Золотое солнце, кровавый рассвет

Солнце в Санта-Крузе не светило. Оно било молотом прямо в темечко, стараясь проломить череп и выжечь мозги до состояния сухой серой корки. Воздух здесь не вдыхался, а глотался кусками — густой, липкий кисель, настоянный на гнилых водорослях, солярке, дешевом табаке и рыбьей требухе. Порт жил своей, отдельной от остального мира жизнью. Ржавый, скрежещущий механизм, перемалывающий людей, грузы и надежды.

Грохот стоял такой, что закладывало уши. Визг крановых лебедок, мат грузчиков, рев перегруженных дизелей, сигналы буксиров, тянущих баржи по маслянистой, радужной от бензина воде.

Подошвы армейских ботинок, стертые почти до основания, впечатывались в раскаленный бетон пирса. Жар пробивал даже толстую резину, поднимался вверх по ногам, заставляя икры ныть. Ноги помнили марш-броски по сорок километров с полной выкладкой, помнили пески Мали и камни Афгана, но здесь, в этом влажном аду, каждый шаг давался с трудом, словно к лодыжкам привязали пудовые гири.

Рубашка давно превратилась в мокрую тряпку, прилипшую к спине. Ткань потемнела от пота, пропиталась солью и грязью. Рукав закатан, обнажая предплечье, покрытое мелкими шрамами и ссадинами — картой прожитых лет, где не было места курортам и пляжам. На шее, там, где воротник тер натирающую кожу, зудело старое клеймо. Шрам перечеркивал татуировку, превращая гордую латынь в бесформенное месиво рубцовой ткани. Прошлое пыталось удержать, цеплялось когтями, но было вырезано, выжжено, забито. Осталась только память, въевшаяся глубже, чем чернила под кожу.

Взгляд скользил по лицам. Смуглые, потные, злые. Местные смотрели исподлобья, сплевывали под ноги тягучую коричневую слюну, жевали табак или листья коки, чтобы заглушить голод и усталость. Для них белый человек здесь, в порту, на самой черной работе — дикость. Падение. Посмешище. «Гринго» должен сидеть в кондиционированном офисе или пить коктейли на веранде отеля, а не таскать ящики вместе с портовыми крысами.

Но денег на коктейли не было. В карманах гулял ветер, а желудок скручивало от спазмов — последний раз еда падала туда сутки назад. Какой-то черствый маис и кусок жареной крысы, которую местная стряпуха выдавала за курицу.

Нужно было найти бригадира. Жирная свинья по кличке Эухенио обычно орала где-то возле третьего ангара, распределяя работу на день. Платил гроши, кидал при первой возможности, но других вариантов не предвиделось. Либо это, либо идти грабить туристов в центр, но там слишком много полиции, а светиться раньше времени не стоило. Инстинкт подсказывал: держись тени, не отсвечивай, будь серым, как этот бетон.

Эухенио обнаружился у весов. Огромный, расплывшийся в ширину мулат в майке-алкоголичке, едва сдерживающей напор сального живота. Он орал на тощего паренька, размахивая накладной, словно пистолетом.

Пот струился по его жирным щекам, капал с подбородка на бумаги.

— Эй, Хефе! — голос прозвучал хрипло, как скрежет наждака по железу. Горло пересохло так, что слова царапали гортань.

Бригадир обернулся. Маленькие, похожие на бусинки глаза сузились, оценивая фигуру. Взгляд задержался на шраме, на жилистых руках, на тяжелом взгляде, который не опускался вниз, как у местных работяг. Эухенио не любил, когда ему смотрели в глаза. Но еще больше он любил дешевую рабочую силу.

— А, Легионер, — сплюнул он. — Явился? Думал, ты сдох в канаве. Вид у тебя, как у побитой шлюхи.

Кулаки сжались сами собой. Костяшки побелели. Всего одно движение. Шаг вперед, удар в кадык, потом коленом в пах. Сломать шею жирдяю проще, чем открыть банку тушенки. Тело помнило механику убийства, мышцы напряглись, готовясь к рывку. Но разум, холодный и расчетливый, дернул стоп-кран. Не сейчас. Не здесь. За убийство в порту местные зарежут толпой, не успеешь и моргнуть. Или сдадут жандармам, что еще хуже.

Пришлось проглотить оскорбление. Вкус желчи на языке смешался с привкусом крови из прокушенной губы.

— Работа нужна.

— Работа... — Эухенио ухмыльнулся, показывая ряд гнилых, золотых коронок. — Есть работа. Вон та баржа, с тунцом. Лед растаял, холодильники сдохли. Вонь такая, что даже чайки не садятся. Надо разгрузить до обеда, иначе товар совсем пропадет. Плевать на санитарию, на консервы пойдет.

Взгляд метнулся к причалу. Старая, облупленная посудина, осевшая в воду по самые борта. Над открытым трюмом висело марево. Запах оттуда доносился такой, что слезились глаза. Смесь тухлятины, аммиака и сладковатого трупного духа.

— Сколько?

— Пятьсот песо.

Это было издевательство. Пятьсот песо — это пара пива и тарелка бобов. Даже на ночлег не хватит. Обычно за такую работу платили втрое больше.

— Тысяча.

— Пятьсот, — отрезал жирный, теряя интерес и отворачиваясь. — Или вали отсюда, наемник. Вон, смотри, сколько желающих.

Он махнул рукой в сторону толпы оборванцев, жадно ловящих каждое слово. Они готовы были грызть глотки за эти пятьсот песо. Выбора не было. Пришлось кивнуть.

Работа началась. Это был не труд, а пытка. Спуск в трюм напоминал погружение в преисподнюю. Влажность там достигала ста процентов. Воздуха не было совсем, только зловонные испарения. Ящики, скользкие от слизи и талой воды, весили килограммов по пятьдесят. Дерево врезалось в плечи, оставляло занозы, сдирало кожу.

Вниз — вверх. Вниз — вверх.

Монотонный ритм. Взять ящик. Поднять. Мышцы спины взрываются болью. Ноги скользят по жиже на полу. Удержать равновесие. Не упасть. Если упадешь — затопчут, или ящик придавит. Подняться по шаткому трапу на свет, который режет глаза. Бросить ящик на поддон. Получить жетон. И снова вниз, в темноту и вонь.

Тело превратилось в автомат. Разум отключился, ушел в эконом-режим, оставив только базовые функции. Дышать. Шагать. Терпеть. Легион учил этому годами. «Марш или умри». Здесь было то же самое, только вместо славы и братства — тухлая рыба и презрение.

Через час рубашку пришлось снять и обмотать вокруг головы, чтобы пот не заливал глаза. Голый торс блестел от влаги и рыбьей чешуи. Серебристые чешуйки прилипали к коже, забивались под ногти, попадали в рот. Казалось, что сам превращаешься в рыбу, в часть этого гниющего улова.

Рядом работали местные. Они выдыхались быстрее. Кто-то падал, хватая ртом воздух, их оттаскивали в сторону, поливали водой из ведра, били по щекам. Слабаки. Здесь выживает только тот, кто умеет загнать свою боль в самый дальний угол сознания и запереть ее там на замок.

Боль была. Она жила в пояснице, пульсировала в висках, горела в стертых ладонях. Но боль — это просто сигнал. Информация. «Система перегружена, но функционирует». Пока колени не подгибаются, ты работаешь.

К полудню баржа опустела. Гора ящиков на пирсе выросла, закрывая горизонт. Вокруг кружили мириады мух — жирных, зеленых, наглых. Они садились на лицо, лезли в нос. Сил отмахиваться не осталось.

Выбравшись из трюма в последний раз, пришлось опереться о кнехт, чтобы не рухнуть. Легкие хрипели, пытаясь отфильтровать кислород из раскаленного воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдавая в уши. Перед глазами плыли цветные круги.

— Эй, Гринго!

Голос Эухенио вырвал из забытья. Бригадир стоял в тени навеса, пересчитывая пачку засаленных купюр. Рядом с ним отирались двое его подручных — крепкие ребята с лицами, не обезображенными интеллектом, зато с явными признаками криминального прошлого. У одного за поясом торчала рукоятка мачете, у другого оттопыривался карман джинсов, намекая на ствол.

Походка к столу была тяжелой, но твердой. Не показывать слабости. Никогда. Даже если умираешь.

— Расчет, — хрип вырвался из груди вместе с кашлем.

Эухенио небрежно бросил на стол несколько бумажек. Грязные, мятые песо с портретами мертвых диктаторов.

Взгляд моментально пересчитал сумму. Триста.

— Здесь триста. Договаривались на пятьсот.

Жирдяй лениво почесал живот, глядя куда-то поверх головы.

— Ты разбил ящик. И работал медленно. Скажи спасибо, что вообще плачу. Штраф за бой тары и простой.

Внутри что-то щелкнуло. Предохранитель. Тонкая грань между цивилизованным человеком и зверем, загнанным в угол. Кровь ударила в виски, заглушая шум порта. Мир сузился до размеров этого стола и жирной, лоснящейся морды.

— Я не разбивал ящиков, — голос стал тихим, почти шепотом. Но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я работал за двоих твоих доходяг. Гони деньги, сука.

Подручные напряглись. Тот, что с мачете, положил ладонь на рукоять. Эухенио перестал чесаться и уставился в упор. В его глазах не было страха, только наглость человека, чувствующего за спиной силу.

— Ты что-то вякнул, щенок? — он подался вперед, обдавая запахом чеснока и перегара. — Ты здесь никто. Мусор. Думаешь, раз служил где-то там, то крутой? Здесь Санта-Круза. Здесь таких героев, как ты, крабы доедают под пирсом каждое утро. Бери, что дают, и вали, пока ноги целы.

Рука дернулась. Инстинкт требовал действия. Схватить со стола тяжелый металлический дырокол, вогнать его в глаз жирдяю. Второму, с мачете, перебить гортань ребром ладони. Третьего использовать как щит. Секунда на оценку дистанции. Три метра. Два противника вооружены, один — просто кусок мяса.

Шансы стопроцентные. Победить — легко.

Но что потом? Бежать? Куда? В джунгли без снаряжения, без воды, с полицией на хвосте? Это самоубийство. Смерть не пугала, пугала глупость смерти. Сдохнуть из-за двухсот песо в портовой драке — не тот финал, который заслуживает солдат 2-го парашютного.

Усилием воли пришлось разжать кулак. Ногти до крови впились в ладонь. Дыхание выровнялось. Холодная ярость стекла вниз, в желудок, свернувшись там тяжелым комком. Она пригодится. Позже. Не сейчас.

— Хорошо, — слово упало, как камень в воду.

Рука сгребла со стола жалкие бумажки. Триста песо. Цена человеческого достоинства на сегодня.

— Вот и умница, — загоготал Эухенио, чувствуя свою победу. — Приходи завтра, может, дам чистить сортиры. Тебе пойдет.

Смех его шестерок звучал вслед, как лай шакалов. Развернувшись, пришлось идти прочь, не оглядываясь. Спина горела, ожидая удара или выстрела, но они не стали тратить пули. Для них это было просто развлечение — унизить чужака.

Солнце палило еще яростнее. Тени стали короче, чернее. Ноги гудели. Жажда стала невыносимой, язык прилип к нёбу. Триста песо жгли карман. Нужно выпить. Не воды. Вода не смоет этот привкус унижения, не заглушит голоса в голове, которые шепчут: «Ты слабак. Ты должен был убить их. Почему ты не убил их?».

Нужно что-то покрепче. Спирт. Яд, который выжжет память хотя бы на пару часов.

Путь лежал прочь от доков, через лабиринт контейнеров и складов, туда, где начинался город. Грязный, шумный, опасный город, который ненавидел всех одинаково.

Мимо проезжали грузовики, поднимая тучи пыли. Водители сигналили, что-то кричали. На обочинах сидели нищие, выставляя напоказ культи и язвы. Старухи продавали какие-то жареные лепешки, обсиженные мухами. Жизнь кипела, бурлила в этом котле, и никому не было дела до одинокой фигуры, бредущей вдоль дороги.

Отражение в витрине грязной лавчонки показало чужака. Сутулый, грязный, с безумным взглядом исподлобья. Лицо покрыто коркой соли и копоти. Глаза — две черные дыры. Разве это тот бравый капрал, что маршировал по Кальви? Нет. Того парня больше нет. Осталась только оболочка. Злая, голодная оболочка.

Впереди замаячила вывеска бара. Неон мигал даже днем, половина букв не горела. Из открытых дверей несло дешевой музыкой и кислым пивом. То, что нужно. Место, где можно исчезнуть, раствориться в темноте и дыму. Место, где никто не будет задавать вопросов, пока ты платишь.

Рука коснулась шрама на шее. Привычный жест. Напоминание.

Деньги сжаты в кулаке так, что бумага захрустела. Этого хватит, чтобы напиться до беспамятства. А завтра... Завтра не существует. Есть только здесь и сейчас. И это «сейчас» требует анестезии.

Шаг ускорился. Цель определена. Приоритеты расставлены. Сначала выпивка. Потом — пусть хоть весь мир сгорит синим пламенем. Лишь бы перестало хотеться кого-нибудь убить. Хотя бы на время.

Вход в «квартал красных фонарей» встретил какофонией звуков. Здесь царил другой закон. Закон ночи, даже если солнце стояло в зените. Проститутки, сутенеры, карманники, наркоторговцы — вся пена Санта-Крузы всплывала здесь на поверхность. И среди этой пены предстояло найти уголок покоя. Или найти проблемы.

Скорее всего, второе. Потому что проблемы сами липли, как банный лист. Но сейчас было плевать. Абсолютно плевать.

Взгляд зацепился за вывеску «Эль-Корасон». Нарисованное сердце, пронзенное ножом, истекало краской, похожей на настоящую кровь. Символично. Подходящее место для того, чтобы похоронить остатки совести и чести.

Толчок тяжелой двери. Прохлада кондиционера ударила в лицо, мгновенно высушивая пот. Темнота после яркого солнца ослепила на секунду. Зрачки расширились, адаптируясь. Запах. Старый знакомый запах кабака: пролитое спиртное, пот, дешевые духи и застарелая рвота, прикрытая хлоркой.

Шаг внутрь. Навстречу судьбе, которая уже сидела там, в полумраке, и точила свои ножи.

Темнота внутри «Эль-Корасона» была густой, осязаемой, пропитанной дымом дешевых сигарет и сладковатым душком разложения, который в этих широтах не мог заглушить даже самый мощный кондиционер. После испепеляющего солнца улицы глаза отказывались видеть, выдавая лишь пляшущие фиолетовые пятна. Зрачки расширялись рывками, пытаясь выхватить из мрака очертания предметов и силуэты людей.

Музыка била по ушам плотным басовым молотом. Что-то ритмичное, примитивное, навязчивое. Реггетон, от которого вибрировали стекла в дешевых рамах и дребезжали бутылки за стойкой. Этот ритм проникал под кожу, ввинчивался в уставший мозг, резонировал с гудением в ногах и пульсацией в висках.

Шаг внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая раскаленный мир снаружи. Здесь царил искусственный холод. Пот на спине моментально остыл, превратившись в ледяную корку. Рубашка, мокрая насквозь, прилипла к лопаткам, вызывая озноб. Тело, только что изнывавшее от жары, теперь сжалось, пытаясь сохранить остатки тепла. Контраст был слишком резким, болезненным, как удар током.

Зал напоминал пещеру, украшенную гирляндами. Вдоль стен жались обшарпанные диванчики из красного дермантина, местами порванного, из дыр торчал грязно-желтый поролон, похожий на гниющие внутренности. На столах — липкие пятна, пепельницы, переполненные окурками, пустые стаканы с тающим льдом.

Люди здесь были под стать интерьеру. Тени. Призраки портового дна.

Пришлось прокладывать путь к стойке, лавируя между столиками. Движения были скупыми, экономичными. Локти прижаты к телу, чтобы никого не задеть, но и не дать задеть себя. Взгляд не фиксировался на лицах, скользил поверх голов, сканируя пространство. Сектора. Угрозы. Пути отхода.

Привычка, въевшаяся в подкорку за три года контракта. Даже здесь, в полумраке дешевого бара, инстинкты продолжали работать.

Справа, у стены — двое пьяных матросов с какого-то сухогруза. Громко смеются, пытаясь усадить к себе на колени местную девицу в слишком короткой юбке. Угроза: низкая. Координация нарушена, реакции замедлены.

Слева, в тени — одинокий старик, цедящий пиво. Взгляд пустой, руки дрожат. Угроза: нулевая.

В дальнем углу — группа из четырех человек. Сидят тихо, не пьют. На столе только бутылки с водой и пепельница. Одеты чуть лучше остальных — джинсы чистые, футболки не растянуты. На шеях золотые цепи, на пальцах перстни. Смотрят на вход внимательно, оценивающе. Угроза: средняя, возможно, высокая. Местные «смотрящие» или мелкие дилеры. Держаться от них подальше.

Стойка бара была длинной, сделанной из темного дерева, исцарапанного тысячами монет, ножей и ногтей. Высокие табуреты, обитые той же красной кожей, казались ненадежными.

Свободное место нашлось у самого края, подальше от колонок. Усталое тело рухнуло на табурет. Позвоночник хрустнул, распрямляясь. Мышцы спины, забитые тасканием ящиков, взвыли тупой, ноющей болью. Руки легли на прохладную поверхность столешницы. Ладони горели огнем — содранная кожа саднила, грязь въелась в порезы.

Бармен, лысый крепыш с татуировкой паутины на локте, протирал стакан грязной тряпкой. Взгляд его был скучающим, профессионально равнодушным. Он видел здесь тысячи таких же бродяг, и этот, новый, ничем не отличался от биомассы, проходящей через «Эль-Корасон» каждую ночь.

— Чего надо? — буркнул он, не прекращая своего занятия.

Голос не слушался. Горло пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги.

— Ром. Самый дешевый. Двойной. И пива.

Бармен кивнул, бросил тряпку и полез под стойку. Звякнуло стекло. На столешницу с глухим стуком опустился граненый стакан, на два пальца наполненный янтарной жидкостью, и запотевшая бутылка местного пойла без этикетки.

— Сто пятьдесят.

Деньги легли на стол. Смятые, грязные купюры, заработанные потом и унижением. Половина всего капитала. Рука не дрогнула, отдавая их. Сейчас это была не плата за алкоголь, а плата за тишину в голове.

Бармен смахнул деньги в ящик кассы, потеряв к клиенту всякий интерес.

Первый глоток рома обжег горло, заставил закашляться. Дешевое пойло, сивуха, от которой наутро голова расколется надвое. Но тепло разлилось по пищеводу, упало в пустой желудок тяжелым, горячим камнем. Стало чуть легче. Зубы перестали стучать от озноба.

Следом пошло пиво. Ледяное, горькое. Оно смыло привкус сивухи, остудило горящее нутро.

Взгляд уперся в зеркало за спиной бармена. Оттуда смотрел чужак. Лицо серое, под глазами черные круги, щетина трехдневной давности. На скуле ссадина, на лбу размазана грязь вперемешку с мазутом. Губы потрескались. Но страшнее всего были глаза. В них не было жизни. Только темная, стоячая вода, на дне которой шевелилось что-то опасное.

Этот парень в зеркале был готов убивать. Прямо сейчас. За косой взгляд, за неосторожное слово. Пружина внутри была сжата до предела. Злость на Эухенио, на жару, на отсутствие денег, на самого себя — всё это кипело, требуя выхода.

Нужно успокоиться. Дышать. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на четыре. Техника контроля стресса. Помогала в джунглях, когда сидели в засаде сутками, когда москиты жрали заживо, а пошевелиться было нельзя. Поможет и здесь.

Над головой лениво вращался огромный потолочный вентилятор. Лопасти рассекали густой дымный воздух с ритмичным звуком.

Вух-вух-вух-вух.

Звук накладывался на ритм сердца.

Вух-вух-вух.

Глаза сами собой закрылись.

... Мали. Пустыня. Красная пыль забивает ноздри. Жара +45. Вертушка заходит на посадку, поднимая вихрь песка. Лопасти рубят воздух с тем же звуком. Вух-вух-вух. Нужно тащить Пьера. Он тяжелый, обмякший, бронежилет пропитан кровью. «Держись, брат, держись!». Крик тонет в реве турбин. Пьер не слышит. Его глаза смотрят в небо, остекленевшие, пустые. Нога перебита, кость торчит наружу белым осколком. Песок скрипит на зубах. Запах керосина и горячей крови...

Резкий звон разбитого стекла вырвал из кошмара.

Глаза распахнулись. Вентилятор всё так же крутился под потолком. Бар. Санта-Круза. Пьер мертв уже полгода. А ты жив. Ты сидишь здесь, пьешь дешевый ром и жалеешь себя.

Рука, сжимавшая стакан, дрожала. Жидкость плескалась, грозя вылиться. Залпом допить остатки. Горечь снова обожгла глотку.

Полегчало. «Картинка» ушла, спряталась обратно в темные углы памяти. Но запах остался. Фантомный запах крови и пыли. Он преследовал везде. Казалось, он въелся в кожу, в одежду, и никаким мылом его не смыть.

Слева послышалось движение. Женский смех, визгливый, наигранный. Запах дешевых приторных духов ударил в нос, перебивая вонь табака.

— Эй, красавчик. Скучаешь?

Рядом на стул опустилась девица. Платье-сетка, под ним дешевое белье. Яркий макияж, призванный скрыть следы усталости и употребления чего-то запрещенного. Ей было лет двадцать, но глаза выглядели на все сорок.

Взгляд скользнул по ней равнодушно. Не было желания. Не было сил. Женщины сейчас казались существами с другой планеты.

— Отвали, — тихо, без злости. Просто констатация факта.

Она не обиделась. Привыкла.

— Может, угостишь даму? Я знаю, как поднять настроение. У меня есть подружка, можем пойти втроем...

Рука нащупала в кармане остатки денег. Сто пятьдесят песо. На это даже поговорить с ней не хватит, не то что «поднять настроение».

— Я сказал — вали. Денег нет.

Волшебная фраза. Интерес в её глазах угас мгновенно, как выключенная лампочка. Она фыркнула, поправила лямку платья и слезла со стула, тут же переключив внимание на вошедшего толстяка в гавайской рубашке. Хищница в поисках добычи. А здесь ловить нечего. Пустой кошелек — лучший оберег от портовых шлюх.

Снова глоток пива. Бутылка запотела, оставляя мокрые кольца на дереве стойки. Палец начал бессознательно выводить узоры в конденсате. Круги. Линии. Карту местности? Нет, просто хаос.

Спиной ощущался чей-то взгляд. Тяжелый, липкий. Не девицы, не бармена. Кого-то другого. Волоски на затылке встали дыбом. Чувство опасности, то самое «шестое чувство», которое спасало жизнь не раз, зазвенело тревожным колокольчиком.

Медленный поворот головы. Как бы невзначай, разминая шею. Взгляд через плечо.

Те четверо в углу.

Они смотрели. Не скрываясь. Нагло. Один из них, с бритой головой и шрамом через бровь, что-то говорил остальным, кивая в сторону стойки. Они ухмылялись. Недобро так, плотоядно.

Что им нужно? Чужак? Гринго, который забрел не в тот район? Или они видели драку в порту? Слухи здесь разлетаются быстрее ветра. Если так, то дела плохи. Местные банды не любят, когда кто-то устраивает беспорядки на их территории без разрешения.

Бритый поднялся. Медленно, лениво. Поправил футболку, под которой отчетливо угадывались очертания чего-то тяжелого за поясом. Остальные тоже зашевелились, отодвигая стулья.

Черт.

Внутри всё похолодело. Не от страха — от понимания неизбежности. Драки не избежать. Уйти не дадут. Это читалось в их позах, в их походке. Они шли не знакомиться. Они шли утверждаться. Шли показать, кто здесь хозяин, а кто — залетный фраер.

Мозг заработал в боевом режиме. Оценка обстановки.

Четыре цели. Дистанция — десять метров. Между ними и стойкой — два столика, за одним сидит пара туристов (гражданские, помеха), за другим пусто.

Оружие? Своего нет. Нож остался в рюкзаке, рюкзак в камере хранения на вокзале (денег выкупить нет). В карманах пусто.

Оружие подручное?

На стойке — бутылка пива (стеклянная «розочка»). Тяжелая пепельница из толстого стекла (дробящее). Барный стул (дистанция, щит).

Нужно занять выгодную позицию. Сидеть на стуле — значит быть ниже противника, быть скованным. Нужно встать. Но не резко, чтобы не спровоцировать атаку раньше времени.

Рука обхватила горлышко бутылки. Крепко, до побеления костяшек. Пиво внутри еще оставалось, это хорошо. Можно плеснуть в лицо первому, ослепить на секунду.

Бритый подошел ближе. Встал рядом, опираясь локтем о стойку. От него пахло дорогим одеколоном и потом. Вблизи он казался еще крупнее. Шея бычья, уши сломаны — борец или боксер. Глаза маленькие, налитые кровью. Зрачки сужены. Кокаин? Скорее всего. Под кайфом они не чувствуют боли, зато агрессия зашкаливает.

— Эй, blancito, — голос низкий, хриплый. Местный сленг, смесь испанского и португальского. — Ты занял мое место.

Классика. Самый тупой повод для наезда. «Мое место», «не так посмотрел», «дай закурить». Им не нужна причина, им нужен повод.

Бармен вжался в стену, стараясь стать невидимым. Он знал этих ребят. И знал, чем всё закончится. Музыку никто не выключил, реггетон продолжал долбить, создавая сюрреалистичный саундтрек для грядущего насилия.

— Мест полно, — ответ спокойный, ровный. Глаза смотрят прямо в переносицу Бритому. Не в глаза (это вызов), не в пол (это страх). В точку поражения.

— А я хочу здесь, — Бритый улыбнулся, показывая золотой зуб. — И мне не нравится твоя рожа. Она портит мне аппетит.

Трое его дружков встали полукругом за спиной, отрезая путь к выходу. Кольцо замкнулось. Справа стена, слева стойка, спереди и сзади — враги.

Тактически проигрышная ситуация. «Мешок».

Взгляд упал на татуировку Бритого на предплечье. Паук в центре паутины и надпись «Muerte» (Смерть). Банда «Лос-Араньяс». Серьезные ребята, держат порт и наркотрафик. С такими лучше не ссориться. Но выбора уже не было.

— Я допью и уйду, — последняя попытка решить миром. Не ради них. Ради себя. Чтобы потом, когда будет смывать кровь с рук, сказать себе: «Я пытался».

Бритый рассмеялся. Смех был лающий, неприятный.

— Ты не понял, гринго. Ты никуда не уйдешь. Ты будешь платить. За воздух, которым дышишь в моем баре. За место, которое греешь своей задницей. Выворачивай карманы.

Рука Бритого потянулась к воротнику рубашки. Жест собственника. Жест хозяина, берущего свое.

Ошибка.

Нельзя прикасаться к боевому псу, если не готов к укусу. Тело среагировало быстрее мысли. Мир замедлился. Звуки музыки растянулись в тягучий гул. Видно было, как медленно, словно в воде, тянется татуированная рука. Как расширяются поры на носу бандита. Как капелька пота ползет по его виску.

«Щелчок».

Тот самый звук в голове. Предохранитель снят. Режим «Гражданский» деактивирован. Режим «Бой» включен.

Все эмоции исчезли. Страха нет. Злости нет. Жалости нет. Есть только цель и алгоритм ее устранения.

Пальцы сжались на бутылке. Вторая рука уперлась в край стойки, готовясь к толчку. Ноги спружинили.

Это будет быстро. Грязно. И очень больно.

— Не трогай меня, — прошептали губы. Но это была не просьба. Это был приговор.

Бритый не услышал. Или не захотел услышать. Его пальцы сомкнулись на ткани рубашки.

Время остановилось.

Резкое движение локтем назад. Короткий замах. Стекло встретилось с костью.

Звук был влажным и хрустящим, словно кто-то с силой раздавил спелый арбуз. Бутылка «Сервезы» не разбилась сразу — стекло оказалось толстым, дешевым, с пузырьками воздуха внутри. Оно выдержало первый удар, превратившись в дубинку. Удар пришелся Бритоу прямо в переносицу.

Голова бандита мотнулась назад, как у тряпичной куклы. Брызги крови, смешанные с пеной пива, веером разлетелись в воздухе, окропляя стойку, бармена и зеркало. Хватка на воротнике разжалась мгновенно. Тело, лишенное координации, по инерции повалилось на спину, сметая стулья.

Тишина в голове взорвалась белым шумом.

Музыка не исчезла, но ушла на задний план, превратилась в далекий ритмичный гул. Зрение сузилось до туннельного. В фокусе — только угрозы. Красные пятна опасности на сером фоне реальности.

Второй, тот, что стоял слева, среагировал быстрее остальных. Рука метнулась к поясу, выхватывая выкидуху. Лезвие блеснуло в свете стробоскопа хищным стальным зубом.

Времени на раздумья не было. Тело работало само, ведомое мышечной памятью, вбитой тысячами часов тренировок на плацу Кальви и в джунглях Гайаны.

Рывок со стула. Тяжелый деревянный табурет с красной обивкой, на котором только что сидел, стал оружием. Подхватить его за ножку, крутануть в воздухе. Вес дерева приятно оттянул руку.

Удар пришелся по кисти с ножом. Снова хруст — на этот раз ломались пальцы. Нож со звоном отлетел в угол. Вопль боли потонул в грохоте реггетона. Не останавливаться. Инерция движения табурета пошла дальше, в корпус. Торец сиденья врезался противнику в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких. Бандит сложился пополам, хватая ртом пустоту, глаза полезли на лоб.

Двое готовы. Осталось двое.

Третий и четвертый кинулись одновременно. Это было плохо. Синхронная атака — проблема, когда ты один, пьян и безоружен.

Удар в плечо. Тяжелый, кастетный. Левое плечо обожгло огнем, рука онемела. Пропустил. Слишком медленный. Алкоголь и усталость замедляли реакцию на доли секунды, но в бою эти доли стоили жизни.

Пошатнулся, отступил назад, упираясь спиной в стойку. Бармен за спиной визжал что-то нечленораздельное, пытаясь залезть под кассу.

Перед лицом мелькнул кулак. Уклон влево. Ветер от удара коснулся щеки. Ответный выпад — короткий хук правой в печень. Кулак утонул в мягком боку нападавшего. Тот выдохнул сипло, со свистом, но на ногах устоял. Крепкий, сука. Под кайфом. Таким боль приходит с опозданием.

Нужно что-то тяжелее кулаков.

Рука нащупала на стойке массивную пепельницу из толстого стекла. Окурки и пепел взметнулись серым облаком, когда тяжелый предмет обрушился на висок третьего.

Удар был страшным. Кожа лопнула, обнажая череп. Бандит рухнул как подкошенный, ударившись головой о край бильярдного стола. Этот больше не встанет. По крайней мере, сегодня.

Остался последний. Самый осторожный. Тот, что стоял сзади. Он не лез в свалку, выжидал. Теперь, видя, как его приятели валяются в крови и блевотине, он колебался. В его руке была «розочка» — отбитое горлышко бутылки. Опасное оружие. Рваные раны, обильное кровотечение, инфекция.

— C-cabron... — прошипел он, пятясь. Страх в его глазах боролся с желанием отомстить.

Дистанция — три метра.

Шаг вперед. Агрессивный, давящий. Лях не защищался. Он наступал. Вид окровавленного, бешеного гринго с куском стекла в руке (пепельница раскололась при ударе, оставив в ладони острый осколок) действовал деморализующе.

— Иди сюда, — хрип вырвался из горла вместе с брызгами слюны. — Ну?!

Бандит сделал выпад. Неумелый, широкий. Рассчитанный на испуг.

Перехват. Левая рука, несмотря на боль в плече, сработала жестко. Блок предплечьем (плевать на порез, кожа заживет), захват запястья. Рывок на себя. Противник потерял равновесие, полетел вперед.

Встречный удар коленом в лицо.

Звук был похож на удар бейсбольной битой по мокрому мешку. Нос сломался, зубы крошевом посыпались в глотку. Тело бандита обмякло в руках. Бросок на пол. Тяжелый ботинок опустился на ребра, ломая их окончательно.

Тишина вернулась. На этот раз — настоящая. Даже музыка, казалось, заткнулась, испугавшись происходящего. Хотя нет, это кто-то выдернул шнур из усилителя.

В зале стоял только тяжелый, хриплый звук дыхания. Легкие горели, требуя кислорода. Сердце колотилось о ребра, пытаясь вырваться наружу. Адреналин бурлил в крови, смывая остатки опьянения, оставляя только кристалльную, холодную ясность.

Взгляд вниз.

Пол превратился в натюрморт бойни. Битое стекло, опрокинутые стулья, лужи разлитого пива, смешивающегося с густой, темной кровью. Четыре тела. Двое стонут и корчатся, двое лежат неподвижно.

Тот, первый, Бритый, начал шевелиться. Он пытался подняться на четвереньки, тряся разбитой головой. Кровь заливала ему глаза, капала с носа на грязный пол.

Подойти. Встать над ним.

Внутри не было жалости. Только брезгливость. Они хотели унизить, хотели ограбить, может быть, убить. Они получили то, что заслужили. Закон джунглей: или ты, или тебя. Сегодня — ты.

Нога в тяжелом ботинке уперлась в плечо Бритого, вдавливая его обратно в пол.

— Деньги, — голос звучал чужим, механическим.

Бритый поднял заплывший глаз. В нем был животный ужас. Он понял, что игры кончились. Гринго не шутит.

Дрожащими пальцами, оставляя кровавые отпечатки на одежде, бандит полез в карман. Вытащил пачку купюр, скрепленную резинкой. Бросил на пол, словно откупался от демона.

— Забирай... всё забирай... только не убивай...

Наклониться. Поднять деньги. Пальцы липкие от крови, купюры тоже испачкались. Плевать. Деньги не пахнут. А если и пахнут, то сейчас они пахли свободой. Пересчитывать не стал, сунул в карман брюк.

Взгляд скользнул по остальным. У того, с ножом, на шее висела золотая цепь. Толстая, цыганская. Рывок. Цепь порвалась, осталась в кулаке. У третьего из кармана торчал бумажник. Забрать.

Мародерство? Нет. Трофеи. Контрибуция. Взыскание морального ущерба. В Легионе учили: бери всё, что может пригодиться для выживания. Совесть — роскошь для мирного времени. А здесь — война. Личная, маленькая, грязная война.

Поднять с пола выкидуху. Хорошая сталь, рукоять из рога. Щелчок — лезвие спряталось. В карман. Пригодится. Нож лучше кулаков.

Осмотреться.

В баре было пусто. Посетители — кто разбежался, кто забился в углы. Туристы исчезли первыми. Бармен сидел на корточках за стойкой, прикрыв голову руками, и молился всем святым Санта-Крузы.

Взгляд в зеркало.

Зрелище не для слабонервных. Лицо в брызгах чужой крови. Рубашка порвана, на плече расплывается красное пятно — всё-таки зацепили «розочкой». Но глаза... Глаза горели. В них вернулась жизнь. Злая, хищная жизнь. Лях почувствовал себя живым впервые за эти недели. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что ты существуешь.

Надо уходить. Быстро.

Такой шум не останется без внимания. Полиция здесь продажная, ленивая, но на трупы (или почти трупы) в туристическом районе они реагируют. Особенно если виновник — иностранец.

Шаг к выходу. Ботинки хрустели по стеклу.

У двери пришлось остановиться. Снаружи донесся звук, который ни с чем не спутать. Вой сирен. Близко. Слишком близко. Они были где-то рядом, патрулировали район, и кто-то, видимо, успел позвонить или выбежать на улицу.

Западня.

Выход один — парадная дверь. Задний ход? Взгляд метнулся вглубь зала. Дверь с надписью «Privado». Скорее всего, кухня или склад. Там должен быть черный ход.

Рывок туда.

Дверь поддалась с пинка. Коридор, заваленный ящиками. Запах жареного масла и помоев. Кухня. Толстая кухарка замерла с ножом в руке, вытаращив глаза на окровавленного монстра, вломившегося в её владения.

— Выход?! — рык.

Она не ответила, просто выронила нож и завизжала.

Взгляд нашел дверь в конце коридора. Железная, с засовом. Подбежать. Рвануть засов. Ржавый металл скрежетнул, но поддался.

Удар плечом. Дверь распахнулась в ночь.

Задний двор. Мусорные баки, горы картонных коробок, узкий проулок между глухими стенами домов. Темнота, хоть глаз выколи. Спасение.

Но стоило сделать шаг, как свет фар ударил в лицо, ослепляя.

Сине-красные вспышки мигалок отразились от мокрых стен переулка.

— Policia! Alto! Manos arriba!

Они знали этот выход. Или просто блокировали квартал по периметру. Двое жандармов в бронежилетах, с автоматами наперевес, стояли в пяти метрах, перекрывая проход.

За спиной — кухня, где визжит баба. Впереди — стволы.

Бежать некуда.

Мысль метнулась, как загнанная крыса. Атаковать? С ножом на автоматы? Глупо. Дистанция не та. Расстреляют в упор. У них пальцы на крючках дрожат, видно даже отсюда. Молодые, нервные. Такие стреляют со страха, а потом разбираются.

Поднять руки? Сдаться?

Тюрьма в Санта-Крузе — это отдельный круг ада. Но смерть — это конец. А тюрьма — это шанс. Пока ты дышишь, ты можешь планировать побег.

Медленно разжать кулаки. Нож, трофейный, звякнул об асфальт. Деньги остались в кармане. Может, не найдут? Или удастся откупиться?

— На колени! Быстро, сука!

Приклад автомата — весомый аргумент.

Медленно опуститься на колени. Грязь и помои пропитали брюки. Руки за голову. Пальцы в замок.

Жандармы подошли, держа на прицеле. Один, тот что постарше, с усами, пнул ногой в спину.

— Лежать! Мордой в пол!

Удар лицом об асфальт. Вкус гудрона и пыли. Жесткие руки заломили запястья за спину. Холодная сталь наручников защелкнулась, впиваясь в кость.

Боль в плече пульсировала в такт мигалкам. Все тело ныло. Но разум оставался холодным. Он фиксировал детали.

Количество полицейских: двое здесь, еще двое, судя по звукам, заходят через главный вход.

Оружие: HK MP5, старые, потертые. Пистолеты Beretta.

Транспорт: пикап Toyota Hilux с решетками на окнах.

Обыск. Грубые лапы пошарили по карманам.

— Ого, смотрите, что у нас тут, — усатый вытащил пачку денег. Присвистнул. — Гринго ограбил банк?

— Это мои деньги, — прохрипел Лях в асфальт.

— Были твои, стали наши, — рассмеялся жандарм, засовывая купюры себе в нагрудный карман. — Штраф за нарушение общественного порядка.

Второй вытащил бумажник и золотую цепь.

— И это тоже в вещдоки.

Ожидаемо. Крысы в погонах ничем не лучше крыс из подворотни. Просто у них зубы длиннее.

Рывок за шиворот. Подняли на ноги. Голова кружилась. Мир качался.

— Пошел!

Толчок в спину. Путь до машины показался бесконечным. Прохожие глазели из-за оцепления, тыкали пальцами. Для них это шоу. Бесплатный цирк.

Задняя дверь пикапа открылась. Клетка. Тесная, железная коробка, пахнущая мочой и хлоркой.

— Залезай, герой.

Удар прикладом под колени помог ускориться. Лях ввалился внутрь, ударившись головой о перегородку. Дверь захлопнулась с лязгом, отрезая от мира. Темнота. Только узкая полоска света через решетку.

Машина тронулась, подпрыгивая на ухабах. Наручники впивались в запястья при каждом толчке. Плечо кровоточило, рубашка прилипла к ране.

Вот и финал вечера. Без денег. Без оружия. Раненый. В полицейском «воронке».

Но почему-то на душе было спокойно. Зверь внутри, насытившись насилием, уснул. Напряжение, державшее в тисках последние дни, отпустило. Теперь не нужно ничего решать. Не нужно искать работу, еду, ночлег. Система взяла управление на себя.

Голова откинулась на холодную металлическую стенку. Глаза закрылись.

Перед внутренним взором стояло лицо Бритого в тот момент, когда колено встретилось с его носом. Этот звук. Этот хруст.

Губы тронула слабая, злая улыбка.

По крайней мере, это было красиво.

Камера предварительного заключения в центральном участке Санта-Крузы больше напоминала загон для скота перед бойней. Бетонная коробка пять на пять метров. Вместо туалета — дыра в полу. Вместо кроватей — бетонные нары вдоль стен. Окон нет, только узкая щель под потолком, затянутая ржавой сеткой, через которую не пробивался даже лунный свет.

Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом. Пот сотен тел, въевшийся в стены за десятилетия. Фекалии. Гниющая еда. Страх.

Когда дверь открылась, и Ляха втолкнули внутрь, с нар поднялось несколько голов. Тени. Сгустки мрака.

— Новенький...

— Белый...

Шепот прошелестел по камере, как ветер в сухой траве.

Наручники сняли перед входом. Руки были свободны, но онемели так, что пальцы не сгибались. Плечо горело огнем — адреналин ушел, и боль вернулась в тройном объеме.

Лях не стал искать свободное место на нарах — его там не было. Все занято местным сбродом: пьяницами, мелкими воришками, наркоманами. Он прошел в угол, подальше от дыры в полу, и сполз по стене вниз, сев на корточки. Привычная поза. Поза ожидания.

Глаза привыкли к полумраку. Он видел, как на него смотрят. Оценивают. Одежда в крови. Лицо разбито. Взгляд тяжелый, не мигающий. Местные хищники чуют запах опасности. Они поняли: этого лучше не трогать. От него пахнет смертью сильнее, чем от параши в углу.

Никто не подошел. Никто не спросил «кто такой?». Круг пустоты образовался вокруг него сам собой.

Время потеряло смысл. Час? Два? Ночь тянулась бесконечно.

Жажда мучила нестерпимо. Язык распух. Губы потрескались до крови. Организм требовал воды, чтобы восполнить потерю крови и пота. Но воды не было.

Мысли текли вяло, путались.

Что дальше? Суд? Депортация во Францию? Там трибунал за дезертирство? Нет, он ушел по контракту, но драка здесь может перечеркнуть всё. Лишат визы, вышлют. А дома... Дома нет. Есть только прошлое, которое не отпускает.

Задремал. Провалился в тяжелое, липкое забытье.

Снилась война. Не героическая, как в кино. А настоящая. Грязь. Вши. Ожидание. И запах горелого мяса. Лица друзей, которых уже нет. Они молчали, смотрели с укором. «Ты выжил, а мы нет. Почему?».

Пробуждение было резким. Лязг железной двери прозвучал как выстрел.

В камеру ворвался свет из коридора, режущий глаза.

— Эй, Француз! На выход!

Охранник, тот самый усатый, что забрал деньги, стоял в проеме, постукивая дубинкой по косяку.

Лях с трудом поднялся. Ноги затекли. Голова гудела, словно колокол.

— Куда? — голос сиплый, едва слышный.

— К начальнику. К тебе пришли.

Пришли? Кто? Консул? Вряд ли. Французскому консульству плевать на отставных легионеров, устроивших поножовщину в притоне.

Шатаясь, вышел в коридор. Яркий свет ламп дневного света выжигал глаза.

В кабинете начальника участка работал кондиционер. Прохлада казалась раем. За столом сидел жирный капитан полиции, перебирая бумаги. А напротив, у окна, стоял человек.

Высокий. Седой ежик волос. Осанка прямая, как лом. Одет в легкий льняной костюм, но даже через ткань чувствовалась мощь.

Он повернулся.

Лицо, иссеченное морщинами. Глаза холодные, голубые, как лед на вершинах Анд. Взгляд сканера. Он осмотрел Ляха с ног до головы, задержался на окровавленной рубашке, на сбитых костяшках.

Уголок рта дернулся в усмешке.

— Ну здравствуй, капрал, — голос был спокойным, уверенным. Голос человека, который привык отдавать приказы. — Весело ты проводишь время.

Лях молчал. Он узнал этот типаж. "Волкодав". Ветеран. Такой же, как он сам, только старше и опаснее.

— Кто вы?

— Твой шанс не сгнить в этой дыре, — незнакомец бросил на стол капитана пухлый конверт. Капитан моментально накрыл его ладонью, и конверт исчез в ящике стола.

— Свободен, — буркнул полицейский, не глядя на Ляха. — Дело закрыто за отсутствием улик. Свидетели... передумали.

Незнакомец кивнул на дверь.

— Пойдем. Есть разговор. И, судя по твоему виду, тебе не помешает выпить.

Лях медлил секунду. В голове сработала сигнализация. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но оглянувшись на камеру, из которой несло смертью, он понял: выбор невелик.

Он шагнул за порог. Навстречу неизвестности. Навстречу "Золотому Солнцу".

PS

Написал тут песню под эту книгу, так что рекомендую чекнуть тг-канал и послушать для погружения в атмосферу.

https://t.me/GRAYSONINFERNO