Золотой конёк. Корона Льда

Коньки скользили по льду, рисуя лаконичный узор.

Шаг, толчок, и окружающий мир наклонялся, съезжал куда-то вбок, а потом и вовсе исчезал. Оставался только лед под ногами, колючий воздух в легких и музыка в голове.

Не музыка даже, только ритм. Глухой, навязчивый, как стук сердца в полной тишине.

Танцевать на льду ночью — нечто совершенно особенное. Впрочем, я уже успела забыть, какого это — ходить на общественные катки днем. Слишком много людей и устремленных на тебя взглядов. Слишком мало открытого пространства. Как ни крути, люди всему виной.

Я скользила, забываясь в танце… Если его можно так назвать. Не было грациозных поз, изящных движений, готового образа или истории. Было тело, вечно сжатое в комок ярости, которое вдруг распрямлялось в отчаянном броске. Падение на оба колена, потом рывок вверх. Кружение, такое быстрое, что в висках стучало, а мир превращался в калейдоскоп.

Я выплескивала наружу все, что накопилось за день. За неделю. За год. За всю жизнь, похожую на давно разжеванную, безвкусную жвачку.

Завтра с утра — смена в таверне “Закуток”. Потом обратно в свою пыльную каморку. Потом снова работа. И так каждый день. Одно и то же, одно и то же.

Лед был единственным местом, где я могла дышать полной грудью. Свежим, морозным, кристально чистым воздухом. А не задыхаться будничной духотой, заполняющей все остальные часы.

Краем глаза я заметила за катком молодую женщину, лет на семь старше меня. На ней была белоснежная пелерина с серебряной застежкой-брошью поверх шерстяного платья, на голове — вязаная повязка с жемчугом.

Незнакомка смотрела прямо на меня, что само по себе не так уж удивительно. Удивляло то, что на ее привлекательном лице не было гримасы. Ни отвращения, ни опаски, ни легкой брезгливости, ни откровенного желания держаться от меня подальше.

Именно из-за подобных выражений на чужих лицах я танцевала на льду в ночи и одиночестве. Раньше мне казалось, что люди не просто старались отгородиться от меня, а даже уходили с катка. Будто одно мое присутствие на них давило.

Но эта девушка смотрела на меня как на… диковинку. Сжала брошь в одной ладони и что-то зашептала. Судя по всему, та служила ей амулетом связи.

Я отвернулась. Сделала еще один порывистый заход через весь каток. Закружилась в спирали, едва не упав — потеряла концентрацию. А когда раздраженно скользнула взглядом в сторону незнакомки, рядом с ней уже останавливался двухколесный кэб.

Вероятно, она собиралась домой и вызвала личного извозчика по амулету связи. Вот и прекрасно. Зрители мне не нужны.

Я снова закружилась в танце, черпая энергию для него изнутри. Из чего-то невысказанного, запретного, темного в самых глубинах моей души. А когда очнулась несколько минут спустя, обнаружила, что зрители у меня все же были.

Их оказалось трое: кучер экипажа, все еще стоящего за катком, та самая девушка и молодой мужчина лет двадцати пяти. Высокий, длинноногий, с безупречной осанкой и беловолосой головой.

Я поперхнулась собственным дыханием. Стояла, ошеломленная, будто после падения плашмя на лед. Я узнала его мгновенно, даже в полутьме за катком, разбавляемой светом газовых фонарей.

Феликс Флетчер.

Сердце провалилось куда-то в сапог. Феликс Флетчер, бывший фигурист-парник, а последние несколько лет — самый молодой тренер в нашей стране. Невозможно сосчитать, сколько раз я пересматривала его выступления через дешевый кинетоскоп.

Он тогда выступал со своей прекрасной партнершей Фелицией Ройс, фигуристкой мирового уровня, но следила я именно за его движениями. Будучи совсем девчонкой, пыталась копировать плавные, безупречные линии его танца на разбитом льду приютского двора.

А теперь он — не легенда на затертой до дыр кинопленке, а живой человек в двадцати шагах от меня. Не просто самый молодой, но лучший тренер Эрии.

Поверх белой рубашки с серым жилетом он набросил элегантное черное пальто. Однако руки Феликса были голы, голова не покрыта. Складывалось ощущение, что собирался он в спешке. Неужели из-за меня?

Нет, быть того не может. Одно я знала наверняка: Феликс видел мой танец.

Желание провалиться сквозь землю — точнее, сквозь лед — стало нестерпимым. Я же на его фоне словно щенок рядом с матерым псом! Я с трудом подавила дикое желание позорно скрыться. Просто сбежать с катка, роняя коньки.

А Феликс подозвал меня. Поманил к себе указательным пальцем. И я, точно одурманенная, подошла.

— Прости, что прервал, — низким, бархатистым голосом сказал он.

Я молчала. Слова застряли где-то в горле.

— Как тебя зовут?

— Дика.

Светлые брови взлетели вверх. Я готовилась услышать в ответ что-то банальное вроде: “Необычное имя”, но Феликс ничего не сказал. И представляться не стал тоже.

Да и зачем, скажите на милость, представляться тому, кто однажды выступал перед королевой?

Вместо этого он спросил:

— Как давно ты катаешься?

— Понемногу всю жизнь.

— Кто учил?

Я не удержалась от смешка, выдохнув клубящееся облако.

— Никто. У нас в приюте зимой заливали лед. Один благодетель подарил нам с десяток старых коньков.

В глазах девушки промелькнуло сочувствие. Я подавила желание посоветовать ей оставить жалость при себе. Мне она не нужна.

— За коньки всегда шла война, и я всегда ее выигрывала. Мне нравилось кататься.

Я замолчала, удивляясь сама себе. Зачем я это говорила? Главное, не упоминать, что выигрывала я, разбивая мальчишкам носы, а девчонок хорошенько оттаскав за волосы.

И все же “нравится” — неверное слово. Слишком сладкое, беззубое.

— Танцы на льду… освобождали меня.

Феликс покивал, будто это был ожидаемый и правильный ответ. Потом внимательно взглянул на меня своими яркими голубыми глазами.

— Ты знаешь, что ты чароплёт?

Я расхохоталась, что случалось со мной очень редко. Просто шутка вышла по-настоящему смешной.

— Ты можешь воздействовать на других своим танцем, — с нажимом сказала девушка. — А значит, используешь Плетение. Поэтому я и позвала Феликса.

Интересно, кто она ему? Я качнула головой. Нет, совершенно не интересно.

— Бросьте, я видела чароплётов. И они… другие. Вызывают у людей улыбки. Трепет. Щемящую радость. Или грусть. А я… От меня люди бегут как от пожара.

— Потому что внутри тебя хаос, — спокойно сказал Феликс. — Ты определенно владеешь Плетением. На каком-то глубинном уровне. Но из-за боли и ярости, которые ты выплескивает наружу, от твоего танца хочется напиться. Или повеситься.

— Тогда не смотрите, — бросила я, поворачиваясь к нему спиной.

— Если прекратишь бесконечно себя жалеть, подавишь в себе грубую, бескультурную девчонку-беспризорницу… Если захочешь вылезти из своей скорлупы и стать кем-то большим… Тогда ты, возможно, однажды станешь чароплётом. А пока мне не о чем с тобой говорить.

Я сглотнула. Услышала, как Феликс разворачивается, скрипя подошвами сапог по снегу. Услышала и стук каблучков девушки по припорошенной дорожке. Свист вожжей, цокот копыт и стук колес по мостовой.

И наконец — благословенная тишина.

Но что-то выедало меня изнутри. Неужели… сожаление? По воле судьбы я встретила человека, которым восхищалась с самого детства, пусть и он сам был лишь немногим старше меня. Встретила и нагрубила.

Впрочем, чего еще ждать от девчонки-беспризорницы?

Я стояла, не двигаясь, пока холод не начал проедать укороченное шерстяное платье, предназначенное специально для катания, и плотные лосины, добираясь до кожи, до костей.

Резко обернулась, чтобы сменить коньки на шнурованные ботинки. И обнаружила на ограждении катка картонный прямоугольник. Визитная карточка. В свете уличного фонаря разглядела чернильные буквы: “Феликс Флетчер”, наставник “Ледовой академии “Золотой конёк”.

Я сжала визитку так, что края впились в ладонь.

***

Еще один бесконечный серый день.

“Закуток” пах прогорклым маслом, скисшим пивом и фирменным луковым пирогом. Завсегдатаи таверны требовали кофе покрепче, булки и пироги — погорячее. Блеск в их потухших глазах появлялся лишь тогда, когда они жаловались мне или Виттории, пышнотелой хозяйке таверны, на жизнь.

Я подавала, убирала, мыла. Мои руки двигались автоматически, разливая суп и вытирая столы. Мыслями я снова находилась на льду. Но, вопреки обыкновению, вовсе не в танце. Я была словно привязана к бархатному голосу и тому, что он говорил.

— Хватит хмуриться как на похоронах, — проворчала Виттория, проходя мимо. — Клиентов пугаешь. Улыбнись хоть раз!

— Ненавижу фальшь, — в сотый раз ответила я, оттирая засохший соус со столешницы.

— А я ненавижу убытки, — буркнула она.

Я не улыбалась, если не видела повода. А его не возникало примерно никогда. Не болтала понапрасну, потому что ненавидела пустой треп.

Наверное, я что-то делала неправильно. Ведь итогом всему были пустые карманы, крохотная комната над таверной и постоянная усталость. Ничего не менялось. Все, что у меня было, это бесконечная серость дней с редкими проблесками света — ночными танцами на открытом катке.

И крохотная надежда, таящаяся в чужих словах: “Ты — чароплёт”.

У меня не было своего амулета связи — любой из них стоил недешево. Да и зачем он мне? Пришлось позаимствовать у Виттории. Взамен я пообещала улыбаться всю следующую смену. Она была впечатлена.

Амулетом связи ей служил потрепанный медальон с кристаллом-ретранслятором в сердцевине. Я сжала его в руках, ужасно нервничая. Вызвала в памяти образ Феликса.

Если он коснется своего амулета, то увидит мое лицо. Не застывшее в этом самом моменте — взволнованное, с испариной из-за беготни и близкой печки. Скорее, образ. Некую совокупность моих черт через призму особого восприятия, уникальную для каждого человека.

Все бы отдала, чтобы узнать, какой Феликс Флетчер видит меня.

“Дика, верно?” — раздалось в моей голове.

Так его голос был еще ближе и казался еще более бархатным, обволакивающим. Он сбил меня с мысли, стер все заготовленные фразы. Я сглотнула комок в горле. Сжала медальон, грозя раздавить.

— Верно. Я… — Голос подвел, сорвался на хрип. Я откашлялась, впилась ногтями в ладонь. — Я хочу быть чароплётом. Не просто танцевать, но рассказывать истории на льду. Вы сможете меня тренировать?

“А ты сможешь по-настоящему тренироваться? — Теперь Феликс звучал чуть насмешливо. — Ты готова выбраться из своей раковины?”

И перестать бесконечно жалеть себя? И наконец начать действовать?

— Да. Я готова.