Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Невьянск встретил нас так, как обычно встречают налогового инспектора, приехавшего с проверкой в бордель во время пожара — с угрюмой ненавистью и желанием, чтобы мы провалились сквозь землю. Прямо здесь, у главных ворот.

Завод Демидовых был огромным. Это был не мой компактный, но эффективный. Это был мастодонт. Динозавр, обросший ракушками бараков, кривых пристроек и вековой сажи.

Мы въехали во двор не на скромных тарантасах, как какие-нибудь заезжие купчишки. Нет, мы устроили премьеру.

«Ерофеич», наш бронированный первенец, вползал в ворота завода, как танк в средневековую деревню. Гусеницы с хрустом перемалывали вековую грязь, смешанную со шлаком, маховики вращались с гипнотической тяжестью, а труба плевалась в серое небо черными клубами дыма, словно заявляя: «Подвиньтесь, дедушки, будущее приехало, и оно пахнет углем».

Я стоял на площадке управления, держась за леер, рядом — Аня в своем дорожном, но чертовски элегантном костюме, Раевский, протирающий запотевшие очки, и мрачный, как туча, Архип. Фома был за рычагами, а Игнат пристроился сзади. «Команда спасателей», мать её. Только тонущим, судя по лицам, спасение было нужно так же, как собаке пятая нога.

У подножия главной домны нас ждали.

Человек пятьдесят. Элита. Мастера, подмастерья, старшие рабочих артелей. Они стояли молча, плотной стеной, скрестив руки на груди.

Когда наша махина с лязгом и шипением остановилась в десятке шагов от них, строй дрогнул.

— Господи Иисусе! — выдохнул кто-то в переднем ряду, и я увидел, как дюжий мужик мелко крестится. — Антихристов воз! Самобеглая печь!

Другие попятились.

Я спрыгнул на землю первым. Сапоги гулко ударили о брусчатку.

— Отставить молебен, православные! — гаркнул я, оглядывая их с веселой злостью. — Это не Антихрист. Это прогресс. И скоро вы такие же будете клепать в своих цехах, если язык общий найдем.

Вперед вышел Илья Кузьмич, который неделю назад у меня на прииске щупал сталь и цокал языком, изображая эксперта. Теперь он был на своей территории, и восхищения в его взгляде не осталось и в помине. Только холодное, снисходительное презрение к нагулявшему жирок щенку, который притащил в дом грязную железку.

Он был в кожаном фартуке, черном от времени и огня, с бородой, в которую въелась угольная пыль. Стоял, не шелохнувшись, даже когда пар из продувочного крана свистнул в опасной близости от него.

— Ну, здорово, коли не шутите, — пророкотал он, глядя не на меня, а на остывающего «Ерофеича». — Приехали, значит? На страшилище своем?

— Приехали, Илья Кузьмич, — я подошел ближе, стараясь держать лицо. — Привезли образец. Чтобы все видели, к чему стремиться будем.

— Стремиться… — протянул Кузьмич. — Железо тишину любит. Покой. А ваша повозка грохочет так, что у меня в домне шихта оседает. Не к добру это.

Толпа за его спиной одобрительно загудела. Кто-то хохотнул, кто-то снова перекрестился, уже спокойнее, видя, что страшилище безобидное.

— Железо любит силу и расчет, отец, — парировал я, снимая перчатки. — А тишина хороша на кладбище. Показывай хозяйство. Будем смотреть, как тут миллионы Демидова в трубу вылетают.

Кузьмич прищурился.

— Ну смотри, коли глаза есть. Только у нас тут не цирк с конями железными. У нас тут работа. Настоящая.

— Вот и отлично, — я обернулся к своим. — Архип, Александр — выгружаем лабораторию. Фома, проследи, чтобы к котлу никто с вилами не лез. А то знаю я этих доморощенных.

Илья Кузьмич хмыкнул, но дорогу уступил.

— Чуешь, Андрей Петрович? — тихо спросил Архип. — Духом пахнет. Тяжелым.

— Чую, Архип, — сквозь зубы ответил я. — Это запах саботажа.

Илья Кузьмич посмотрел на Архипа как на пустое место.

— Ну давай, учи, кузнечок. Покажи, как железо варить надо. А то мы-то тут сорок лет дурака валяли. Демидовы на нас миллионы нажили, а мы всё, оказывается, не так делали.

Толпа за его спиной одобрительно загудела. Кто-то снова хохотнул.

Я шагнул к Архипу и жестко сжал его локоть.

— Тихо, — шепнул я ему на ухо. — Не ведись. Они тебя на понт берут. Провоцируют, то бишь. Дашь в рыло — мы проиграли. Они только этого и ждут, чтобы сказать Павлу Николаевичу, мол, дикари приехали, драку учинили.

Архип выдохнул, разжимая кулаки. Взгляд у него был бешеный.

— Андрей Петрович, — просипел он. — Я ему эту бороду сейчас в горн засуну.

— Не сейчас, — отрезал я. — Потом. Когда мы их носом ткнем в их же дерьмо. Покажи делом. Слова потом сами найдутся.

Я повернулся к Кузьмичу.

— Хорошо встречаете, хлебосольно. Ладно, лирику в сторону.

Через час началась клоунада.

Мы привезли с собой простые рычажные весы. Грубые, но надежные, которые мы сварили у себя в цеху. Задача была простая: взвесить одну загрузочную тележку — «калошу», как их тут называли. Чтобы понять, сколько руды реально летит в жерло, а не то, что записано в амбарных книгах «на глазок».

Архип с двумя парнями установил платформу прямо на путях подачи.

— Сюда кати! — скомандовал он местным работягам, толкавшим тяжелую, окованную железом тачку.

Двое дюжих молодцов, с лицами, на которых не было и тени интеллекта, только угрюмая исполнительность, покатили тачку. Разогнали.

— Стоп! — крикнул Архип. — На платформу! Аккуратно!

Но «аккуратно» в их словарь, видимо, не входило.

Они даже не притормозили. Тачка, груженная пудами семью руды, влетела на деревянный настил весов, подскочила на стыке и с жутким грохотом опрокинулась прямо на механизм.

ХРЯСЬ!

Звук ломающегося металла и трескающегося дерева был отчетливым и болезненным, как перелом кости. Рычаг весов выгнуло буквой «зю», ось лопнула, платформа просела набок, похороненная под грудой бурой породы.

— Ты чё творишь, ирод?! — прошипел Архип, подлетая к рабочим. — Глаза на жопе?! Я ж кричал «стоп»!

— А чо? — один из парней, вытирая сопливый нос рукавом, тупо посмотрел на кузнеца. — Тяжелая ж она. Скользко. Не удержали.

— Не удержали?! Да вы её специально разогнали!

Я стоял в стороне, наблюдая за этой сценой и всячески сдерживая Игната, чтоб тот не дал в лоб местным вредителям.

Вокруг сразу собралась толпа. Илья Кузьмич вышел вперед, оглядел разгром, покачал головой. Лицо у него было серьезное, но в глазах плясали черти.

— Ох, беда, — сказал он притворно-сочувствующим тоном, от которого сводило скулы. — Хлипкий струмент у вас, кузнечок. Нежный. Наше железо такого не любит. У нас тут размах. А вы со своей аптекой лезете.

— Это вы… — начал было Архип, задыхаясь от ярости. — Это вы подстроили!

— Кто? Мы? — Кузьмич обвел рукой своих людей. — Парни, вы видели? Кто виноват?

— Не виноватые мы! — загомонил народ. — Сама упала! Скользко! Весы хлипкие!

Круговая порука. Старая как мир. Никто ничего не видел. Никто не виноват. «Оно само».

Архип повернулся ко мне. В его глазах читалась мольба и ярость: «Я же говорил, Андрей Петрович! Не послушают они. Бить надо. Ломать».

Я подошел к раздавленным весам. Пнул искореженную ось носком сапога. Металл жалобно звякнул.

Весы были уничтожены. Работу на сегодня можно было сворачивать.

Я поднял глаза на Илью Кузьмича. Он смотрел на меня с молчаливым вызовом. Он победил в этом раунде. Он показал, кто здесь хозяин. Показал, что мои модные штучки здесь не живут. Что завод отвергает чужеродное тело.

Во мне закипала злость. Холодная злость человека, который понимает: хорошими манерами тут ничего не добьешься. Они понимают только язык силы. Не физической — мордобой они простят и забудут. Им нужна сила, которая бьет по самому больному. По кошельку. И по их профессиональной гордости.

Эти люди уважают только две вещи: огонь, который кормит их семьи, и деньги, которые они за это получают.

— Значит, скользко? — тихо переспросил я.

— Бывает, барин, — развел руками Кузьмич. — Завод — место опасное. Тут всякое случается. Может, ну его? Ехали бы вы к себе в лес, шишки варить? А мы уж тут как-нибудь по-старинке.

Я усмехнулся. Широко, недобро.

— Нет, Илья Кузьмич. Мы не уедем.

Я оглядел толпу. Смотрел в каждое лицо.

— Архип, сворачивайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Сегодня кина не будет.

— Андрей Петрович! — возмутился кузнец.

— Сворачивайся, я сказал! Забирай обломки. Раевский, Аня — по коням.

Кузьмич хмыкнул, уже празднуя победу. Он думал, я сломался. Сдался. Убегаю поджав хвост.

Я подошел к нему вплотную.

— Ты думаешь, что подгадил и победил, дед? — спросил я тихо. — Думаешь, сломал железку — и я утрусь?

— Я думаю, тебе здесь не место, — пробурчал он. — Не по Сеньке шапка.

— Завтра утром, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Ровно в восемь. Здесь же.

***

Следующие три дня превратились в вязкую, изматывающую окопную войну. Враг не шел в штыковую, не стрелял из пушек и не орал «Ура!». Враг улыбался в бороду, кивал, а стоило отвернуться — гадил. Мелко, подло и с истинно русским размахом смекалки, направленной не на созидание, а на разрушение.

Невьянский завод сопротивлялся нам, как больной организм сопротивляется горькой микстуре — исторгая её всеми доступными отверстиями.

Каждый вечер превращался в сводку боевых потерь.

Мы собирались в выделенной нам избе. Архип влетал первым, и, судя по тому, как он швырял шапку в угол, день у него не задался.

— Прибью, — рычал он, наливая себе квас трясущимися руками. — Ей-богу, Андрей Петрович, я кого-нибудь пришибу. Лично. Возьму грех на душу.

— Доклад, — коротко бросал я, не отрываясь от чертежа новой фурмы.

— Уголь! — рявкал кузнец, плюхаясь на лавку. — Я им говорю: «Сухой везите! Нам температуру нагнать надо!». А они? Привезли три короба. Сверху — антрацит, чёрный, блестящий, красота. А копнул глубже — мать честная! Жижа! Водой пролито!

Я скрипнул зубами. Вода в угле — это не просто плохая горючесть. Это термодинамический кошмар. Энергия, которая должна плавить металл, тратится на испарение влаги. Температура в горне падает, реакция замедляется.

— Что мастер сказал?

— А что он скажет? — Архип фыркнул. — Глазками лупает: «Снег же таял, вот и подмочило». Какой, к лешему, снег в абмаре?! Это ж специально ведрами лили, ироды! Чтоб у нас плавка встала, а они потом пальцами тыкали: «Вот, мол, новая наука ваша — пшик!».

На следующий день диверсия стала тоньше.

Я сам пошел проверять воздуходувную машину — старую, скрипучую, но еще бодрую паровую каракатицу Ползунова. Мы только-только настроили клапана, смазали цилиндры, добились ровного хода.

Прихожу утром — стоит. Шипит, пар травит, поршень ни с места.

Подхожу ближе — шток погнут. Металлический шток диаметром в руку! Это ж какую силу надо приложить, или какое бревно в маховик сунуть? Местный механик, мужичок с бегающими глазками, разводит руками: «Усталость металла, барин. Старая она. Не сдюжила вашего темпа».

Усталость металла, говоришь? Я осмотрел шток. Свежая вмятина сбоку. Били кувалдой. Ночью, пока никто не видел.

Мы чинили её полдня. Архип матерился так, что, казалось, штукатурка с цеховых стен осыплется. Рабочие ходили мимо, пряча ухмылки в жидких бороденках.

Они ждали, когда мы сломаемся. Когда плюнем, сядем в тарантас и уедем, оставив их в их привычном, уютном болоте воровства и бракоделия.

Но самым ценным игроком в этой партии неожиданно оказался не я и не бешенный Архип. Им стал Саша Раевский.

Наш столичный денди, который еще недавно морщил нос от запаха гари, превратился в тень. Он не орал, не лез в драку. Он ходил по цехам с блокнотом, вежливо раскланивался с мастерами, делал вид, что зарисовывает старые механизмы «для истории».

А на самом деле он воровал.

В один из вечеров, когда Архип уже исчерпал запас проклятий, Раевский молча выложил на стол перед нами три небольших мешочка.

— Что это, Саш? — спросил я, разглядывая содержимое. Бурый порошок, осколки чугуна.

— Образцы, — спокойно ответил поручик, поправляя очки (он стал носить их для работы, и они придавали ему вид злого профессора). — Пока Илья Кузьмич рассказывал мне байки про «душу металла», я стянул пробы из желоба. Из трех разных плавок за сегодня.

Он пододвинул к себе наш походный ящик с реактивами. Склянки с кислотой, пробирки, спиртовка. Все это выглядело несерьезно, по-детски на фоне громады завода, но это было самое страшное оружие, которое у нас имелось.

— Смотрите, — сказал Раевский.

Он капнул кислотой на скол чугуна из первого мешочка. Пошел легкий дымок, запахло тухлыми яйцами — сероводородом.

— Это утренняя плавка. Когда вы, Андрей Петрович, стояли над душой у мастера. Сера в норме. Излом серый, зерно мелкое. Хороший литейный чугун.

Потом он взял образец из второго мешочка. Дневная плавка, когда мы с Архипом возились со сломанной машиной.

Капля кислоты упала на металл.

И тут же комната наполнилась таким смрадом, что Архип зажал нос.

— Фу, ну и дух! Как будто черти гороха наелись!

— Сера, — констатировал Раевский, глядя на бурную реакцию. — Её здесь столько, что этот чугун даже на сковородки не пойдет. Он хрупкий, как стекло. Красноломкость будет чудовищная. При ковке он просто развалится под молотом.

— И третий? — мрачно спросил я.

— То же самое. Только еще и фосфора, судя по цвету осадка, с избытком.

Раевский поднял на меня взгляд.

— Они варят мусор, Андрей Петрович. Когда мы смотрим — делают как надо. Стоит отвернуться — сыпят в шихту всё подряд. Пустую породу, сернистый уголь, шлак. А в книгах пишут: «Сорт первый».

— Зачем? — не понял Архип. — Им же самим этим железом торговать?

— Затем, что хороший уголь и руду они, видимо, списывают и продают налево, — тихо сказал я. — А план гонят из дерьма. Разницу — в карман. И Кузьмич твой, и этот бухгалтер Савва — они все в доле.

На столе передо мной лежали не просто куски железа. Это был приговор. Доказательство того, что вся эта «магия предков» — ширма для банального, наглого воровства в промышленных масштабах.

— Спасибо, Саша, — сказал я, сгребая образцы в карман. — Ты только что выиграл нам эту войну.