Золото над Гвадалахарой

Окна лаборатории выходили на уровень тротуара, так что учёные видели только ноги прохожих, и от этого создавалось странное ощущение, будто они наблюдают за миром с нижней полки аквариума.

Вайс пришёл раньше всех и теперь возился у стеллажей с клетками, проверяя кормушки и поилки с тщательностью, которая могла показаться навязчивой, если бы не была продиктована искренней любовью к тому, что он делал, и к тем, для кого он это делал. Невысокий, поджарый, с вечно взъерошенными русыми волосами и руками, которые не могли находиться в покое дольше минуты, так что даже когда Вайс просто стоял, пальцы его бессознательно барабанили по столу или теребили край халата, будто сам воздух вокруг него требовал постоянного движения.

Бергман, который напротив, казался вырезанным из цельного куска дерева — появился через полчаса со стопкой бумаг под мышкой. Бумаги он водрузил на стол поверх такого же слоя документов. Создавалось впечатление, что письменный стол существует здесь не для работы, а для того, чтобы напоминать о невозможности разобраться во всём до конца.

— Ты опять с ними разговариваешь, — констатировал Бергман, не оборачиваясь.

Вайс действительно разговаривал, склонившись над клеткой, где сидела белая мышь с серым пятном на голове.

— Сократ сегодня нервный, — ответил Вайс и просунул палец сквозь прутья. Мышонок тут же подбежал, деловито обнюхал. — Чувствует, видимо.

— У мышей нет нейронной структуры, для того, чтобы что-то подобное чувствовать. — Бергман сделал глоток остывшего чая из кружки и поморщился, потому что чай снова остыл.

— Тогда откуда он знает, что я пришёл с кормом именно к нему, а не к Патрику?

— Потому что ты всегда первым делом подходишь к нему, — Бергман наконец повернулся и посмотрел на коллегу с выражением, в котором смешивались усталость и что-то очень похожее на нежность, хотя сам Бергман никогда не признал бы этого, даже под пыткой. — Обычный условный рефлекс.

Вайс перешёл к соседней клетке, где сидел Патрик, тоже белый, но без пятен, флегматичный и спокойный, наблюдавший за миром с философским равнодушием существа, которое уже всё поняло про эту жизнь и теперь просто дожидается, когда она закончится, потому что спешить всё равно некуда.

— Патрик хотя бы не притворяется, — заметил Бергман, разворачивая бумаги и надевая очки, которые носил только для чтения, но забывал снимать часами, так что они постепенно становились частью его лица. — Смотрит на тебя и думает: «Ну что ещё этому дураку от меня надо».

— Патрик вообще ни о чём не думает, — возразил Вайс. — У него для этого нет нейронных связей.

— Это уже была моя шутка, — Бергман поднял бровь поверх очков. — За цитату без кавычек полагается гонорар.

— Там на столе печенье, — Вайс подсыпал корм Патрику, который даже не пошевелился, только покосился на кормушку с выражением «положи, я потом съем, если вспомню». — Ты сегодня злой. Не выспался?

— Я выспался тридцать лет назад, — Бергман потёр переносицу под очками и отложил бумаги, потому что читать всё равно не мог, пока Вайс болтал. — Хольт приедет ровно в десять?

— Его секретарь звонила утром, подтвердила, — Вайс посмотрел на часы, висевшие над дверью, такие старые, что никто уже не помнил, когда их вешали. — Если Хольт даст деньги, мы через пять лет закроем всё это и уедем в настоящий институт, с нормальными лабораториями и нормальным оборудованием.

— А мыши? — спросил Бергман.

— Что — мыши?

— Мышей ты с собой заберёшь?

Вайс посмотрел на Бергмана, пытаясь понять, шутит тот или нет, но лицо Бергмана было совершенно непроницаемым, как у человека, который научился не выдавать своих эмоций, потому что эмоции мешают думать, а думать приходится много и быстро.

— Сократа — точно. — Ответил Вайс после паузы, которая длилась ровно столько, чтобы Бергман понял: вопрос был воспринят всерьёз.

— Хорошо, — Бергман кивнул и вернулся к столу, снова надел очки и снова уткнулся в бумаги. — Ухаживать за ним будешь сам. У меня для этого нет нейронной структуры.

Вайс улыбнулся и снова наклонился к клетке. Сократ ткнулся носом в его палец.

Ровно в десять, как и обещала секретарь, дверь лаборатории открылась без стука, и в проёме показался человек, которого нельзя было назвать ни старым, ни молодым, потому что его лицо словно существовало вне времени — гладко выбритое, с симметричными чертами. Глаза его смотрели внимательно, но совершенно без эмоций, будто просто сверяли картинку с ожиданиями.

Мистер Хольт был одет в дорогой костюм тёмно-синего цвета, сидевший на нём с той безупречной естественностью, какая бывает только у людей, никогда не носивших ничего другого, и в руке он держал трость с серебряным набалдашником, хотя шёл твёрдо и не хромал — трость была не необходимостью, а завершающим штрихом, который говорил: «Я могу позволить себе лишнее».

— Доктор Бергман, доктор Вайс, — произнёс Хольт, и голос его оказался таким же, как лицо — ровным, без интонаций. — Рад познакомиться лично. Ваша заявка произвела на меня впечатление.

Бергман поднялся из-за стола, и на секунду показалось, что сейчас произойдёт что-то неловкое, потому что он не знал, куда деть кружку с остывшим чаем, но в последний момент он просто поставил её на край стола и протянул руку.

— Мистер Хольт, — сказал Бергман коротко, и рукопожатие вышло сухим и деловым, без попыток изобразить радушие.

Вайс, напротив, подлетел к гостю с таким энтузиазмом, будто Хольт был не меценатом, а старым другом, которого он не видел тысячу лет, и схватил его руку обеими ладонями, тряся с энергией, способной разбудить мёртвого.

— Мы так рады, что вы приехали! — выпалил Вайс. — Честно говоря, я всё утро проверял установку, хотя Бергман говорит, что я параноик, но ведь лучше перепроверить семь раз, чем один раз ошибиться, правда?

— Семь раз? — переспросил Хольт, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Вы проверяли семь раз?

— Восемь, — поправил Бергман со своего места.

Хольт чуть заметно улыбнулся — первое живое движение на его лице за всё время — и обвёл взглядом лабораторию, задерживаясь на приборах дольше, чем на клетках с мышами, будто живые существа интересовали его меньше, чем техника.

— Приступайте, — сказал он просто и сел на единственный свободный стул, стоявший у стены, сел так, чтобы видеть всё сразу, и трость поставил между колен, оперев руки на серебряный набалдашник. В этой позе было что-то от судьи, который уже вынес приговор, но из вежливости готов выслушать последнее слово подсудимого.

Вайс встал у главного пульта, и даже со спины было видно, как он волнуется — плечи напряжены, пальцы бегают по краю панели, но голос, когда он заговорил, звучал чётко и уверенно, потому что рассказывать о своей работе Вайс умел лучше, чем о чём-либо другом, и сейчас, перед потенциальным спонсором, это умение было единственным, что имело значение.

— Мистер Хольт, то, что мы вам покажем, называется «Терапевтический изолятор». Название пока рабочее, мы работаем над более понятным термином, — начал Вайс, и рука его сама собой потянулась к клетке, где сидел Сократ, будто ища поддержки у того, кто не мог говорить, но мог хотя бы слушать. — Суть проста: мы научились создавать поле, которое маркирует биологические объекты, не причиняя им вреда, а затем дистанционно воздействовать на меченые объекты заданным способом.

Он открыл клетку и ловко, одним движением, выудил оттуда Сократа и Патрика.

— Мы разбили процесс на четыре фазы для удобства понимания, — продолжал Вайс, пересаживая мышей в прозрачный пластиковый бокс, стоявший в центре лаборатории, и Сократ сразу же принялся исследовать новые стены, а Патрик сел в углу и замер, будто говоря: «Я уже всё видел, ничего интересного». — Первая фаза — «Посев». Сейчас я включу генератор, и пространство внутри бокса наполнится маркером. Любой организм, находящийся внутри, получит метку. Это абсолютно безопасно.

Он нажал кнопку, и по периметру бокса загорелась слабая голубая подсветка.

— Подсветка сделана исключительно для наглядности, чтобы зритель видел, что процесс идёт, — прокомментировал Бергман.

Несколько мгновений Вайс стоял неподвижно, глядя на мышей, и Сократ, будто чувствуя что-то, подбежал к стеклу и уставился на Вайса в упор, и на секунду показалось, что сейчас произойдёт что-то невозможное — например, мышь задаст вопрос, — но Сократ просто сидел и смотрел.

— Фаза первая завершена, — объявил Вайс и отключил генератор. — Обе мыши теперь — носители маркера. Внешне никаких изменений. Они здоровы и будут здоровы, пока мы не решим иначе.

Он достал Сократа и Патрика из бокса и пересадил их в разные клетки — Сократа в ту, где он жил раньше, а Патрика в соседнюю, чистую, приготовленную специально для этого этапа.

— Фаза вторая — «Активация», — голос Вайса стал чуть тише, потому что сейчас должно было произойти то, ради чего они вообще собрались. — Обратите внимание: в боксе сейчас никого нет. Я включаю поле активации. Оно не содержит вируса. Оно только... как бы это объяснить... будит тех, кто уже помечен. Но будить некого. Смотрите.

Он нажал другую кнопку, и голубая подсветка загорелась снова. Вайс достал из клетки третью мышь, аккуратно захлопнул дверцу и пересадил её в светящийся бокс. Сократ в это время наблюдал из своей клетки.

Безымянная мышка озиралась в одиночестве посреди пустого бокса. Еды видно не было, и в целом было скучновато.

— А почему с ней ничего не происходит? — спросил Хольт, и в голосе его впервые за всё время появилось что-то похожее на живой интерес.

— Потому что она не была в боксе во время Фазы-1, — ответил Вайс, и в глазах его мелькнуло облегчение от того, что вопрос прозвучал именно этот, а не какой-нибудь другой. — У неё нет метки. Для неё поле абсолютно безопасно. Видите?

Он выключил свечение, подошёл к клетке с контрольной группой, бережно взял на руки Патрика, который с тем же безучастным видом взирал на происходящее, и снова поместил его в бокс. Патрик и безымянная мышь не обращали друг на друга никакого внимания. Вайс закрыл бокс, набрал воздуха и нажал кнопку.

Сначала ничего не происходило. Затем Хольт заметил, что мышь по имени Патрик явно начала беспокоиться. Через секунду Патрика конвульсивно скрутило, глаза лопнули, суставы словно сломались, позвоночник хрустнул, и тело обмякло. Хольт открыл рот. То, что осталось от Патрика, можно было назвать только месивом. Безымянная мышь, увидев бесформенную кучку мяса и костей, моментально забилась в угол бокса, безуспешно пытаясь найти выход.

Вайс тяжело выдохнул и отвёл взгляд.

— Прости, Патрик. — Он помолчал секунду, собираясь с мыслями. — А теперь — фаза третья. Диагностика.

Он взял Сократа, легонько ткнул его иглой — микроскопический забор крови, мышь даже не пискнула, только дёрнула ухом, — и вставил пробирку в анализатор. Потом то же самое проделал с безымянной мышью, которая всё ещё тряслась в углу бокса, и с контрольной мышью из дальней клетки.

Анализатор пискнул три раза подряд, и на экране появились три графика.

— Вот, смотрите, — Вайс развернул монитор к Хольту. — У Сократа — маркер. У незараженной мыши — чисто, потому что она не участвовала в первой фазе. У контрольной — чисто. Прибор видит разницу. Человеческий глаз — нет. Это и есть наша диагностика.

Хольт смотрел на графики, и лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы, лежащие на набалдашнике трости, чуть заметно шевельнулись.

— И наконец, — Вайс снова подошёл к клетке Сократа, — фаза четвёртая. Антидот.

Вайс достал из клетки Сократа, с его узнаваемым пятнышком на голове, посадил в бокс и нажал другую кнопку. Подсветка снова включилась. Ничего не происходило, и обе мыши — Сократ и безымянная — суетливо бегали по краям бокса, стараясь держаться подальше друг от друга и от того, что осталось от Патрика. Лишь погодя Сократ подошёл к мышиному трупику, обнюхал и попятился.

Вайс выключил поле, достал Сократа, снова взял анализ, снова вставил пробирку в анализатор.

Анализатор пискнул.

— Чисто, — выдохнул Вайс, и в голосе его было столько счастья, будто он только что спас мир, а не просто стёр метку с лабораторной мыши. — Видите? Чисто. Прибор уничтожает метку, когда это необходимо. Я прошу прощения за столь яркую демонстрацию.

Хольт достал платок и протёр лоб.

— Теперь, имея под рукой такой прибор, — включился в беседу Бергман, видя, что Вайс в некотором смятении, — мы сможем помечать штаммы вирусов и выделять группы, разделяя заболевших, иммунных и здоровых. В перспективе — даже излечивать от гриппа или чего похуже целые районы, города. Можем найти любого «помеченного» в толпе, просто просканировав людей. Представьте: эпидемия, карантин, а мы знаем, кто здоров, а кто болен, без тестов, без анализов, просто наведя прибор на толпу.

— Мы можем пометить человека сегодня, а через год снять метку, не прикасаясь к нему, — вдохновился поддержкой коллеги Вайс. — Дистанционная вакцинация. Дистанционный карантин. Точечное лечение целых территорий.

Он замолчал, переводя дух, и только сейчас заметил, что руки у него дрожат — от напряжения, от адреналина, от всего сразу. Он посмотрел на Бергмана, и Бергман чуть заметно кивнул: всё сделано правильно, теперь дело за Хольтом.

Хольт молчал очень долго, и тишина в лаборатории становилась всё тяжелее, заполняя собой каждый угол, каждую клетку, каждый прибор, и даже мыши перестали шевелиться, будто чувствуя эту тяжесть.

— Хорошо, — сказал наконец Хольт, и слово это прозвучало так, будто он ставил точку в длинном внутреннем споре, которого никто не слышал. — Я вижу, технология работает. Но у меня есть один вопрос.

Он поднялся со стула и подошёл к боксу, где на стекле всё ещё оставались следы того, что было Патриком. Хольт смотрел на труп мышки с тем же выражением, с каким смотрел на графики анализатора — спокойно, внимательно, без эмоций.

— Скажите, доктор Вайс, — произнёс Хольт, не оборачиваясь, — а вы проверяли, передаётся ли метка от меченого организма к немеченому? Ну, скажем, если они будут долгое время находиться вместе, в тесном контакте?

Вайс открыл рот и закрыл, потому что вопрос был простым и логичным, а ответа на него не было — они действительно никогда не проверяли этого, потому что это не имело смысла, маркер встраивался только через поле, только в момент посева, зачем проверять то, что и так понятно?

— Метка не заразна, — вмешался Бергман, и голос его прозвучал твёрже, чем у Вайса. — Это не болезнь в обычном понимании. Маркер внедряется в клетки только под воздействием поля. Вне поля он инертен.

Хольт наконец повернулся и посмотрел на Бергмана с тем же холодным любопытством.

— Вы проверяли? — спросил он. — Сажали меченую мышь в одну клетку с немеченой на неделю, на месяц? Брали анализы? Убеждались, что метка не перешла?

— Нет. — Выдохнул Бергман, покосившись на Вайса. Тот внимательно изучал собственные ботинки, как школьник у доски.

— Я понимаю, — кивнул Хольт, и в голосе его не было насмешки, только констатация факта. — Доработайте этот момент. Средства я предоставлю.

Он направился к двери, и Вайс рванул было за ним, чтобы проводить, но Бергман остановил его движением руки.

У самой двери Хольт обернулся и посмотрел на клетку с Сократом.

— Интересное животное, — сказал Хольт, и в голосе его впервые появилось что-то похожее на человеческую теплоту, хотя, возможно, это была просто игра света. — Как, вы сказали, его зовут?

— Сократ, — ответил Вайс, и голос его дрогнул, потому что ему вдруг стало страшно, сам не знал от чего.

— Хорошее имя, — кивнул Хольт и вышел, и дверь за ним закрылась без звука, как и открылась.

В стриптиз-клубе было темно, дымно и пахло сразу всем — дешёвым виски, дорогими духами и чужими надеждами. Красный неон размазывался по зеркалам, лучи прожекторов шарили по сцене, где под медленный бит две девушки обвивали шесты так, будто от этого зависела их жизнь. Вокруг сцены — чёрные кожаные диваны, на диванах — редкие посетители, и к каждому уже приклеилась полуголая улыбка.

Вайс сидел, развалившись, и смотрел на сцену с выражением человека, который только что выиграл джекпот и теперь как минимум хозяин мира. Рядом с ним пристроилась блондинка в стразах — и это было единственной одеждой. Девушка положила руку Вайсу на колено и что-то шептала на ухо, периодически касаясь губами мочки. Вайс глупо улыбался и кивал, хотя вряд ли вообще что-то слышал.

Бергман сидел напротив, и к нему уже полчаса назад подсела вторая — стройная брюнетка в узком черном платье. Через пятнадцать минут подружка, хохоча, стянула с неё это платье и брюнетка осталась в тонких черных трусиках. Всё это девушки объяснили каким-то давним спором. Бергман держался напряжённо, но когда девушка провела пальцем по его плечу и спросила, хочет ли он ещё выпить, отказать он не смог.

— Ты представляешь, — Вайс перекрикивал музыку, обращаясь то ли к блондинке, то ли к Бергману, то ли ко всему залу сразу, — мы такое придумали! Такое! Теперь весь мир...

— Весь мир подождёт, — блондинка ловко перехватила инициативу и пододвинула ему меню с коктейлями. — Ты победитель. Ты мужчина. Ах, если б мне такого мужа!

Вайс посмотрел на неё с пьяной благодарностью и ткнул пальцем в самую дорогую позицию в меню, даже толком не рассмотрев, что там написано.

Бергман через стол поймал взгляд Вайса и попытался изобразить нечто осмысленное:

— Нам завтра в инсти.. в лабора... к восьми.

— Разве мы вам не нравимся? — брюнетка придвинулась ближе и обезоруживающе положила подбородок ему на плечо. — Вы же теперь звёзды. Звёзды могут прийти попозже.

Бергман открыл рот, чтобы возразить, но девушка уже потянула его за руку танцевать, и он покорно встал, потому что спорить с голой грудью перед лицом было выше сил.

Вайс смотрел, как Бергман неуклюже двигается где-то в полумраке, и чувствовал себя абсолютно счастливым. Рядом блондинка что-то щебетала про то, какой он умный и как ей интересно слушать про науку, но слова пролетали мимо, потому что музыка была громкой, а текила — тёплой.

Он не замечал, что мир за стенами клуба остался точно таким же, как был утром.

— За науку! — провозгласил Вайс, поднимая очередную рюмку. Блондинка чокнулась с ним и улыбнулась, немного распрямив спину, чтобы Вайсу было удобнее таращиться на её идеальную грудь.

Бергман на танцполе споткнулся о чью-то сумку, брюнетка подхватила его под руку и чему-то рассмеялась.

Вайс смотрел на всё это и думал, что жизнь удалась. Он откинулся на спинку дивана, поднял рюмку к свету, посмотрел сквозь неё на сцену, где девушки всё ещё обвивали шесты. За окном, в темноте, кто-то смеялся, кто-то, может быть, умирал. Вайс не слышал. Он пил.

А в это время в лаборатории было темно, тихо и пусто.

Сократ сидел в своей клетке и смотрел туда, где в боксе всё ещё лежал труп Патрика — Вайс и Бергман ушли праздновать настолько быстро, что забыли его убрать.

Свет от окна, выходящего на уровень тротуара, падал косой полосой, высвечивая маленький белый комочек на дне бокса.

Сократ смотрел на него не двигаясь, словно запоминая.