцы с тагильского завода. Едут к нам просить приюта, говорят — мор там у них. Их уже с вышки видно, подъезжают.

Слово «мор» повисло в морозном воздухе тяжелой гирей.

— Веди, — бросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

Сани стояли у внешнего периметра, не въезжая в ворота — караульные, наученные горьким опытом диверсий, задержали их на подступах. Лошадь, тощая, с выпирающими ребрами, стояла, понурив голову, и даже не тянулась к клочку сена.

В санях, зарывшись в тряпье, лежало что-то бесформенное.

Я подошел ближе, натягивая на лицо шарф — инстинкт фельдшера сработал быстрее мысли.

— Эй, — окликнул я.

Куча тряпья зашевелилась. Поднялась голова мужика. Лицо красное, одутловатое. Губы потрескались, покрыты черной коркой.

— Барин… — прохрипел он, протягивая руку. — Христа ради… Пусти… Помираем мы там… Спаси…

Он закашлялся — тяжело, сухо, раздирающе.

Я подошел ближе, игнорируя предупреждающий жест Игната. Сдернул грязный тулуп с его груди.

Жар ударил в руку даже на расстоянии. Кожа сухая, горячая, как печная заслонка. Но я искал не жар. Я искал метки.

И я их увидел.

На животе и груди мужика были мелкие, розоватые пятнышки. Розеолы. Я надавил пальцем на одно — оно исчезло, но стоило отпустить, налилось кровью снова. Я глянул на бабу, лежащую рядом в полубессознательном состоянии. Та же картина. Плюс вши. Я видел их — жирных, сытых, ползающих по воротнику его зипуна.

— Тиф, — выдохнул я. — Сыпной тиф.

Я отшатнулся от саней, словно там лежала не семья рабочего, а тикающая бомба.

— Игнат! — гаркнул я так, что вороны сорвались с сосен. — Никого к саням не подпускать! Караульным — отойти на десять шагов!

Игнат побледнел. Он был со мной давно, он знал, что я не паникер. Если я ору — значит дело дрянь.

— Андрей Петрович, это… зараза?

— Это смерть, Игнат. Это то, что выкосит мой лагерь быстрее, чем дивизия с пушками. Это генерал Тиф, мать его, и он уже здесь.

Мужик в санях снова застонал, пытаясь выбраться.

— Воды… пить…

Я стоял перед страшным выбором. Двадцать первый век во мне кричал: «Изоляция! Антибиотики! Капельницы!». Девятнадцатый век шептал: «Лечить нечем. Сожги их вместе с санями, или умрут все твои люди».

— Разворачивай, — скомандовал я Игнату, голос звенел от напряжения. — Гони их в карантин. В старые землянки за ручьем, где мы прошлых беженцев фильтровали.

— А лечить?

— Лечить будем там. Если в лагерь занесем — конец всему.

Я повернулся к заставе.

— Слушать всем! Объявляю осадное положение. Враг невидим, но он уже здесь. Никого не впускать и не выпускать без моего личного приказа. Кто ослушается — расстрел на месте. Это не шутки, мужики. Это чума, только медленная. Аня! Передай приказ на остальные прииски! Срочно!

Девочка кивнула и побежала вглубь сруба.

В ту ночь никто не спал. Праздничное настроение, царившее в лагере из-за приезда ученых, сменилось мрачной, деловитой суетой.

Я собрал «военный совет» в конторе. Степан, Игнат, Анна (которая настояла на присутствии), Архип и тот самый химик из Казани, Яков, который, как оказалось, немного смыслил в медицине.

— Значит так, — я осмотрел всех тяжелым взглядом. — У нас ЧП. Глобальное. На заводах Демидова — эпидемия тифа.

— Откуда знаешь, Андрей? — тихо спросила Анна. Она была бледна, но держалась стойко.

— Тот мужик рассказал, пока был в сознании. В Нижнем Тагиле люди мрут сотнями. В бараках скученность, грязь, вши. Еды нет — Демидов ведь экономит на работягах. Голод и холод — лучшие друзья тифа.

— И они побегут… — прошептал Степан, ужаснувшись догадке.

— Уже бегут. Слух прошел, что у Воронова сытно, тепло и работу дают. Они будут идти сюда толпами. Больные, здоровые, инфицированные. Они несут заразу на себе. В своих тряпках, в волосах. Вши.

Я обвел всех тяжелым взглядом.

— Вши — это переносчики. Главный враг сейчас не микроб, а вошь. Если хоть одна зараженная гнида попадет в наши бараки — мы трупы.

— Что делать будем? — спросил Архип. — Ворота на засов и пулеметом встречать?

— Нельзя, — покачал я головой. — Если мы начнем стрелять в беженцев — нас проклянут. И свои же рабочие взбунтуются. У многих там родня.

— Тогда что? Впускать?

— Нет. Мы создадим фильтр. Жесткий, жестокий, но спасительный. Там, где тракт подходит к границе наших владений, в пяти верстах от нашего лагеря, мы поставим кордон. «Мертвая линия». Построим временные бараки, землянки, навесы. Всех, кто идет со стороны Тагила — тормозим там.

— А дальше?

— А дальше — баня. Адская баня. Одежду — в прожарку. Людей — стричь налысо, всех, баб, мужиков, детей. Мыть щелоком, дегтярным мылом. Выдавать чистое. Старое либо сжигать, либо вываривать в кипятке три часа.

— Андрей Петрович, — подал голос химик Яков. — Прожарка… Температура нужна высокая. Яйца вшей живучие.

— Будет тебе температура, — буркнул Архип. — Сделаем жаровни.

— Изоляция на двадцать один день, — продолжил я. — Кто заболел — в отдельный лазарет. Кто чист — через три недели в рабочий карантин. Только так.

— Людей надо, — сказал Игнат. — Охрану на кордон. Санитаров. Кто пойдет в чумной барак добровольно?

В комнате повисла тишина. Все понимали: идти туда — значит играть в рулетку со смертью.

— Я пойду, — сказал я. — Я врач. Я знаю, как защититься.

— И я, — неожиданно твердо сказала Анна.

— Нет! — рявкнул я. — Ты останешься здесь.

— Я пойду, Андрей, — перебила она ледяным тоном. — Ты не сможешь быть везде. Тебе руководить нужно, а не горшки выносить. А я… я женщина. Я смогу успокоить баб, которых будут стричь налысо. Они тебя с твоими солдафонами на вилы поднимут от страха, а меня послушают. А ты научишь меня как защититься от заразы.

Я смотрел на неё и понимал: не переспорю. В этой хрупкой дворянке стержень был титановый.

— Хорошо. Но без костюма защиты к больным не подходить. Яков, ты с нами? Нам нужны дезинфицирующие растворы. Хлорка, карболка, всё что сможешь синтезировать или добыть.

— Почту за честь, — кивнул студент.

— Степан, срочно письмо в город своим людям пусть хлорку скупают.

— Сделаю, Андрей Петрович.

Следующие три дня превратились в ад.

Поток беженцев хлынул внезапно, как прорыв плотины. Видимо, на заводах Демидова стало совсем невыносимо. Люди шли пешком, ехали на санях, ползли. Это была армия теней — изможденные, грязные, обмороженные. От толпы, скопившейся у нашего кордона, за версту несло тяжелым запахом немытого тела, гниющих ран и безысходности.

Мы развернули лагерь прямо в лесу. Архип пригнал плотников, и они за сутки сколотили длинные дощатые сараи, законопатив щели мхом. Буржуйки, сделанные из старых труб, раскалялись докрасна, но тепла все равно не хватало.

Я стоял у шлагбаума и смотрел на эту людскую массу. Десятки, сотни… Мужики с угрюмыми лицами, бабы с воющими на морозе детьми.

— Назад! — орали казаки Савельева, выставив пики. — Не подходить! Зараза!

— Пустите! Хлеба! — неслось в ответ. — Воронов добрый! Он спасет!

Они давили. Задние напирали на передних. Кто-то падал в снег и уже не вставал.

Я взобрался на телегу, служившую трибуной. На мне был костюм из плотной парусины, пропитанный смесью воска, дегтя и льняного масла, лицо закрывала маска, пропитанная уксусом и камфорой.

— Слушать всем! — мой голос, усиленный рупором, перекрыл гул толпы. — Я — Воронов! Я дам вам хлеб! Я дам вам тепло!

Толпа затихла, качнулась вперед.

— Но! — я поднял руку. — Вы принесли с собой смерть. Тиф. Вши едят вас заживо. Я не пущу смерть в мой дом!

Ропот пробежал по рядам.

— Кто хочет выжить — будет слушаться! — продолжил я жестко. — Мы построили бани. Вы будете заходить группами. Стричься наголо — обязательно! Одежду — в котел! Мы дадим новую, чистую. Кто спрячет тряпку — выгоню на мороз!

— Не дамся стричься! — заголосила какая-то баба в толпе. — Срам-то какой! Косу девичью!

— Срам — это в гробу лежать с косой, полной гнид! — рявкнул я. — Или стрижка и жизнь, или идите обратно к Демидову подыхать! Выбирайте!

Жестоко? Да. Но это сработало. Страх смерти пересилил стыд.

Конвейер заработал.

Это было страшное зрелище. В одной палатке сидели «парикмахеры» — дюжие мужики с ножницами для стрижки овец в точно таких же костюмах как и был я. Пол был устлан ковром из волос — русых, черных, седых, детских кудряшек. Волосы тут же сгребали и сжигали в костре. Запах паленого волоса смешивался с запахом карболки и дегтя.

Голые, дрожащие люди бежали по снегу в баню. Там их мыли жесткими мочалками с зеленым мылом, не жалея кожи. Анна, тоже в защитном балахоне, распоряжалась в женской половине. Я видел, как она утешает плачущих, как сама берет ножницы, когда у «цирюльников» дрожат руки.

Одежду мы варили в огромных чанах. Вода в них становилась черной и жирной. Вши всплывали пеной. То, что нельзя было спасти — полугнилые тулупы, тряпье — кидали в огонь.

Степан подвозил из лагеря тюки сукна, валенки, лапти. Мы одевали эту армию оборванцев в одинаковые робы, сшитые на скорую руку портными в лагере.

Но самое страшное было сортировать людей.

Я стоял на выходе из бани, как Анубис на суде мертвых.

— Чистый. В карантинный барак А.

— Температура. Сыпь. В лазарет.

Лазарет наполнялся быстро. Тиф косил людей без разбора. Лекарств у меня не было — только уход, покой, обильное питье, да хинин, который чудом добыл Степан, но от тифа он помогал слабо.

Я видел, как умирают люди. Видел бред, горячку. Видел глаза, полные ужаса.

— Андрей Петрович, — Яков тронул меня за плечо. Мы не спали уже вторые сутки. — Там… из города обоз пришел. Демидовский.

Я вышел наружу. У шлагбаума стояли богатые сани, запряженные тройкой. Но возница был мертв — замерз прямо на козлах. А в санях…

Там сидели люди в дорогих шубах. Приказчики, купцы, может, даже чиновники. Они бежали из зачумленного Тагила, надеясь купить себе жизнь за золото. Но тиф не берет взяток. Двое из них были уже холодными. Один еще хрипел, пуская кровавые пузыри.

— И этих… в «жаровню», — сказал я устало. — Шубы сжечь. Золото — в хлорку.

Зима на Урале стала белой, как саван. И черной, как дым погребальных костров, которые мы жгли каждую ночь за периметром карантина, потому что долбить мерзлую землю под могилы просто не успевали.

Мир вокруг нас рушился. Заводы стояли — некому было работать. Дороги опустели. Только к нам, на огонек «Лисьего хвоста», ползли те, кто еще надеялся выжить.

Я стоял у костра, глядя, как пламя пожирает зараженные вещи. Рядом встала Анна. Она сняла маску, и я увидел, как осунулось её лицо, как залегли тени под глазами.

— Мы держимся, Андрей, — тихо сказала она. — Уже третий день в чистой зоне нет новых заболевших. Вошь отступает.

— Держимся, — кивнул я. — Но какой ценой.