Золотой час

Золотой час.

Телефон заорал прямо в ухо. Неожиданно резкий звук прорвался сквозь толщу и без

того тяжелого похмельного Сенькиного сна — хриплый надрывный голос рингтонного

певца не оставил никаких шансов на продолжение ночи.

Сенька приоткрыл глаза, облизал засохшие распухшие губы.

— Кто посреди ночи-то? — больно толкнула Сеньку жена локтем в бок. — Совсем

рехнулись. Время-то сколько? — жена пошарила под подушкой, выудила телефон. —

Господи, два часа!

— Але, — хриплым шепотом просипел Сенька. Сушняк был знатный. Из желудка

поднимался жар перегара: горел и нестерпимо вяз во рту — так, что ни разговаривать, ни

соображать Сенька не мог. В башке у Сеньки кроме мысли о ледяной воде, предусмотрительно поставленной женой с вечера в холодильник, звучала еще и

«Шизгара». «Шизгаре, о бэби, шизгаре», — бился в голове ритм популярной когда-то

песни. В дополнение к ужасному сушняку мотивчик совершенно лишал Сеньку

возможности думать. Откуда только взялась песня эта дебильная? Вчера, что ли, слушали?

— Але, че надо-то, але, говорите, — прохрипел Сенька, пробираясь в потемках к

заветному холодильнику.

— Арсений? Поводырь? — голос был казенный. Ровный, будто бы ничей голос, механический. Не мог Сенька припомнить, слышал ли он этот голос. Ненавистная в

данный момент «Шизгара» заполнила все пространство бедной Сенькиной башки, норовя

пробраться в кишки и выплеснуть наружу остатки вчерашней посиделки.

— Ну, — выдавил Сенька, наконец откручивая пробку бесконечно холодной бутылки,

— ну я Поводырь, — Сенька сделал большой глоток, прислушиваясь к тому, как заветный

холод гасит жар в горле, спускается ниже, каким-то невообразимым образом приглушая

«Шизгару», — че надо-то? Ты кто, вообще? Время видел? — Сенька ощутил раздражение.

Острое, с каждой секундой возрастающее раздражение и желание нахамить придурку с

ровным голосом и, если окажется, что с голосом этим Сенька знаком, дать ему прямиком

в наглую рожу при случае. Во козел, че удумал: звонить посреди ночи, фамилию

спрашивать, по имени называть.

— Арсений, — тем временем продолжил голос, нисколько не смутившись. — Варвара

Поводырь кем вам приходится?

«Шизгара» замолчала резко, и тут же виски сжало тисками. Боль перекрыла кислород, и на секунду Сеньке показалось, что он разучился дышать. Засипев носом, он вдохнул, затем выдохнул, прошептал еле слышно:

— Сестра моя, случилось с ней что? Че звонишь-то?

***

В больницу ехали молча. Понятное дело, вести машину Сенька не мог. «Шизгара» опять

начала биться внутри, и в такт ее танцевальному ритму колотили в голове молотки и

молоточки, горел огнем желудок, а в груди росла тревога.

Жена резко тормозила перед светофорами и так же резко вдавливала газ в пол на

зеленый, давая Сеньке понять: надоел он со своей сестричкой! На работу с утра, а она

вместо десятого сна везет Сеньку в больницу, дышит кисло-противным Сенькиным

перегаром. Жену свою Сенька видел насквозь и мысли ее читал. Говорить ему ничего и не

надо было.

От урода из телефона Сенька толком ничего не узнал. «Едьте, — отчеканил урод своим

неживым голосом, — в городскую. Сами увидите…» Хорошо не в морг — и на том

спасибо.

Сенька вспомнил про воду, отхлебнул из спасительной бутылки, откинулся на спинку

сиденья, прикрыл глаза: «Что на этот раз?»

Варвара, Сенькина младшая сестра, постоянно влипала в какие-то истории. К своим

тридцати Варвара (на Сенькином просто Ва́рвар с ударением на первый слог) успела два

раза родить и два раза развестись.

Один раз у Ва́рвара горела квартира, один раз ее нагрели мошенники, выудив все

накопленные годами деньги. Три раза Ва́рвар попадала в аварии с повреждениями разной

степени себя и автомобиля. Бесчисленное количество раз падала и ломала то руку, то ногу, а один раз даже выбила два передних зуба, которые обошлись тогдашнему Ва́рварову

мужу в целое состояние.

Ва́рвар, не переставая, училась. С легкостью поступив на юридический, универ бросила

и выучилась сначала на маникюр, потом на массаж, потом еще на какой-то

бьютичегототам, а совсем недавно решила, что станет психологом-консультантом, и

поступила на заочное.

И была Ва́рвар по жизни бесконечной и непереубедимой оптимисткой. Рассказывала о

своих приключениях и злоключениях с неизменной улыбкой, хохоча и подмигивая Сеньке:

«Скучно живешь, Арсений, скуч-но!» И мягкая ухоженная Ва́рварова рука с нюдовым

маникюром легонько и снисходительно похлопывала Сеньку по намечающейся на

макушке лысине. Сенька дергал головой, сопел и хмурился. И, несмотря на

несущественную разницу в три года, ощущал себя в такие моменты на самом деле скучным

и почему-то старым.

От двух неудавшихся браков остались у Ва́рвара две девки, Сенькины племяшки: Дашка

и Сашка, которые постоянно ошивались у Сеньки. Жена Ва́рваровых девок обожала: баловала подарками, походами в кафе, кино и торговые центры, окутывая их

нерастраченной материнской любовью.

Своих детей у Сеньки с женой не было. Не получалось у них никах. Хоть и по врачам

ходили, и анализы сдавали, и сексом занимались регулярно (даже расписание было

составлено в соответствии с циклом), но нет. Не получалось, и все.

Жена переживала. Меняла докторов, сидела в чатах «по этой теме», даже к бабке ездила

один раз. Бабка шептала чего-то, жгла вонючую траву, махала травой перед носом, а потом

авторитетно заявила: «Разводись, девка, пока не поздно. Малахольный он у тебя, не будет

толку с него». После жена долго ругала и себя — за то, что поперлась в такую даль

непонятно зачем, и бабку — за наговоры и за то, что пропахла она, жена Сенькина, вонью

травяной так, что плащ пришлось в химчистку сдавать. Но с Сенькой не развелась, а будто

бы даже больше любить стала.

Ва́рвара жена не любила. Разговаривала с ней свысока и сквозь зубы, не смотрела на

Варвару, а просто поглядывала иногда. Ва́рвар, конечно же, это замечала. Со свойственной

ей жизнерадостностью, приходя к ним, «подзадоривала» Сенькину жену — скидывала

верхнюю одежду и, смеясь, провозглашала: «Мадам, я ненадолго, не парьтесь, можете

расслабиться. Чайку-кофейку попью с брательником и аривидерчи, гудбай, май лав, гудбай!» И садилась на табурет, закинув одну на другую длинные ровные ноги, и начинала

рассказывать, а рассказать ей всегда было о чем.

***

«Николай Александрович Савельев, врач-невролог». Молодой доктор, стоя у зеркала, поправил бейджик, который, как самому доктору казалось, придавал ему солидности.

В свои двадцать восемь, несмотря на уже имевшийся врачебный опыт, врач Савельев

выглядел лет на двадцать. Был он долговяз, худощав, сутул и очкаст. Положенная

мужчинам щетина у Николая Александровича никак не хотела прорастать, а вместо нее

постоянно вылезала на подбородке какая-то непонятная куцая поросль. Поросль

приходилось регулярно сбривать, а от бритвы начиналось раздражение и шла сыпь.

Знакомые дерматологи-косметологи назначали кремы и мази, но сыпь все равно брала

верх. И от этого Николай Александрович изрядно страдал, еще больше сутулился и

беспрестанно поправлял очки пальцем, прикрывая ненавистный прыщавый подбородок.

К счастью, ни персонал отделения неврологии, ни пациенты о проблемах доктора не

знали и относились к нему с уважением, потому что был Николай Александрович «врач от

Бога». Было у него особое врачебное чутье: диагнозы своим пациентам молодой доктор

ставил вдумчиво и лечение назначал правильное. То ли ошибиться боялся, то ли на самом

деле на своем месте был человек. Талантливый доктор.

И вот как раз сегодня, когда Николай Александрович Савельев находился на ночном

дежурстве, ночка выдалась такая, что ни в сказе сказать…

А ведь так все хорошо начиналось!

Николай Александрович поменялся на сегодняшнюю ночь со своим коллегой и летел

на работу словно птица — в приемном покое дежурила Настя. Анастасия Альбертовна.

У молодого доктора за двадцать восемь лет, к сожалению, не случилось еще опыта

романтического общения с девушками. Если говорить правду, то девушек Николай

Александрович боялся. Хоть и видел обнаженных женщин разного возраста и разной

комплекции не один раз в силу своей специальности. Вне работы же (вне «медицинских

показаний») перед девушками робел и немел моментально.

Сегодня Николай Александрович решил покончить с комплексами и пригласить Настю, фельдшера Анастасию Альбертовну, на свидание.

Настя встретила Николая Александровича в брючном медицинском костюме, эффектно

подчеркивающем аппетитные формы:

— Здравствуйте, доктор! Может быть, чаю попьем, пока затишье?

Доктор кивнул, поправил очки, сел на краешек стула:

— А давайте, Анастасия Альбертовна, попьем, — он смущенно улыбнулся и снова

поправил очки, — почему бы и нет! — и опять поправил очки. Спохватился (нельзя же

постоянно поправлять очки!), положил руки на колени, затем зачем-то приткнул их на

стол, опять убрал на колени. Руки сейчас особенно мешали! Николай Александрович от

этого еще больше смутился, положил ногу на ногу и обхватил руками коленку.

Впрочем, Настя его смущения не заметила. Ловкими быстрыми движениями поставила

на стол чашки, вазочку с печеньем, коробку конфет, банку растворимого кофе. Как-то по-домашнему забулькал электрический чайник.

За окном разливалась темнота, моросил противный осенний дождик, оставляя на стекле

слезные дорожки, а в приемном покое было тепло и уютно. Пахло больницей — хлорка, лекарства, еда, но сильнее — невероятно нежными Настиными духами. И вся Настя, такая

мягкая и воздушная как зефир, пахла по-особенному: летом, сеном, а главное — желанием.

И запах желания вдруг стал плотным и осязаемым. И Настя, и молодой доктор в один

момент будто оказались в субстанции, состоящей из одного лишь желания. И совсем

неважными стали конфеты, и растворимый кофе, и вскипевший чайник, и даже плачущий

осенний дождь. И неважно стало Савельеву, что он долговяз, сутул, очкаст и что на

подбородке у него сыпь. А важным оказалось только одно — желание.

Доктор взял Настю за руку, притянул ее к себе, усадил на колени и поцеловал. И Настя

растворилась в этом поцелуе, как кофе в горячей воде…

И тут началось.

***

Мальчишка-наркоман выглядел абсолютно сюрреалистично. Даже для приемного

покоя. Его длинная челка, в прошлом изумрудно-зеленая, смешавшись с кровью, стала

буро-коричневой. Она закрывала половину лица липкой мочалкой. Другая половина лица

— такая же кровавая, но без мочалки, — представляла жуткое зрелище: нос сломан, на

губах, похожая на пенку от молочного коктейля с малиной, пузырится розовая слюна. На

джинсах, и без того рваных и грязных, в районе паха растеклось темное пятно. От парня

жутко несло ацетоном. «Ацедоз, скорей всего», — подумал Николай Александрович.

Мальчишка что-то бормотал, нижняя челюсть его тряслась.

Одним пальцем доктор аккуратно отодвинул с лица мочалку и уже потом заученными

профессиональными движениями стал производить осмотр пациента. Пульс неровный,

тахикардия, дыхание поверхностное. Парень горел. Савельев поднес электронный

термометр к кровавому лбу — 40.2. Почему-то в этот момент Николаю Александровичу

вспомнился сериал «Игра престолов»: белые ходоки и невероятно жестокие сцены

массовых побоищ.

Скорую вызвал пожилой водитель такси, под колеса которому бросился мальчишка.

Бледный, с трясущимися руками водитель стоял перед Настей и рассказывал, то и дело

вытирая рукавом мокрой куртки непонятно откуда бравшиеся слезы. Они стекали по

щекам так же, как в этот момент стекал по стеклу дождь:

— Дебила кусок! Я его в последний момент заметил! Темно же, глаз коли, да еще и

дождь, а он в черном, хорошо еще, качать его стало, не сразу на дорогу упал. Я руль влево, по тормозам, не задел его… подхожу, а он лежит, дергается. Я ж не задел его, не задел, правда? Мне вон скорая сказала, что не задел, — он махнул головой в сторону полноватой

женщины — врача скорой помощи, ища подтверждения своих слов.

Скорая делала вид, что не слышит, продолжала заполнять необходимые при передаче

пациента документы. Прошла всего только половина дежурства, а она уже бесконечно

устала. Устала от вонючего наркомана и истеричного таксиста. Устала от тяжеленного

оранжевого чемоданчика и бесконечных формуляров… А больше всего устала она от

своего мужа никудышного. Ничего ведь, гад, дома не делает! Ни-че-го.

Скорая склонилась над бумагами ниже, нервно шелестела страницами и сопела.

Водитель продолжал оправдываться и плакать:

— Доктор, не виноват я, понимаешь? Не трогал я его, он под колеса — раз, хорошо я

вывернуть успел, — наконец, водитель обессиленно опустился на стул, обмяк, прикрыл

лицо трясущимися руками и затих.

— Давление у парня зашкаливает: 220 на 140. Вкололи ему по протоколу, — скорая

протянула Николаю Александровичу полотно кардиограммы, — полчаса назад делали, аритмия у него, доктор, похоже, реаниматолог нужен.

— Да вижу я, — Николай Александрович нервно махнул рукой то ли на скорую, то ли

просто на ситуацию. — Настя, звони в реанимацию.

— Ну я пошла, что ли? — собирая бумаги и ни на кого не смотря, спросила скорая. Не

дожидаясь ответа, повернулась и ушла.

Николай Александрович захлопотал рядом с парнем, Настя схватила трубку, стала

набирать номер…

И тут кулем свалился на пол водитель. С грохотом, с треском упал. Вот как сидел на

стуле, так и упал. С руками у лица. И стул вместе с ним упал на бок. Губы у водителя

посинели и сделались неправильными, лицо не просто бледное — белое, тоже постепенно

приобретало синюшный оттенок. Стало странно и страшно смотреть и на лицо, и на

водителя целиком, но и не смотреть было невозможно.

Настя замерла. Может быть, несколько секунд, а может, несколько минут не могла

оторвать взгляда от неподвижного водителя. И сама двигаться тоже не могла.

— Настя! — вдруг заорал доктор, да так заорал, что, казалось, вся больница сейчас

проснется и сбежится в приемный покой. — Ты чего встала, а? Чего стоишь-то? Звони

давай в реанимацию — быстро! И человеком займись! Инфаркт у него, похоже! Давай, Настя, давай просыпайся!

***

Девушку привезли минут через десять. Совершенно некогда было заниматься ей.

Совершенно…

Она была похожа на спящую Белоснежку из диснеевского мультфильма: бледное лицо

обрамляли шелковистые темные волосы, спадавшие крупными волнами на плечи, на

тонкой точеной шее поблескивала неброская золотая цепочка, простенькое, но со вкусом

подобранное платье выгодно подчеркивало точеную фигурку.

Только охранников-гномов здесь не было. И принца, готового ее поцеловать для того, чтобы случилось чудо, и она вдруг проснулась и сказала: «Как же долго я спала!» — не

было. Никого не было. Кроме доктора Николая Александровича Савельева, врача-невролога.

А он опоздал…

Золотой час прошел. Прошло неизвестно и неважно уже теперь сколько золотых, позолоченных, серебряных часов, но сейчас невероятно красивая девушка с роскошными

темными волосами лежала на казенной больничной кровати, на которой до нее лежали

мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и не очень, одинокие и влюбленные —

разные лежали. Все не по совей воле, а по воле неожиданно настигшей их болезни.

Болезнь всегда и ко всем приходит не вовремя. Так уж устроена жизнь. Только эта

девушка, которая, казалось, создана для того, чтобы ежедневно украшать собой мир, чтобы

радовать людей красотой, шелковистыми волосами, сияющей кожей, длинными ногами в

аккуратных черных туфельках и даже нюдовым маникюром, совершенно не вязалась с

безликой больничной палатой и казенной больничной койкой.

Она казалась спящей, но было заметно, что одну половину лица девушки будто бы кто-то привязал тоненькой ниточкой и непонятно зачем тянет вниз. Будто и правая щека ее, и

правая половина чувственных губ, и нижнее веко правого глаза — все это оплыло и

опустилась. Будто слева она была молодая, прекрасная и здоровая, а справа — старая, страшная и больная. Безвозвратно больная.

Стоя в палате у ее кровати, Николай Александрович Савельев не мог простить себе того, что потерял время из-за мальчишки-наркомана и водителя такси. Потерял тот самый

золотой час, который и так уже был потерян, потому что нашли девушку на остановке.

Самое страшное — неизвестно вообще, сколько золотых часов просидела девушка, прислонившись спиной к холодной кирпичной остановочной стене. Вот так — с

закрытыми глазами и оттянутой вниз невидимой ниткой правой половиной лица.

А когда привезли ее, не было у Николая Александровича времени, просто не было… Не

мог же он разорваться, в самом-то деле!

Мысль эта, простая и правильная, тем не менее разозлила Савельева до такой степени, что он ударил кулаком по металлической ручке кровати раз, потом еще раз и еще, и

колотил бы долго, если бы в палату не вошла Настя:

— Николай Александрович, там брат приехал. Вы звонили ему.

Савельев несколько раз сжал и разжал кулаки, подышал, считая вдохи и выдохи, поправил очки и вышел из палаты.

***

В коридоре приемного покоя было пусто. Звук нервных Сенькиных шагов отскакивал

от стен и глухим эхом возвращался обратно, врываясь в бедную Сенькину голову. Сенька

остановился, присел на холодный металл выкрашенных в синий ряд кресел для ожидания, тут же вскочил, зачем-то отряхнул брюки сзади (вдруг зараза какая прилипнет), поднес

ладонь к лицу так, чтобы прикрыть и рот, и нос, и выдохнул. Перегар никуда не делся, стал

только чуточку кислее и еще противнее. А воду Сенька допил. «Жвачку бы. Зажевать

хоть», — подумал он, но и жвачки не было.

Дверь приемного покоя приоткрылась, в проеме показалось молоденькое, круглое и

неуместно румяное личико медички с ярко накрашенными губами:

— Поводырь? — скорее даже не услышал, а прочитал по ярким губам Сенька. В голове

у него вместе с молотками и молоточками застучало сердце. Стук стал ощутимым

буквально в каждой клеточке тела: в ступнях, в кончиках пальцев, в горле, в ушах.

— Здрасте, — с этими словами Сенька вытянул шею вперед, — Поводырь, — он

задвинул шею обратно, кашлянул в кулак. Перегар — хоть совсем не дыши! И перед

девкой этой румяной неудобно.

— Заходите. Доктор ждет, — медичка приглашающим жестом распахнула дверь, прислонилась к ней спиной, давая возможность Сеньке пройти. Сенька же, насколько это

было возможно, постарался держать расстояние между ними и на самом деле задержал

дыхание, бочком просачиваясь в приемный.

За столом, перебирая бумажки, сидел очкастый дятел в смешной цветастой шапочке.

Увидев Сеньку, дятел поднялся и сразу стал похож на аиста: длинный такой, худющий.

Очкастый встал, пошел навстречу Сеньке, и стало еще заметнее, что он аист, а никакой

не дятел: наклонил нескладное долговязое туловище вперед и, не мигая, смотрел на Сеньку

через черную оправу больших круглых очков.

— Поводырь? Арсений? — зачем-то резко, натурально по-птичьи махнув головой, спросил очкастый. И Сенька узнал противный, механический, бездушный голос из

телефона. — На остановке нашли ее. Сестру вашу. Без сознания. Привезли сюда, — фразы

очкастого аиста были рубленые, отрывистые. И смотрел он в окно. Никак не удавалось

Сеньке взгляд его перехватить. Никак, — мы в телефоне у нее номер нашли ваш. Хорошо, телефон не запоролен. Редко сейчас так… чтобы телефон… не запоролен. Повезло.

Сенька ловил взгляд долговязого и все никак не мог взять в толк, что тот хочет ему

сказать. Не соображал вообще ничего! А все из-за «Шизгары», и молотков в голове, и

перегара противно-кислого. А главное — из-за Ва́рвара, с которой непонятно что сейчас

происходит, а дебил длинный фигню чешет какую-то! Сенька разозлился. Такая злоба

разлилась внутри него, что до сих пор играющая в голове «Шизгара» звучала как призыв

к атаке. Сенька все пытался сосредоточиться на потоке непонятных и недоступных ему в

данный момент словоформ и, когда, наконец, выудил «инсульт», — взорвался:

— Ты че несешь?! — заорал, выдыхая наконец ненавистный перегар. Хотелось

выдохнуть очкастому прямо в лицо, но получалось чуть пониже — в шею, все-таки

довольно длинный аист этот был. Не ожидавший такого поворота долговязый попятился

назад и нервно поправил очки. — Ей тридцать две недели назад исполнилось! Тридцать!

— продолжал орать Сенька и наступал на длинного, а тот пятился мелкими шагами. — Ты

че, дятел, диплом купил свой, что ли? Какой инсульт??? Тридцать ей, мать твою, тридцать, — Сенька выпятил вперед руки с растопыренными десятью пальцами и, теперь уже

точно целясь прямо в лицо, махал ими перед носом долговязого.

— Вы что себе позволяете? — очнулась румяная медичка. — Это доктор ваш, между

прочим, уважаемый человек! Он с сестрой вашей полночи провозился! А вы…

— Кто доктор? Хрен этот длинный — доктор, что ли? — продолжал орать Сенька, уже

не в силах сбавить обороты. Единственное, чего ему хотелось сделать, — снять проклятые

очки и дать аисту в нос кулаком. Размахнуться и дать как следует. Одного раза хватило

бы, чтобы нос этот аистиный сломать к чертям, чтобы не вздумал больше долговязый к

людям вообще прикасаться и диплом свой купленный самостоятельно себе в рот засунул

и сожрал. Останавливало Сеньку, как ни странно, присутствие круглолицей медички, перед которой просто неудобно было затевать бесполезную (и сам Сенька понимал, что

так и есть) драку. Но и не нахамить долговязому Сенька не мог. — У него писюн еще не

вырос даже, какой доктор он, — брезгливо произнес Сенька сквозь зубы. И вдруг

успокоился.

— И очень даже вырос! — убедительно и быстро воскликнула медичка, смутилась, покраснела, ладонью прикрыла рот, ойкнула и, подбежав к длинному, схватила того за

локоть. Не обращая внимания на Сеньку, заглядывая аисту в глаза, затараторила: —

Простите, Николай Александрович, извините меня, я ведь совсем не то имела в виду, я

ведь просто хотела сказать, что вы врач, и все такое, а тут вырвалось, ну сами поймите, оговорка по Фрейду, извините меня, да? Извините, хорошо?

Долговязый аист смотрел на медичку сквозь очки, положив широкую ладонь на ее

маленькие мягкие пальчики, ухватившие его локоть. «А ведь приятно ему, что у него очень

даже вырос», — ни с того ни с сего подумал Сенька.

***

Сенькина жена гоняла двигатель вхолостую уже больше часа.

Звали ее Мария. Маша. Но больше десяти лет была она для всех просто Сенькиной

женой. Иногда Маше казалось, что имени, которым назвали ее родители, теперь у нее нет, а зовут ее Сенькинажена. Это и есть ее настоящее имя.

Поначалу Маше нравилось, когда Сенька представлял ее друзьям и родственникам:

— Жена моя… любимая, — нараспев произносил он, — да, жена? — подмигивал и

легонько хлопал ее по попе. Друзья-родственники кивали, улыбались, а она скромно и тихо

добавляла к Сенькиным словам: «Маша», но, казалось, никто имени ее не слышал и не

называл ее вообще никак.

Дура сестра Ва́рвар обращалась к Маше всегда одинаково: «Мадам». Дальние Сенькины

родственники, звонившие раз в полгода, просили Сеньку передать жене привет, заходившие изредка Сенькины друзья бросали «здрасте» и тут же продолжали

разговаривать только с ним, совершенно не обращая на Машу никакого внимания.

А у Маши никого и не было. И на самом деле была она Сенькинойженой, потому что

общаться с людьми ей было трудно, да и не нужно. Сеньку она любила. Очень…

Непутевый он был, Сенька, но добрый и преданный. Напоминал беспородного бездомного

пса: так же не доверял незнакомым, но за родных и друзей глотку перегрызть готов был

кому угодно.

Сенька, а потом и Ва́рваровы девчонки, которых Маша обожала, наполняли ее жизнь до

самых краешков. И не было у Маши, кроме девчонок, Сеньки и Ва́рвара (никуда от нее не

деться), ни-ко-го. И именно поэтому сидела теперь Маша в машине ночью, не уезжала

домой — ждала Сеньку.

В какую опять передрягу влипла дура сестра? Что на этот раз разбила-покалечила? И

почему именно Ва́рвару дал Бог таких чудесных девочек, а ей, Маше, — нет?

Неприятная, страшная и ненужная мысль промелькнула в невыспавшейся Машиной

голове. Мысль, которую не надо было продолжать думать, а стоило отпустить и забыть.

Но мысль сама собой оформилась и крутилась, рисуя картины и образы: «Как хорошо бы

было, если бы Ва́рвар сейчас умерла. И племяшки Сенькины, Дашка и Сашка, навсегда бы

остались у нас. Вместе бы мы хоронили Ва́рвара, плакали бы, обнявшись, выбирали бы

самую красивую фотографию на памятник, а потом, через год, пусть даже через два, Дашка

и Сашка стали бы Ва́рвара забывать. И вот тогда стала бы я настоящей мамой. И перестала

бы быть Сенькинойженой, а стала бы Сашиной мамой и Дашиной мамой».

Мысль эта вызвала у Маши ужас своим появлением. А еще больше тем, что она

продолжала течь рекой, разветвляясь на ручейки и ручеечки, позволяя Маше погружаться

в теплую ее воду и плыть. Не думать Маша уже не могла. Она закрыла глаза, откинулась

на спинку кресла и стала представлять себя мамой. И представила это отчетливо, ясно и

как будто бы наяву.

Неизвестно, сколько времени прошло, только, кажется, Маша задремала и очнулась

оттого, что вибрировал в руке телефон. На дисплее красовалась Сенькина фотография с

надписью «Любимый» и смайликом в виде разбитого сердца.

— Да, — сняла трубку Маша, некоторое время послушала, — хорошо, приду сейчас.

Нет, воды нет, к сожалению.

Она выбралась из теплой машины, нацепила на голову капюшон, поежилась. Окунув

руки в бездонные карманы куртки, сутулясь от холода и дождя, направилась к больнице.

***

Свет не включали.

Долговязый аист Николай Александрович показывал пальцем на лицо спящей

непутевой сестры Ва́рвара — шизанутой и обезбашенной. Бывшей дуры и бывшего

Ва́рвара. В это мгновение лежавшая в свете луны на старой больничной кровати девушка, похожая на спящую Белоснежку, превратилась из набора эпитетов и прозвищ в Варвару.

Варюшу. Вареньку.

Длинный палец доктора в воздухе обводил контуры Вариного лица, комментируя

шепотом для стоящих возле него Маши и Сеньки:

— Видите, губа как опустилась с одной стороны? Это из-за поражения мозга. КТ сразу

сделали, обширное кровоизлияние в левом полушарии. Хорошо, что в левом — прогноз

лучше. Времени много прошло, понимаете? Есть правило такое для инсультников: терапию необходимо начать как можно быстрей, желательно в течение часа после

появления первых симптомов или хотя бы в течение трех. Название даже у времени этого

есть — золотой час. И чем раньше начнешь терапевтические мероприятия, тем шансы на

реабилитацию выше. А мы опоздали… не знаю даже, на сколько опоздали… — Доктор

замолчал, повернулся к окну. Сенька не дал Николаю Александровичу спрятать глаза в

окне, видел он уже уловку эту докторову. Хоть и успокоился Сенька, но доктора еще не

простил. За голос его дурацкий, за то, что в рожу так и не получил, а теперь еще и за то, что, оказывается, упустил доктор время золотое или час, как там его… Сенька обошел

долговязого докторишку сзади, перекрыл доступ к окну, встал на цыпочки и заглянул тому

прямо в глаза:

— А че, раньше не могли начать это… терапию свою? — шептал Сенька натужно, чтобы

понимал аист, что и шепотом орать Сенька умеет. — Че она тут у вас делала все часы эти

золотые?

— Мы почти сразу и начали, — вздохнул доктор, развел длиннющими руками, — я же

говорил: на остановке ее нашли, сидела она там долго, — он опять отвернулся от Сеньки

и стал пялиться поверх Машиной головы куда-то в стену.

Про наркомана и водителя Николай Александрович промолчал. Да и убедил уже он себя

в том, что не мог быстрей. А он и в самом деле не мог, не Господь Бог же он!

В палату влетела Настя:

— Николай Александрович, пойдемте скорей, ДТП привезли!

Доктор взглянул на Варвару, на Сеньку с Машей, вздохнул.

— Спасибо, — прошептала Маша и ткнула локтем Сеньку в бок.

Сенька засопел, но все же протянул Николаю Александровичу ладонь:

— Спасибо, доктор. Ты давай… зла не держи на меня, ладно? Все равно неправильно

как-то получается — час золотой упустил, а?

— Мда-а-а, — непонятно к кому обращаясь, протянул Савельев. На вопросы не ответил, но руку Сеньке пожал, — побегу я. А то опять время уйдет драгоценное. Я послезавтра

днем на смене, обязательно приходите, — он ринулся из палаты.

Дождь за окном наконец-то прекратился, и Сенька с удивлением отметил, что молотки

и молоточки в голове перестали стучать. «Шизгара» умолкла.

— Молодец он все-таки, — с чувством произнесла Маша.

— Кто? — Сенька повернулся к ней. Совсем не к месту подумал о том, что жена у него

очень красивая, но вслух говорить не стал, а продолжил: — Доктор, что ли? Че он молодец-то, если час профукал?! — Сенька понимал, что не прав, что зря он так про доктора. Лежит

ведь Варюшка в палате, обследования сделаны, капельница поставлена и уколы

назначены.

Если что — лекарства он, Сенька, купит, какие доктор скажет. И для самого доктора в

лепешку разобьется, в огонь и в воду пойдет, реку переплывет и все, что только надо, сделает. Только бы не бросал этот долговязый Николай Александрович Варюшку, только

бы помог, поставил на ноги… Тем более что толковый, как оказалось.

Уже чувствовалось приближение рассвета. В чуть посветлевшей больничной палате

Варвара Поводырь открыла глаза, посмотрела на Машу, перевела взгляд на Сеньку, моргнула и одной половиной губ еле слышно, медленно и неразборчиво промычала:

— Скучно живешь, Арсений! Скучно, — и опять закрыла глаза.

Только через несколько долгих секунд дошло до Сеньки, что Варя очнулась, что узнала

его. И понял он, что за слова произнесла сестра. Облегчение и радость упали на Сеньку

откуда-то сверху, укрыли мягким одеялом. Он вдруг сразу стал уверен в том, что теперь

все будет хорошо, что смог доктор Варвару вытащить, что будет она жить еще очень долго

и очень счастливо!

«Шизгара» опять запела внутри, только теперь в мелодии слышались победные звуки

фанфар. Арсений присел на корточки, обхватил голову руками, взъерошил волосы. Горло, как и утром, сжало, но сейчас наружу рвались слезы, а внутри вместо похмелья бурлило

теплое и сильное желание жить.

— Нет, Варюша, скучно больше не получится. Обещаю, — он поднялся, крепко обнял

жену, вдохнул родной и по-настоящему живой Машин запах.

Небо светлело. Солнце окрасило горизонт сначала красным, а затем начало

подниматься, сиять и искриться золотом в окнах просыпающихся домов.

Сенька еще крепче прижал Машу к себе, прошептал одними губами, боясь спугнуть то

волшебство, которым сейчас была наполнена больничная палата:

— Маш, пошли домой, а? Варюше отдыхать надо, да и ты… — Сенька недоговорил.

Не умел он говорить. Но про золотой час все понял.

Золотой час — когда человек возвращается и остается, когда надежда становится

реальностью, когда есть ради кого жить. Золотой час — это и есть жизнь!