Золотая вершина

Золотая Вершина.

Дон Хуан ответил, что видение - это настройка. Я напомнил ему: не так давно он утверждал, что настройкой является восприятие. Он объяснил, что настройка тех эманаций, которые используются в повседневной жизни, дает восприятие обычного мира, видение же обусловлено настройкой тех эманаций, которые обычно не задействованы.

Карлос Кастанеда.

Когда мысль и действие синхронизируются полностью, материальные ограничения перестают существовать.

Патанджали Муни.

Глава 1. Побег.

Она жила с мамой и отчимом в небольшом городке у подножия гор, летом с бабушкой на даче, почти у самого леса. Невысокие, в несколько этажей, уютные дома с коричневыми черепичными крышами, выделяющаяся готическая церковь с острым шпилем колокольни. Сытые кошки с наглыми глазами, снующие по специально постренным для них заботливыми швейцарцами лестницам. Цветы в кадках, пронзительно-синее небо. И величественные, укрытые тёмно-изумрудным ковром сосен горы, вершины которых укутаны клубящими облаками. Все казалось Тензи привычным и таким естественным.

Эфтензи: девчушка 11 лет с темно-русыми волосами и карими глазами. В день ухода из дома была одета в легкое светло-желтое платье с белыми кружевными рюшами. Сама по себе довольно высокая для своего возраста но худенькая. Лишь пухлые щечки выделяются на фоне угловатого тела. Чувствует себя непохожей на других, стесняется своего роста.

Начало. Детство.

Вечерами, прежде, чем уснуть, она мечтала обо всяком, о волшебном мире, где Луна из сыра, а на ней живут весёлые человечки. Приятно было воображать, что дверь туда находится под её кроватью.

Ярко-голубое небо с редкими клочками облаков было улыбчивым и уютным. Стая ворон с карканьем приземлилась на рыжую черепичную крышу. Их легкие, словно танцующие движения завораживали. В следующий миг ей показалось, будто руки это крылья, а под ними с силой струится упругий, свежий воздух и если подпрыгнуть, станет слышен лёгкий скрежет когтей о черепицу. Тензи глянула под ноги и убедилась, что по-прежнему стоит не траве, неподалеку от дома. Она вздохнула.

Потом развелись родители, а с бабушкой было тоскливо.

Одиночество просачивалось в сердце, как песок через маленькую дырочку, медленно но неизбежно. Стало страшно, что однажды его станет слишком много и она забудет, как радоваться ласковому свету Луны, зелени свежей майской травы, хрустящей пицце и весёлым песикам, иногда встречаемым её на улицах.

Как-то раз, гуляя по просёлочной дороге, Эфтензи разглядывала домики со вторыми этажами из тёмного дерева и каменными первыми, яркие шапки цветов в подвесных кашпо. Расслабившись, она всё больше погружалась в себя.

"Зачем я живу? Неужели нет никакого особого смысла?" — пришла мысль, не найдя островка в душе, за который можно было бы зацепиться.

Солнце светило, ободряя блеском, прогуливаясь по свежему светло-голубому небу. Под ногами шуршали густо насыпанные камушки. Один из них удачно лежал сверху, Тензи пнула его, жёлто-серый кусочек булыжника полетел, а затем упал, издав мелодичный стук. Она улыбнулась. Подняла глаза. Громадность, величие и одновременная кротость безоблачного купола захлестнула её. Свежий, насыщенный кислородом воздух с шумом ворвался в лёгкие. "Как красиво! Это не может быть бессмысленно. Я хочу узнать! Зачем?"

Папа был где-то далеко. Когда она звонила, то тепло, которое, казалось, обитало на том конце провода, ускользало, словно неуловимый горностай.

Как-то раз Тензи с матерью приехали на дачу. Нужно было миновать щель между поездом и платформой, та весело сказала "прыг" и сделала призывающий жест рукой. Прыгнуть было легко. Светило Солнце, подумалось: наверное, все ей нипочём. Только мама теперь, после того как всё чаще стала уезжать и всё реже появляться, казалась нарисованной художником Моне женщиной в шляпке, красивой и далекой.

Дальше она жила с матерью и отчимом, потому что всё время жаловалась на бабушку, с которой были постоянные скандалы, и мать забрала её. Однако одиночество осталось, разрастаясь всё больше.

Исполнилось 11.

Порой Тензи гостила у папы. Однажды она сидела на кухне, где были отец, мачеха и маленький брат. Чувство утраты того тепла, которое, казалось, было у неё прежде, внезапно накатило так остро, что полились слёзы. Папа и его жена ушли в другую комнату. По ощущениям это было так , будто её не существует.

Горячие капли обжигали коленки. Перестать плакать не получалось. Казалось, если дать себе волю, то на истошный крик сбегутся все соседи, будет стыдно, что она привлекает столько внимания, поэтому Тен решила подавить рвущиеся рыдания. Это забрало почти все силы. Воздуха не хватало.

"Я так больше не могу... Помогите... Кто-нибудь!" — маячила в голове фраза, пока она отчаянно задыхалась.

Вдруг душе словно что-то щелкнуло, как-будто перключили некий невидимый рубильник. Сердце на мгновение запнулось и застучало снова. Будоражащий жар разлился от центра груди, даря ощущение упрямой стойкости, стремление выжить любой ценой. Внимание удесятерило свою силу. Дыхание стало восстанавливаться мелкими вдохами и выдохами, пока, наконец, полноценный вдох вновь наполнил лёгкие. "Спасена..." — оторопело подумала Тензи. Воздух за окном, проникающий сквозь форточку, теперь явственно имел нотки черемухи и влажного кирпича, сгоревшего бензина от проехавшей машины и ещё мокрой собаки. Спустя минуту глубоких вдохов и выдохов, ритм дыхания смог полностью восстановиться. Приглушенные голоса из соседней комнаты внезапно обрели оттенки вины и брезгливости. Шорох из квартиры сверху легко распознался как скрежет кошачьих когтей по паркету.

В окне промелькнуло что-то приятное, словно пятно света. Или кто-то? Будто большущая бабочка, или ангел с сиреневыми крыльями.

"Что это? Показалось? Такое хорошее..." — Тензи вскочила, прижалась носом к окну. Существа нигде не было, но в воздухе как-будто разлился едва уловимый, тонкий аромат духов.

Сквозь рассеянный разум прорвалась незнакомая, освежающая, как морской бриз, мысль: "Я...хочу уйти..."

. . .

На другой день Тензи снова была дома, на даче. Проснувшись, вставать не хотелось, вчерашние события свинцом заполнили тело.

"Хочу замереть. Пусть оставят меня в покое. Хочу, чтоб всё было далеко, как-будто я на Северном полюсе." Она пролежала весь день, спустившись лишь за едой. Бабушка ворчала, поцапавшись с ней, удалось улизнуть в свою комнату. Родительница уехала на целый день.

Наступил следующий день. Туман, в котором она плавала, начал рассеиваться. За завтраком вспоминалось чудесное существо с нежно-фиолетовыми крыльями. "Может быть, показалось, а может быть, нет? Кто знает? Возможно, это фея... Жирненькая такая, толстенькая... Или ангелок?... Или... Что это я? Может, в голове помутилось?" От этой мысли стало не по себе.

— Помой посуду! — раздался нажимающий крик матери с кухни.

"Опять эти тарелки... потом разберусь с видениями." Каждый раз, когда стояла у раковины и оттирала жирные куски, а делать это приходилось часто, она чувствовала себя пойманной пиратами и теперь вынужденнной служить им, удерживаемая шаром-гирей на ноге. Было жуть, как обидно, возюкаться с горой грязных тарелок, пока родительница и отчим шутили между собой. На сей раз озорство искрой зажглось в груди: "Ведь мама не всерьёз заставляет меня?"

— Не хочу! — прокричала Тензи в ответ.

— Ах ты дрянь!

Сердце ёкнуло, вдох получился судорожным. Грудь словно придавил огромный стальной утюг. Слёзы готовы были хлынуть из глаз, но показывать их не хотелось. "Только лишь из-за посуды я дрянь?"

Вчерашняя мысль снова спасительным сквозняком пронеслась в голове: "Вот бы мне... Убежать?"

Тен выскочила из дома, спряталась в укромный уголок между стеной и сараем . Наконец, можно было плакать. Рыдания вырывались, как птицы из тесной клетки. Платка не было, ладонью слезы скорее размазывались по лицу, чем вытирались. "Какая разница..."

Что-то тёплое заскользило по волосам, словно гладя их. Она невольно улыбнулась, подняла голову: Солнце ослепительно сияло, даря свою любовь. Снова что-то небольшое, будто с сиреневыми крыльями перепорхнуло на соседнюю крышу, отозвавшись волной надежды в груди.

"Я теперь верю в чудеса? Моя единственная надежда — ангел... Как глупо. Кажется, я двинулась."

Когда всхлипы иссякли, она вернулась в дом. Мама сердито чистила рыбу. Девчушка, стараясь быть незамеченной, тихо кралась к лестнице на второй этаж. Нечто серое, похожее на миниатюрную швабру или спутанный пумпон, то ли на веревке, то ли на хвосте толще крысиного раза в три, выпало из щели от приоткрытой треугольной дверцы под лестницей. Тен вздрогнула, протёрла глаза. Хвост молниеносно убрался обратно, послышалось едва различимое ворчание. "Ну всё, каюк мне. Черти мерещатся." Решить, что делать: открыть дверцу и проверить, либо рассказывать и попасть на приём психиатру, она не успела.

— Быстро иди мыть посуду!! — снова раздался материн крик.

— Не буду! — громко ответила, всё ещё подрагивая. "Я даже не могу ей рассказать, что мне показалось... Она будет высмеивать, либо потащит к врачу и я окажусь в положении придурошной."

Раздался звон разбиваемой керамики. Любимая чашка теперь представляла собой осколки, сиротливо лежащие на полу.

Комок подступил к горлу, губы затряслись. "Моя чашечка! Зачем, Мама?! Ты же знала. Я настолько плохая?"

— Нет ты БУДЕШЬ делать то, что я скажу!

Слезы брызнули некрасивым всхлипом. Ноги сами понесли её наверх, в свою комнату. Та была маленькой, под самой крышей. Сидя на кровати, обхватив колени руками и спрятав голову, Тензи сдавленно зарыдала.

Мысли, пропитанные щемящей болью и едкой, бурлящей злостью звенели в голове, перемежаясь с ударами сердца. "Уйду и никто меня не найдёт! Мне поможет тот ангелок, с крылышками? Господи, как глупо, наверное," — снова всхлипнула, резко, громче, чем хотелось бы. "Все равно уйду, буду жить в шалашике, питаться ягодами. И больше НИКОГДА, НИКТО не сделает мне больно. Никогда!" Тёплые солёные потоки продолжали течь по щекам.

Прошло минуты три. Боль стала иссякать, дыхание сделалось ровнее. "Я не могу уйти, страшно..." — вдруг осозналось. От этой мысли жизнь будто ушла из тела. Сил не осталось, руки тряслись.

Этим вечером она уснула часов в 8.

На другое утро проснулась рано-ранёхонько. Сон принес желанное спокойствие, стало легче. Слышился бабушкин храп, материны тапки лежали у входа, значит снова уехала. Внезапно пришло озарение: "Хах! Уйти-то, может, и не уйду, но пойду гулять и никому не скажу! На целый день, а может, и ночь! Пусть поищут. Будут знать, как обижать меня! И ругать перестанут." Тензи тихонько хохотнула, ощущая себя забавным но милым бесенёнком. Веселье разлилось энергией по телу, сделав его лёгким, как пружинистый мячик. В глубине души что-то тоскливо шевельнулось. Теплилась надежда, что мама извинится.

Глянув в окно, девчушка увидела горы, самый верх которых позолотил солнечный луч. Сосновый ковёр манил изумрудными переливами. Краешек губ пополз вверх. "Наверняка извиниться! Когда поймёт, как мне обидно." В рюкзак полетела бутылка с разведённым сиропом. "Мои видения... Сегодня вроде ничего такого не мерещется, просто перенервничала? Или... заглянуть, всё же, под лестницу?... Посмотрю, только сделаю поесть," — решение было готово, осталось охранять веселое расположение от попыток тоски заставить всё бросить. Тензи замерла на секунду. "Я справлюсь, я смелая! Я сильная, как медведь!!" – это нелепое, а оттого странно убедительное сравнение заставило рассмеяться.

Наконец, еда была готова, она быстро сложила всё в рюкзак. Телефон брать не стала, чтоб не нашли быстро. Лето выдалось жарким, однако утренняя прохлада ощущалась по завываниям ветерка в щелях. Потому было выбрано любимое желтое платье, а сверху шерстяная кофточка с узорами. "Что ж, пришло время проверить..."

Внезапно страх цепкой лапой сжал сердце. На негнущихся ногах она мелкими шажками, медленно и осторожно стала приближаться к заветной треугольной дверце. "Без паники, главное без паники. Мне, наверное, показалось. С кем не бывает. Я только открою и сразу увижу, что там ничего нет... Наверное." Однако, что-то сосало под ложечкой, некое ощущение, что спутанная кисточка была достаточно характерной. И живой.

Наконец, Тензи рывком распахнула хлипкую дверь и, часто дыша, с расширенными глазами уставилась внутрь. Там лежали грабли для подметания листьев, стоял бак с горячей водой, тряпки, пахнущие тухловато, и маленькое серое перекати-поле, с которого ссыпалась часть семян. В воздухе висел едва уловимый запах серы. "Как оно сюда попало?" — Тен испытывала двоякие чувства: с одной стороны, перкати-поле было похоже на виденное вчера, с другой стороны, она явственно помнила покрытый короткой редкой шерстью хвост. Пару секунд колебалась, не поискать ли чего ещё в тряпках. В глубине дома всхрапнула прародительница. Девочка вздрогнула. "Ладно, не время думать об этом, а то бабушка проснётся и плану хана."

Повернув ключ, надавила на ручку, дверь тихо отперлась, свежесть утреннего воздуха наполнила лёгкие и зажгла сердце манящим обещанием хлещущего потока жизни. Тензи поскорее прикрыла створку, раздался тихий щелчек.

Подрагивая от холода и волнения, повернулась к улице. Светло-синее небо поражало своей громадностью. Солнце пригревало макушку. Где-то пропел петух, на улице почти никого не было. "Вот и славно. Все будет хорошо!" – сказала , собрав всю веру. И, ощутив внезапный прилив сил, вприпрыжку поскакала по проселочной дороге.

Ориентиром решила выбрать выделяющуюся гору с белоснежной вершиной, освещенной ослепительными, золотыми лучами встающего Солнца. Далекий пик с тремя остриями манил, словно теплый кусок пирога усталого путника. Казалось, лучи заигрывают с ней, желая согреть своей любовью. Тензи зажмурилась, слегка улыбаясь, подставляя им лицо, чувствуя, как тёплый свет успокаивает и приводит мысли в порядок. "Как это я раньше не замечала эту гору? ...Видимо... Воспринимала как само собой разумеющееся." Открыла глаза, глубоко вдохнула и зашагала по тропинке.

Мимо проплывали привычные участки с домиками. Во дворе одного из них девица в модных черных лохмотьях, с фиалково–голубовато–синими волосами и хищным, одичавшим выражением лица снимала с веревок батистовое белье с пышными розами. Она поймала взгляд Тензи и проводила ту долгим озадаченным взором. " Какая девушка необычная, я её раньше не видела... Чья-то подруга-панк?" — сделав вид, что ничего не случилось, Тензи пошла дальше, стараясь отделаться от ощущения приклееного к ней взгляда.

Вскоре дачная улочка кончилась, за ней и луг, усеянный полевыми цветами. Начался густой елово-сосновый лес. Вдохнув полной грудью, она ощутила, как лёгкость и свобода разливаются внутри.