Золотко партии

Второго января Наталья Тихоновна снова пришла ко мне в гости и мы начали книжку печатать уже на английском. На этот раз она пришла со своей машинкой (машинку, все же довольно тяжелую, тоже Елена Александровна принесла) – и я решила попробовать в работе еще один «эффект» управления собой через «контакт». Ведь когда я песни пела, то одновременно могла и о чем-то постороннем размышлять – и это я отнесла к «побочным эффектам» того, что управлять мне можно было одновременно кучей людей, в принципе делающих вещи совершено разные…

В общем, я начала диктовать Наталье Тихоновне текст книжки с самого начала, а в это же время ее сама печатала с середины – и получилось в целом прикольно. Во-первых книжку целиком мы часов за пять напечатали, причем я свою половину успела выдать даже быстрее, чем Наталья Тихоновна – но себе-то я не диктовала «абзац, кавычка, тире», а еще я не прерывалась каждый час на перекур – вот и вышло у меня пошустрее. Во-вторых, я узнала, что «под внешним управлением» я заметно быстрее проделываю вспомогательные операции типа вставки новой бумаги в машинку. Но больше решила так не делать: оказывается, в таком режиме я не чувствую усталости (то есть чувствую только когда уже совсем до предела дохожу), и после «эксперимента» руки болели примерно так же, как при моем первом в этом мире заплыве. К тому же убедилась, что «управляемая я» вообще не «думает», что-то делая: когда я попробовала «ускориться» заправляя следующий лист бумаги в машинку, печатая последние строки на странице, то оказалось, что в тексте просто пропускаются буквы, которые я обычно печатаю правой рукой. Прикольно получилось – но, понятное дело, продолжать в том же плане смысла не было ни малейшего.

Чтобы не смущать Наталью Тихоновну, я ее посадила в отдельную комнату, надела не нее наушники с микрофоном – и она не видела, что я одновременно с ней машинку терзаю, так что ее не постиг когнитивный диссонанс. А у меня в процессе такой работы (так как минут двадцать я просто «додиктовывала» книжку старушке, сама уже не печатая) возникли новые идеи относительно моего «литературного будущего». То есть я просчитала потенциальные гонорары и пришла к выводу, что это дело все же забрасывать не стоит, но подход к «творчеству» нужно будет несколько изменить. Просто потому, что в СССР озолотиться на литературе мне не грозило…

В СССР заработки писателей вообще никак не коррелировались с качеством книжки и очень мало зависели от тиражей. Существовала забавная мерка размера тиража – «учетная единица» в пятнадцать тысяч экземпляров, и за одну такую «учетную единицу» деньги платились в размере «базовой ставки» за печатный лист. Не за пресловутый авторский, а именно за печатный – так что если книгу печатали большими буквами, то каждая буква оказывалась заметно дороже, а картинки в книге позволяли еще меньше слов писать за те же деньги. Это было хорошо для авторов детских книжек (поскольку гонорары художников считались отдельно), но в целом создавало очень много лазеек для различных махинаций, чем народ активно и пользовался.

К тому же и «базовая ставка» могла заметно отличаться: для «новичков» (и для всех тех, кто не удостоился быть принятым с Союз писателей) она составляла примерно двадцать рублей за печатный лист – но столько платилось лишь за первые пятнадцать тысяч тиража. За две следующих «порции» тиража, то есть до сорока пяти тысяч, ставка составляла уже шестьдесят процентов от «базовой», за все, что выше – сорок и меньше (по настроению главреда издательства). А вот «члены» получали базовую ставку минимум в сорок рубликов, а самые «заслуженные» (но еще «не корифеи») – в шестьдесят. «Корифеи» получали даже больше (мне тоже Елена Александровна, когда я у нее это спросила, сказала, что тот же Михалков за сборники детских стишков получает – по слухам – до двухсот) – но даже самые «корифейские» гонорары на меня впечатления не произвели. Потому что у американцев шансов обогатиться было куда как больше.

Не у всех американских писателей, основную их часть издатели держали в черном теле – но я-то точно не «основной американский»! А такие, как я (точнее, кто заранее знает, какая книжка «выстрелит») могли и окупить затраты на бумагу и ленту для пишмашки, и даже немного денежек оставить на приобретение гамбургеров с колой и небольших заводиков. Потому что у гринго писатель всегда получал «с тиража», а с какого-то момента мог и аванс нехилый получить, и от суммы продаж урвать очень приличную долю. Правда, пока что в США было одно препятствие для превращения писателя в мультимиллионера: по неписанным правилам считалось, что больше одной книги в год писатель издавать не может. Но ведь правила-то и поменять можно, это же не законы, а просто «традиция»! Правда, я эти правила поменять точно не могла, но если на это дело натравить профессиональных людей…

У бабули Фиделии полное имя было простое – ну, по сравнению с моим. Ее звали Беатрис Тапа Фиделия Лафойетта Макарена Бланко Феррер (последние два слова – это фамилия). Собствено, по этой причине свою «кинокомпанию» бабуля назвала согласно инициалам: BeTaFiLM (именно с таким чередованием прописных и строчных букв), а компанию, которая занималась дистрибуцией фильма, назвала проще – БеТа Энтертейнмент (вообще-то это была моя идея так компании обозвать, но бабуля ее приняла как должное). И вот последняя компания свой офис открыла в Филадельфии, и там, в большом офисе, работало уже человек десять, а руководил им мой дядька и младший сын бабули Базилио Селестино Джозо Гойо (естественно Гадин Бланко, как и Алехандро – фамилии детей тут состояли из первой отца и первой матери, я одна только одну отцову носила в семье «так как русская девочка»), которого я (аргентинская) с детства вслед за мамой называла Васей, и он – как раз закончив обучение – и впрягся в эту работенку.

Потому что Вася учился в Итаке, штат Нью-Йорк, в Юридической школе Корнельского университета, где получил степень Doctor of Juridical Science – высшую степень юриста в США (да и во многих странах, она была даже выше, чем просто «Доктор права»), причем специализировался на международном праве – и прекрасно знал, как в Америке можно получить много денег. Именно благодаря его советам моя первая книжка вышла с гонорарами «выше средних», а за музыку, выходящую на пластинках, бабуля вообще получала по самой высшей ставке. Но он учился не для того, чтобы «семейный бизнес развивать», он почти девять лет в этом Корнелле провел чтобы получить приличное место в правительственных структурах на невыборной (а потому практически пожизненной) должности, вообще от текущего руководства страны не зависящей. Например, руководителя юркомиссии МИДа, юридического комитета Национального конгресса или члена Верховного суда: с такой ученой степенью такие назначения становились практически формальностью. Но степень-то он получил, однако пока не приобрел (законом не требуемой, но традиционно подразумеваемой) трехлетней практики в роли успешного руководителя «международной юридической компании» – и тут ему подвернулась племянница. БеТа Энтертейнмент мгновенно превратилась из компании-дистрибутора в юридический холдинг, занимающийся «охраной авторских прав в международном масштабе», за пару месяцев он довел выручку бабули от проката фильмов до шестидесяти процентов вместо прежних тридцати пяти (а еще семь процентов он забирал в Бету как дистрибьютора), попутно протолкнул на европейское телевидение «Пса Барбоса» и «Самогонщиков» за очень неплохие деньги, а теперь решил заняться и продвижением моих книжек за океаном. Собственно, агентов бабуле он и нашел, агентством руководил знакомый ему по учебе в Корнелле парень…

А теперь у него родились и новые идеи, и девятого января, в понедельник, он прилетел в Москву на предмет «уточнить некоторые детали». Вообще-то я Васю раньше видела только когда еще в школе училась, он на летние каникулы домой приезжал, и общались мы мало. Но хорошо, а он меня тогда называл «пекенья», то есть малявка. И каждый раз привозил из США какие-то мелкие подарки специально для меня. Вообще-то у него самого уже три сына было, но подарки он мне выбирал как раз «для девочек» очень хорошие – а бабуля говорила, что он «мечтал о дочке, а пока тренировался о девочках заботиться на мне», и новая встреча оказалась тоже очень приятной. Особенно в отношении финансовом…

Остановился он в «Москве», и мы с ним в гостинице и встретились. И встреча наша началась очень для меня радостно:

– Пекенья, мама сказала, что ты великолепно играешь на скрипке, и я тебе в связи с этим привез небольшой подарочек. Только… ты уж не обижайся, подарочек может показаться… не совсем подарочком, но мама сказала, что ты с этим справишься, так как сама умеешь неплохие скрипки делать – и наверняка сможешь и эту починить. То есть я оплачу ее ремонт, когда ты подберешь достойного мастера…

– И что же ты мне в этот раз решил подарить?

– «Ксименту» Гварнери. Она мне очень дешево досталась потому, что ее прежний владелец разбил…

– Сама починю, это вообще не проблема, она еще лучше звучать будет.

– Сама? Пекенья, ты вообще понимаешь…

– Я уже сделала два десятка скрипок, которые лучшие эксперты в СССР не могут отличить по звуку от моих Гварнери и Страдивари, ну от тех, которые мне бабуля купила.

– Ты серьезно?

– Да. В иначе почему, ты думаешь, мои детишки в оркестре обрели мировую славу?

– Так уж и мировую…

– Завтра дети у нас во Дворце будут давать концерт в связи с окончанием зимних каникул в школе, я тебя на него свожу, сам услышишь.

– Договорились, с удовольствием послушаю твой оркестр живьем. А теперь давай дела обсудим: я почитал, что ты там написала для американских издателей, и должен сказать, что ты сильно продешевила. Хорошо еще что Джеральд, прежде чем подписывать контракты, ко мне зашел. Так что готовься к тому, что в этом году ты за этот детектив, «Код да Винчи», выручишь минимум миллион долларов. А вот сколько получится заработать на «Дне Шакала», я сейчас даже примерно сказать не могу. Ты, конечно, и раньше выдумывала всякое так, что мы не знали, как тебя от проблем уберечь, но теперь, когда ты свою фантазию необузданную направила на серьезную работу… Мне остается только гордиться, что у меня такая талантливая племянница.

– Ага, талантливая. А мерзкие янки считают, что писатель может за год издать не больше одной книги…

– Это обычно в одном издательстве, но в любом случае ты больше пары таких книг за год не напишешь, так что если Джеральд продолжит работу с этими двумя…

– Вася, ты все же плохо думаешь о своей единственной племяннице, а она, между прочим, уже еще четыре книжки написала!

– И когда успела?

– Ну, уже треть января прошло, а так как я в это время детей в школе не учила, время у меня было. Вот и написала – а чего просто так-то на попе сидеть и дурака валять?

– Ты написала за девять… за восемь дней четыре книги? Пекенья, со мной используй точные термины, я же юрист и все понимаю буквально. Так что нужно говорить «написала четыре рассказа». Хочешь, чтобы я пристроил их в какой-то не самый задрипаный журнал?

– Вася, я написала четыре романа. Но не за восемь дней, у меня еще два полных дня перед Новым годом на эту работу ушло…

– А почитать твои творения можно? – Базилио чуть ли не в открытую смеялся.

– Вот, держи, я специально их с собой захватила.

– Солидно… – Вася взвесил на руке три папки с бумагой, – я попозже почитаю, вечером. А сейчас я хочу поговорить про твои фильмы: я с приятелями по Корнеллу поговорил, и они предложили несколько вариантов того, как их можно вывести на американский рынок. Шансы, конечно, не особо и велики, но может стоит попробовать? Правда, это потребует определенных затрат, для начала, думаю, в пределах сотни тысяч. Деньги-то мы с большой вероятностью вернем в любом случае, я считаю, что процентов семьдесят пять за то, что мы их действительно вернем… года за два. Но мама говорит, раз сейчас мы все поступления благодаря тебе получаем, потребуется твое согласие. Но если твои фильмы выстрелят, что я оцениваю процентов в двадцать, то прибыли будут… очень большими.

– Я согласна, тебе моя подпись потребуется?

– Только если тебе это нужно, а я обманывать дочь Алехандро в любом случае не собираюсь. Меня ведь, если что, мама просто убьет! – он рассмеялся. – Мама уже все бумаги подписала, просто попросила у тебя разрешения спросить. Ладно, во сколько ты завтра за мной заедешь? Ты уж извини, но уменя сегодня еще одна встреча назначена, с вашим Союзэкспортфильмом…

На следующий день я подъехала к гостинице около четырех, И Вася вышел оттуда с красными глазами и, как мне показалось, очень злой:

– Пекенья, мне твоя мама говорила, что на русском языке означает твоя фамилия. И я теперь думаю, что Господь наш всемогущий ее тебе не просто так дал: ты настоящая мерзавка! Я решил немного почитать перед сном твои сочинения, и в результате спасть пошел уже утром, когда все нормальные люди позавтракать успели! А ведь читаю-то я очень быстро… но пока все четыре книжки не прочитал, спать вообще не хотел! И ты знаешь что? Я уже знаю, что ты гениальный композитор, но в том, что ты и писатель гениальный, убедился только сегодня ночью. Но ты права, сейчас в США чаще пары раз в год одного писателя не печатают, а если учесть, насколько разные ты выбрала темы… Но ничего, я после твоих книжек еще пару ночей нормально заснуть не смогу, будет время подумать как их там пропихнуть.

– Понравилось?

– Не то слово! И, должен заметить, английский у тебя такой, как будто ты не просто всю жизнь в Нью-Йорке прожила, а еще успела закончить литературную школу Корнелла! Кстати, а чего-то новенького для американского рынка у тебя нет?

– Дядя, ты думаешь, что я еще роман успела написать со времени нашей вчерашней встречи?

– Честно говоря, я сейчас даже такому не удивился бы… Далеко еще ехать? А то я бы, может, поспал чуток в машине…

– Тут все недалеко, минут через десять уже на месте будем.

– А в СССР что, правила такие на дорогах, что полиция тебя везде пропускает?

– Нет, тут правила, пожалуй, построже, чем у нас дома. Но есть такая штука, как народная любовь – а таких автомобилей, насколько я знаю, в СССР просто больше нет. И да, ты на концерте сиди по возможности молча, ни к кому с расспросами не лезь: у нас город… в СССР это называется «закрытый», иностранцам в него нельзя.

– Опять «народная любовь», раз ты меня пригласила?

– Холодный коммерческий расчет. У нас в семье дураков вроде не водится, так что ты везде о поездке этой орать не станешь. А вот посмотреть, что еще можно будет в Америке продать… мне очень много денежек нужно, а кто же, как не ты, их вытащишь из карманов глупых гринго? Но чтобы вытаскивать, у тебя должна быть полная и исчерпывающа информация, так что если у тебя после концерта появятся вопросы… я тебя для того и везу, чтобы вопросы эти появились: ты умеешь именно правильные задавать.

– Да, пекенья, ты после… ты здорово изменилась. И мне некоторые изменения в тебе нравятся: ты как будто опять стала четырнадцатилетней девочкой, игнорирующей трудности этого мира. А с другой… не знаю, раньше ты не была такой расчетливой, так о деньгах не беспокоилась.

– Ну да, у меня-то раньше и денег не было, о которых стоило беспокоиться. А вот теперь…

Вечером, когда я везла Васю обратно в Москву, он через несколько минут высказал свое мнение об увиденном (все же бабуля своих родных детей музыку понимать научила, это только внучка не поддавалась ее усилиям… раньше не поддавалась):

– Я снова убедился, что ты – гениальный композитор и не менее гениальный педагог. Но ты же говорила, что город у вас небольшой, откуда там столько таких знатных людей взялось? Или они тоже из Москвы на концерт приехали?

– С чего ты это взял?

– Ну, я же видел, что за публика в зале сидит…

– Это всего лишь рабочие и инженеры с заводов, которые в городе имеются. Просто в СССР принято на концерты и представления одеваться в лучшую одежду, да и правила поведения… не установленные кем-то, а воспитанные с детства, здесь такие.

– Рабочие столько получают, что могут на твой концерт купить билеты на всю семью?

– Билеты стоят пятьдесят копеек, это примерно тридцать пять центов американских, даже меньше.

– Удивительная страна! Я начинаю понимать, почему ты решила сюда вернуться. А еще… я вот что хотел спросить: ты не можешь мне дать пяток, а лучше десяток твоих скрипок и по одной Гварнери и Страдивари?

– Своих сколько угодно… то есть штук десять я отдам, все же детишками нужно на хороших инструментах играть, а если я отдам больше, то придется все бросать и новые скрипки им делать. А вот оригиналы… я тебе их могу дать, но если ты поклянешься бессмертной душой, что их мне потом вернешь: я же их как образцы при изготовлении своих скрипок использую.

– Клянусь!

– Жаль… ты когда улетаешь? Мне придется срочно разрешения на вывоз этих инструментов оформлять.

– Завтра в шесть вечера рейс…

– Понятно… ладно, успею. А ты решил эти скрипки бабуле подарить? Честно говоря, я ей хотела на день рождения новые сделать.

– Но времени-то до ее дня рождения осталось…

– Я могу за неделю таких скрипок сделать штук пять, успею…

– Ты серьезно? Хотя ты права: спрашивать такие глупости у той, кто за два дня пишет гениальный роман… Когда ты мне скрипки привезешь? Их же упаковать нужно будет и перевозку оформить…

– А вот об этом не беспокойся: ты их в виде багажа уже в Нью-Йорке своем вонючем получишь. Их и упакуют, и оформят, и перевозку оплатят…

– «Народная любовь»?

– Точно. Ну все, приехали, вылезай. А я поеду работать, у меня еще одна новая идея появилась по поводу очередного бестселлера.

– Опять мне ночь не спать… но я уже жду новой бессонной ночи с нетерпением. Спасибо, пекенья! И да, ты уже не пекенья, а как минимум чика муи респетада. Жду от тебя новостей!

Вечером ко мне заехала тоже Елена Александровна, и приехала она, чтобы задать один-единственный вопрос:

– Владимир Ефимович просил узнать у вас, почему вы привезли в город вашего дядю. Вы же знаете правила…

– Он увидел только зрительный зал нашего Дворца культуры, и, насколько мне известно, там вообще ни с кем и ни о чем не говорил. А за то, что он посмотрел этот детский концерт, мне он принесет несколько миллионов долларов в самое ближайшее время.

– Тогда уже я попробую уточнить: несколько – это сколько?

– Несколько – это больше, чем один. А насколько больше… он считает, что миллионов пять, но он-то всего лишь доктор юридических наук, ему по должности нужно быть крайне осторожным в своих оценках. А я, как человек с очень средним и исключительно специальным образованием думаю, что минимум миллионов пятьдесят. То есть не думаю, а надеюсь… на то, что в своих ожиданиях в несколько раз ошиблась… в меньшую сторону.

– Понятно, в очередной раз мне придется объяснять начальству, почему ваши… необузданные фантазии нужно считать нижней оценкой ожидаемого результата. Ну да ничего, не впервой… Елена, а можно мне у вас попросить какую-то из ваших книг уже сейчас почитать? Мама столько о них рассказывала… то есть не сюжет, конечно, а делилась произведенным впечатлением… а мне просто завидно: она читала, а я еще нет.

– Приезжайте завтра и читайте: сами же настаивали на грифе «из части не выносить».

– Завтра не смогу, мне поручили скрипки для вашего дяди оформить и погрузить. А вот если в четверг…

– Ключ от квартиру у вас есть, так что можете прямо с утра и приехать. Скажете начальству, что я вас по важному делу вызвала.

– По какому?

– Изучить, насколько качественно я подготовила идеологическую провокацию против буржуев. Я-то в таких вещах разбираюсь очень поверхностно, мне эксперт нужен – вот вы экспертом и побудете. Договорились?

– Спасибо!

В субботу четырнадцатого января на правительственной даче состоялось небольшое (и совершенно «неофициальное») совещание. И после ужина Леонид Ильич задал свой первый вопрос:

– И что у нас новенького?

– Особо ничего, – ответил Владимир Ефимович. – Мы лишний раз убедились, что бабушка этой девчонки на самом деле готова ее любые капризы выполнять, и не только она: вся семья бабуле этой готова помогать. Что, в общем-то понятно: семья там и раньше не бедствовала, а теперь это бабуля зарабатывает столько, сколько ей раньше и не снилась: в ее консерватории теперь оплата за обучения раз в пять выросла, а желающих в ней учиться не только из Аргентины, а со всей Латинской Америки толпы набегают. И статус семьи в стране заметно поднялся: Буэнос-Айрес ей выделил отдельный участок для строительства нового здания консерватории… эта старушка решила ее выстроить по тому же проекту, что и Дворец музыки, который для девчонки в МАРХИ сделали. И мэрия Буэнос-Айреса уже проект этот купила, за почти семьдесят тысяч долларов!

– А теперь они еще по дипломатическим каналам пытаются на строительство пригласить советских строителей, – хихикнул Андрей Андреевич. – Но мы же не можем туда послать спецстроймонтаж…

– А если… люди-то у нас там проверенные?

– А где мы столько переводчиков найдем? – отмахнулся Владимир Ефимович. – Пусть сами строят, это не стартовый стол и не пусковая шахта. Вот окна и двери, раз уж они так хотят, мы им отправим…

– Согласен, проект получили – пусть сами с ним и возятся. А что по книгам?

– Матвеева… младшая Матвеева сказала, что книжку новую она написала… которую действительно можно посчитать идеологической диверсией против Запада. То есть внешне это просто боевик с довольно незамысловатым сюжетом, но в нем власть в США показана так… Она сказала, что было бы неплохо и у нас эту книгу напечатать, но есть один непростой момент…

– Что, бумаги не найдем?

– Не в бумаге дело. Вчера дядька этой девчонки звонил, сказал, что три книжки под ее настоящим именем лучше не издавать, правда, причины такого не сказал. А если мы поспешим, то можем девочку подставить.

– Какая она девочка? Ей летом уже двадцать будет!

– Это по паспорту двадцать, а ведет она себя так, будто с каждым днем становится моложе и моложе. Этот дядька даже сказал, что она вернулась в свои четырнадцать лет…

– Что тоже понятно, она постоянно со школьниками возится и привычки детские перенимает. Причем она мне сама говорила, что делает это специально: ей-то советского воспитания в детстве не хватало! То есть советский дух ей мать все же дала, а вот навыки именно советского общения… А общается-то она в основном со школьниками и старается стать такой же, как и они, мне даже говорили, что многие школьники ее теперь просто по имени называют и она этому только радуется!

– Ну да, – хмыкнул Николай Николаевич, – радуется. Это школьникам от нее награда такая специальная: право называть ее просто Еленой. И награда эта дается лишь тем, кто ее имя сможет без ошибки и не больше чем за минуту полностью наизусть назвать. Высокая награда, но – редкая: я, например, не то что наизусть, я ее имя полностью даже по бумажке без ошибок прочесть не могу.

– Тут никто такого проделать не может, – «успокоил» его Леонид Ильич. – Но, во-первых, мы уже старые, а во-вторых, нам этого и не надо: Гадина – оно звучит и проще, и даже в чем-то уважительнее: все же по фамилии…

– Точно! – рассмеялся Владимир Ефимович, – а для вас, козлов, подземные переходы построили!

– Ага. Но все равно, повезло нам с этой Гадиной: она же всю валютную выручку на разные новые заводы тратит. Другая бы на ее месте… кстати, Володя, что там со строительством Волоколамского лифтового?

– Клинского?

– С Клинским все ясно, там целиком будет шведское оборудование. Но кто-то ей подсказал, что двенадцати тысяч лифтов в год на Союз будет маловато, так по ее просьбе в Горьковском политехе технологические линии пересчитали и решили, что еще четыре шведских станка – и уже с остальными советскими можно будет и тридцать тысяч в год выпускать.

– А советские станки она откуда возьмет?

– Она же Гадина: пообещала в Иваново, что если ей сверх плана прессы нужные изготовят, то она с детишками в городе два концерта даст… уже станки в производство пошли. Да и сверхурочные она оплачивает… из своего кармана… валютного. И не только в Иваново, так что станки будут. А вот что с постройкой корпусов…

– Уточню, послезавтра доложу.

– Мне не доклад, мне цеха нужны. Нам нужны… а больше всего Гадине нужны. Ну золото, а не девка!

– То еще золото: Внешторг без валюты задыхается, а она по своему капризу тратит… – недовольно пробурчал Андрей Андреевич.

– Ну, во-первых, тратит не она, а ее бабушка, и тратит валюту свою, – отреагировал Владимир Ефимович, чье ведомство уже несколько раз воспользовалось «благосклонностью аргентинской бабушки к своей внучке». – А во-вторых, эта бабуля нам притаскивает то, что сами бы мы ни за какую валюту не купили бы.

– А через посредников…

– Ну да, втридорога и без гарантии – а тут без наценки и гарантированно. Я, правда, не совсем понял, что за завод она собирается строить в Козельске, но, судя по перечню оборудования, это будет что-то эпическое.

– С чего ты так решил? – уточнил Леонид Ильич.

– С того, что для завода этого она там уже начала ставить электростанцию на пятьдесят мегаватт. Тоже, кстати, импортную…

– А у нее спросить, что за завод она там строить хочет, не судьба была?

– Я спросил… Лена Матвеева спросила. А Гадина сказала, что в феврале или начале марта нам все покажет. А пока просила ее не дергать, а то она расстроится и будет плакать вместо того, чтобы делом заниматься. Действительно, девчонка еще…

– На бы таких с полсотни, мы бы уже Америку и догнали бы, и перегнали, и в канаву истории сбросили. Я думаю, что она просто играет в девочку, благо мордочка пока это ей позволяет. Но раз она в одно лицо валюты стране приносит… столько, то пусть играет. А мы до февраля потерпим… в крайнем случае до начала марта. В конце-то концов, планы у нас выполняются, а она лишь сверхплановый продукт стране дает. Кстати, никто не слышал: новые пластинки она планирует в ближайшее время выпустить?