Золото, ладан и скука

Первой была женщина. Она переступила порог, низко склонившись, а потом медленно выпрямилась — высокая, черная и такая страшная, что Мариам, судорожно прижав к груди ребенка, попыталась отползти подальше, еле просипев: “Меня, меня лучше убей.” Глупо это было — подумать, что кому-то нужно ее убивать. Темные тяжелые руки, изуродованные шрамами, просто выхватят дитя, а ее оттолкнут, вот и все. Она втянула голову в плечи, глядя во все глаза на незваную гостью, и еще думала, что может войти муж, и лучше бы он задержался, потому что непременно же бросится их защищать, забыв о старости и слабости, а это чудовище и его убьет, не задумавшись. Где-то рядом, совсем как человек, вздохнул вол. Его Мариам тоже пожалела — раз уж разбойники вошли сюда, то без добычи не уйдут.

— Разве может такая трусливая баба родить mfalme wa wafalme? – голос у черной женщины был низкий и грубый, и теперь Мариам могла рассмотреть, что ее лицо тоже покрывали жуткие бугристые шрамы, и один глаз скрывался за пестрой повязкой. И говорила она с кем-то еще, кто прятался во мраке за ее спиной, не с трусливой же Мариам и не со звездой, так ярко сияющей в бархатном небе. — Ваша nyota обманула. Мы зря потеряли время.

— Не суди так поспешно, госпожа моя, — голос из темноты звучал мягко и ласково, будто бы невидимый гость успокаивал норовистого коня, зачаровывал его осторожно, но уверенно. — И не пугай юную госпожу, вряд ли она встречала кого-то из твоего народа.

— Вряд ли она встречала такую, как я, — презрительно фыркнула женщина, но отступила в сторону и подняла руки ладонями вверх, и они оказались светлыми, будто б окунутыми в муку, и Мариам тихо, несмело хихикнула. И вправду — она никогда не видела таких, вот разглядеть бы получше!

Спутники черной женщины с белыми руками вошли в хлев, заняв собой все свободное место и еще немножко. Мариам смотрела на них, прижимая спящего ребенка к сердцу, и удивлялась, что же это за чудные разбойники, да и разбойники ли. Узколицый мужчина с гладкими волосами, собранными в тяжелый узел на голове, сложил ладони перед грудью и поклонился ей, как знатной госпоже, и на его пальцах блеснули камни в серебряных кольцах, так много, что в глазах зарябило. И еще двое — мужчина и женщина, похожие, как половинки одного яблока, тонкие и гибкие, смуглые, с подведенными глазами и яркими полными губами, — склонились тоже. Они улыбнулись, тоже одинаково — спокойно и с робкой надеждой, и Мариам не поняла, на что они могли надеяться здесь? Зачем они пришли, чего искали на самой окраине спящего Бейт-Лехема, в полутемном хлеву, рядом с ней и малышом, безмятежно спящим в ее руках?

— Как же тут темно, — мелодично проговорила смуглая красавица и щелкнула длинными пальцами. В воздухе вспыхнули белые огоньки, поплыли вверх, освещая и солому, и тряпки, и вола, и реснички пока еще безымянного сына Мариам, и ее грубоватые руки с обломанными ногтями, которые ей тут же захотелось спрятать, не показывать этим диковинным людям. Рядом с ними — даже с черной женщиной — она чувствовала себя нищенкой, которой бы глаз не поднимать на таких достойных господ.

— Как всегда хороша, Эрато, любовь моя и смерть моя, — улыбнулся смуглый красавец и обратился уже к ней, к трусливой Мариам. — Не хотим попусту волновать тебя и царя царей, госпожа, но так хочется рассмотреть вас, налюбоваться вами. Я вижу, вы сияете в свете звезды, и лишь на вас смотрит она, далекая и ясная, она вела нас сюда, и я знаю — она не ошиблась.

— О чем вы говорите? —- Мариам смотрела на пальцы названной Эрато, унизанными тяжелыми золотыми перстнями, что наверняка стоили больше, чем все овцы в этом хлеву, и вол, и осел, и сам дом добрых хозяев, позволивших Мариам и ее мужу укрыться от недоброй ночи хотя бы здесь.

— Mfalme wa wafalme, — повторила черная женщина, шагнула вперед и присела на корточки перед Мариам. От нее терпко пахнуло лошадиным потом, жарким солнечным полднем и чем-то незнакомым, горьким и диким. — У твоей груди спит царь царей, а ты и не знаешь? Звезда не шепчет тебе?

Мариам упрямо мотнула головой. Их это не касалось.

— Твое дитя, госпожа, — мужчина с диковинной прической тоже подошел ближе, и теперь Мариам видела, что его кожа была желтой, почти золотой, и от уголков узких глаз разбегалась тонкая, легкая паутинка морщин. Наверное, он любил улыбаться. — У него высокая судьба. Не бойся нас, мы не причиним вреда, даже яростная госпожа Аманирена…

— Я не убиваю детей, ты, узкоглазый! — черная женщина именем Аманирена ударила кулаком по своей ладони и засопела, раздувая крупные ноздри. — Как только мы оставим царя царей, я тебе…

— Хватит, хватит, — Эрато надула губы и замахала руками. — Хватит. Вы утомляете нас, вы пугаете юную госпожу, вы того и гляди разбудите царя царей, а мы здесь не за этим, забыли?

— А зачем? — тихо спросила Мариам. Ее голос почти не дрожал. Гости уже не казались ей страшными, но их присутствие странным образом волновало, заставляло то и дело устремлять взгляд на звезду, молчаливо спрашивая — в том ли Твой замысел, в том ли Твоя воля?

— Чтоб принести дары, — брат прекрасной Эрато склонил голову и величаво повел рукой. Перед взглядом изумленной Мариам в спертом густом воздухе хлева возникли сундуки, кувшины и шкатулки, они медленно закружились вокруг нее и опустились на солому, рассыпая золотые и серебряные искры. — Золото, ладан и…

— Скука, — Эрато наморщила тонкий прямой нос. — Все как положено. Но нет, нет, только не при мне. Аманирена, душа моя, помоги, и вы, господин Лю Синь, не стойте в стороне. Вы же не такие зануды, как мой Тигран, я знаю. Перед вами уставшая молодая женщина, и вы только посмотрите, во что она одета. Разве же мы ей не поможем? К чему тогда все наши чары, чего стоят потаенные книги и скрытые знания, если мы не способны на такую приятную малость?

Черная Аманирена и желтый Лю Синь согласно склонили головы. Тигран закатил глаза. Эрато победно улыбнулась и обратилась уже к Мариам, трепеща длинными загнутыми ресницами:

— Зажмурьтесь, милая госпожа, и прикройте глазки царю царей. Волшебство бывает слишком ярким…

И Мариам послушалась. Что-то ласковое и нежное касалось ее лица — такими ли были чары ее чудных гостей? — и малыш возился на ее руках, горячий, живой, чем-то недовольный в своем детском сне. Сердце в ее груди таяло, как воск, и ей хотелось плакать, а еще — есть и спать. Послышались шаги, и Эрато своим дивным грудным голосом восторженно вскрикнула: “О, вы здесь, господин, как же мы вам рады!”, и муж Мариам что-то спросил, и говорил он удивительно спокойно, будто бы и не испугался незнакомцев в их убежище. Она улыбнулась — все же он был храбрым, ее Йехосеф, и что бы она делала без него, она, трусливая Мариам.

Снова запахло горьким и жарким. Мариам не открывала глаз, пока Эрато не разрешит, но и так знала — это черная Аманирена подошла ближе, наклонилась к ней и ребенку.

— Неужели это и есть он? — неожиданно тихо и мягко спросила она, обращаясь то ли к Мариам, то ли к звезде, то ли к волу и ослу, и всем овцам, и всему спящему Бейт-Лехему. — Это и есть…

— Наша великая радость, — ласково промурлыкала Эрато.

— Которой поклонятся все цари, — радостно подхватил Тигран.

— Которой будут служить все народы, — закончил Лю Синь, и в его голосе звучала тихая далекая грусть, как отзвук давно смолкшей песни на погибшем, забытом языке.

— Это мой сын, — зачем-то сказала Мариам, зажмуриваясь еще сильнее. Ей не хотелось слушать про царя царей, про mfalme wa wafalme, про дары и долги, про золото и ладан, про судьбу и смерть. И смотреть, что же такое сотворила с ней волшебница Эрато, не хотелось тоже — так она и сидела с закрытыми глазами, обнимая спящее дитя.

— Да, — помолчав, наконец уронила черная Аманирена. Короткое слово скатилось в солому и замерло, затихло. — И это твой сын.

Звезда звенела над Бейт-Лехемом, покачивалась, мерцала, будто бы изо всех сил старалась не сорваться с высокого черного неба, не растаять во мраке.

(mfalme wa wafalme - "царь царей", nyota - "звезда" на языке йоруба)