Золотинка

Фермер Пустышкин уже привык. Два года подряд нутрия Матрена приносила золотистых детёнышей, и все они были мужского пола. Крупные, яркие, с красными глазами и розовой кожей — один в одного Золотой, их отец. Самцы. Только самцы. Василий уже и не надеялся увидеть золотую девочку. Думал, так уж у них заведено, передаётся по мужской линии.

А в тот год родилось всего трое. Двое обычных, серо-коричневых, и один — золотистый. Маленький, хрупкий, с шерстью, отливающей тёплым янтарём. Пустышкин присмотрелся, взял на руки, перевернул — и ахнул.

— Девочка! — сказал мужчина вслух. — Золотая девочка!

Матрена, которая лежала рядом, подняла голову, посмотрела на него, будто спросила: «Ну что, дождался?» — и снова принялась вылизывать малышку притянув к себе.

Золотинка — так назвал её Пустышкин — была не такой, как братья. Меньше ростом, тоньше, но невероятно ласковая. Нутрия тянулась к рукам, тыкалась носом в ладони, забиралась на колени и сворачивалась клубочком. С первых дней она выбрала человека, а не нутриное стадо.

— Её нельзя оставлять с отцом, — сказал Пустышкин, показывая нутрию Асмаловскому. — Скрещивать с Золотым — не вариант. Близкое родство, ни к чему хорошему не приведёт.

— А что делать? — спросил егерь, почесав затылок. — Отсаживать?

Асмаловский был уверен что Пустышкин прекратит разводит нутрий и снова переключится на оленей.

— Отсаживать. Но куда? Клетки все заняты. Да и она… ручная совсем.

Пустышкин не успел решить, что делать, как начали звонить. Фермеры, звероводы, просто любители — все хотели купить Золотинку. Чудо! Предлагали хорошие деньги, говорили, что она соответствует каким-то стандартам, что такие золотистые самочки на вес золота (буквально). Василий слушал, вежливо отказывал, а сам смотрел на малышку, которая спала у него на коленях, положив головку на ладони.

— Не продам, — сказал мужчина в очередной раз в трубку и отключил телефон.

Пустышкин решил оставить Золотинку у себя. Но селить не в клетке, не в сарае, а… дома. В мастерской. Там было тепло, сухо, пахло красками и сеном. Там раньше уже жил крыс Викинг. Почему бы нутрии не пожить? Пустышкин поставил для неё аквариум с мягкой подстилкой, миску, поилку. И лоток. Самый обычный кошачий лоток с наполнителем.

— Будешь учиться, — сказал мужчина Золотинке. — Вот сюда…

А нутрия научилась! За три дня. Сама, без всякого принуждения. Золотинка, урча, ходила к лотку, делала свои дела, закапывала и возвращалась на место. Пустышкин не верил своим глазам.

— Умная, — сказал он. — Умнее кошки. Знал бы…

Но самое удивительное было впереди. Пустышкин любил читать в мастерской. Мужчина сидел в старом кресле, листал журналы — про фермерство, про животных, иногда художественные книги, иногда фэнтези. Золотинка сидела рядом, смотрела. А потом вдруг спрыгнула на пол, подошла к стопке журналов, лежащих на низком столике, и… сама начала их листать.

Нутрия клала переднюю лапку на страницу, переворачивала, потом другую, снова переворачивала. Пальцы — маленькие, розовые, почти человеческие — ловко захватывали край бумаги. Золотинка сидела, склонив голову, и водила лапкой по странице, будто читала. Потом переворачивала, снова водила.

— Ты что, читаешь? — спросил Пустышкин, смеясь.

Золотинка подняла голову, глянула на него красными глазами и снова уткнулась в журнал.

Так и повелось. Каждый вечер Пустышкин садился в кресло, брал журнал или книгу. Золотинка забиралась на столик, выбирала свой — обычно с картинками — и начинала листать. Медленно, сосредоточенно, будто разбирала каждую страницу. Иногда она останавливалась, трогала пальцем фотографию, подносила нос, нюхала. Потом переворачивала и шла дальше.

— Учёная, — подметил старый егерь Асмаловский, когда увидел это. — Настоящая учёная нутрия. Диссертацию скоро защищать будет.

— Защитит, — смеялся Пустышкин. — По печатному делу. Или по литературе какой-нибудь.

Но самым любимым занятием у Золотинки было другое. Человек — превыше всего! И Золотинка любила лежать на животе у Пустышкина. Забиралась на кресло, устраивалась на тёплом, мягком месте, сворачивалась клубочком и замирала. А мужчина гладил её. Долго, медленно, проводя рукой по золотистой шерсти, от головы до хвоста. Она жмурилась, вздыхала и иногда, если он останавливался, тыкалась носом в его ладонь — мол, продолжай.

— Спишь? — спрашивал фермер, так он никогда ни с кем не разговаривал, разве что с племянником в детстве.

Золотинка, естественно, не отвечала. Только красные глаза закрывались, и становилось видно, какая она маленькая, хрупкая, нежная. Золотая девочка, которую никто не купил. Которая непродажная. Которая осталась дома.

Пустышкин вспоминал, как всё начиналось. Матрена, первая нутрия, которую он взял из жалости. Как она родила невесть от кого, придя с озера и напугав весь поселок отпечатками лап. Тогда даже заговорили о крысолюдях! Как он раздал всех детей. Как появился Золотой — красноглазый, с человеческой кожей на лапках. Как Матрена приняла его, выходила, вырастила. Как потом они стали парой, и пошли золотые самцы. И вот теперь — Золотинка. Самочка. Такая же золотая. Но другая. Ласковая, умная, почти ручная.

— А может, и не почти, — сказал Пустышкин однажды, глядя, как она листает журнал. — Может, совсем ручная. Как кошка. Как собака. Только нутрия.

Золотинка подняла голову, посмотрела на него, потом перевернула страницу и ткнула пальцем в картинку — там был нарисован орех. Пустышкин понял: хочет угощение. Достал грецкий орех, расколол, дал ядрышко. Золотинка взяла его в передние лапки, села на задние лапы и принялась грызть, довольно похрюкивая.

— Красивая, — подметил Пустышкин. — И умная. Таких не продают, правильно сделал. Моя она.

Мужчина бережно погладил нутрию по спине. Она не отвлеклась от еды, только уши повела. И в этом было ее естество — доверие, уют, ласковость. Не фермерское достоинство, не звероводческое наследие. Человеческое. Быть собеседником. Когда рядом с тобой живёт маленькое золотое существо, которое верит тебе, ждёт тебя, встречает вечером и ложится на живот, чтобы ты его гладил. И журналы листает. И в лоток ходит. А еще смотрит красными глазами, в которых отражается свет домашнего очага.

— Золотинка, — шептал Пустышкин, засыпая в кресле. — Драгоценность моя.

А нутрия спала, свернувшись клубочком, и во сне перебирала лапками, будто снова листала страницы. Той книги, которую написала для неё сама жизнь. Книги, где не было слов. Была только любовь.