Золотой лыжник

За дальним столом засмеялись, Грибов невольно оглянулся на чужое веселье. Как многим, ему казалось, что потешаются непосредственно над ним. Впрочем, никто не посмотрел на него, не бросил даже мимоходом ехидный взгляд искоса. Имело смысл расслабиться, не гневаться на ровном месте. Каждый, большей частью, занят собой.

В центре компании за тем столом привычно разорялся Стасик Веткин, вечный добровольный массовик-затейник, дежурный по команде шутник. Наверняка над одним из его несмешных приколов хохотали сейчас лыжники, тем более, лыжницы. Стасик, по совместительству, числился местечковым донжуаном. Всё же, невольно реагируя на чужое единство, Грибов сел ближе к веселящимся товарищам, хотя, войдя в общую комнату, намеревался устроиться возле кухни, откуда шло сильное ровное тепло.

Смех постепенно увял, в наступившей тишине бодрый, хотя чуть треснутый голос Стасика без помех достиг всех заинтересованных и незаинтересованных ушей:

– Сам непосредственно наблюдал, своими собственными стопроцентными гляделками! – говорил Стасик глубоким убедительным тоном, честно вытаращивал глаза. – Век волю видать, на нары не попадать! Вот как тебя или тебя видел!

Он без затей тыкал пальцем в грудь тех, до кого мог дотянуться, явно стараясь выбирать жертвой женщин. Девушки смеялись, только Анна недовольно смела нахальную руку, отодвинулась. Стасик не обиделся, он никогда не обижался, продолжал вдохновенно вещать:

– Скользил над снежной равниной, будто живой-здоровый. Классный шаг выдавал, размашистый, как всегда. В любимом своём белом костюме.

– Кто? – не удержавшись, спросил Грибов.

По коже скользнул неприятный холодок, словно сквозняком потянуло от промёрзшего окна.

– Золотой лыжник! – охотно ответил Стасик, хотя только что он Грибова словно бы вообще не замечал.

Грибов отвернулся, жалея о глупом порыве вмешаться, злясь на Веткина, на себя ещё больше. Зачем поспешил? Зря подставился. Нашёлся бы в компании человек, способный задать тот же наивный вопрос, подыграть записному шутнику в его очередном приколе.

– И в своей счастливой шапочке? – уточнил кто-то из спортсменов, Грибов не разобрал, кто.

– Чепухи не мели! – авторитетно ответил Стасик. – Шапочки на нём не было. Потерял же ещё в прошлом сезоне. Забыл? Хотя, ты ведь пропустил тогда сборы из-за травмы, не в курсах. Нашли её, шапочку, значит, на белом снегу, а куда потом делась – кто ведает? Анька, наверное, взяла – на память. Рыдать в шапку, как другие рыдают в подушку.

– Заткнись! – сказала Анна равнодушно.

Стасик не обратил на неё внимания, продолжал увлечённо свой рассказ:

– Волосы на ветру развевались, а его причесон, сами знаете, ни с каким другим не спутаешь.

Что да, то да. Леднев был блондином, очень светлым. Вряд ли краска могла обеспечить аналогичный результат. Грибов не разбирался, зато слышал, как тёрли на животрепещущую тему девчонки из команды. Волосы Леднева ярко сияли в солнечную погоду, да и в пасмурную – тоже.

– Врёшь ты всё! – сказал зарвавшемуся шутнику кто-то из ребят, Грибов опять не заметил, кто.

Он жадно прислушивался, только кровь или иная какая субстанция, гулко бухала в голове, мешая различить детали, не давая сосредоточиться. Взволновали нежданные разговоры, подняли тину со дна души, навели тухлую муть. Грибов думал, в прошлом сезоне наговорились о происшествии всласть. Оказалось – нет.

Слухи вроде бы не ходили, только все ведь отлично понимали, что с той поры, как сгинул без следа золотой лыжник, у вечного второго появился отчётливый шанс занять верхнюю ступеньку на пьедестале почёта. Сначала в городе, а там, глядишь, в крае. Светила перспектива сборной, пусть менее уверенно.

В прошлом сезоне, чуть ли не в самом начале тренировок, Леднев отправился однажды в холмы – размяться яснопогодным утром, как привык делать всегда, и не вернулся на базу. Искать начали не вдруг, все знали его привычку бегать в стороне от группы, по индивидуальном плану, нагружая себя по полной программе. Хватились заполдень, если не позднее, принялись, конечно, суетиться. Звали, высматривали, да не нашли. Лишь его счастливая шапочка попала в поле зрения. Валялась она на склоне холма, словно ненароком упала с головы при быстром спуске.

С утра тренер подключил людей серьёзных – профессионалов. Те взялись планомерно обшаривать все ямы, расширяя круги от того места, где шапочка валялась. Следы лыж помочь не могли, потому что много их вокруг тянулось во все стороны, скрещиваясь и расходясь, поди отличи одни от других. Не одна спортивная база стояла в сопках, несколько их было, в том числе для отдыха люди приезжали – на лыжах бегать.

Взялись ретиво, да погода подвела. К вечеру набежали тучи, поднялась метель, да такая, что на несколько дней всю работу порешила. Искали и после, толку не вышло. Если что было до снегопада заметно, теперь скрылось под белым ковром до весны. Снег хранил свои тайны. Судьба золотого призёра всех местных соревнований осталась неизвестной.

– Человек погиб, а для тебя это повод шутки шутить?

На этот раз Грибов говорившую узнал. Глубокий голос Анны задевал слишком много душевных струн, чтобы ошибочно спутать его с другим. Она говорила сердито, и Грибова взяла досада: год прошёл, а она не забыла Александра Леднева, хотя пора было смириться с потерей, жить дальше.

– А я не насмешки строю! – тут же отозвался Стасик. – Что сам видел, то прямо говорю. Зачем выдумывать? Да в голову бы не пришло, если честно. Не мастак я сказки сочинять.

Его вечно ёрнические интонации сменились серьёзными. Грибов отчётливо осознал, что товарищ по команде, может быть, не врал по своему обыкновению. В голосе звучала искренняя убеждённость.

Холод, зародившийся ниже, в груди, а не в голове, где стучала изнутри по черепу кровь, обозначился чётче, скользнул к затылку, пополз по спине. Дрогнули, словно электризуясь, волоски на коже.

Привидение?

Призрак спортсмена-медалиста – это что-то новенькое в реестре мистического равновесия. Вместо того, чтобы стонать и греметь цепями в старом сыром замке, будет бегать по холмам, а в перерывах деловито подбирать в подсобке лыжную мазь по погоде?

– А ведь я тоже его видел! – неожиданно сказал Игорь Васильев.

Пусть он был Стасиковым подпевалой, вечно шутнику в рот смотрел, не стоило на его слова обращать внимания, всё же к нему повернулись вопросительно. Грибов, сам того сразу не заметив, передвинул стул, чтобы смотреть прямо, не упустить детали.

– Мельком и издали, – уточнил смутившийся от всеобщего внимания парень, – зато видел. Ехал он на лыжах. Как раз рассвело, солнце всходило. Слепило глаза. Казалось, вовсе снега не касается, плывёт в золотых лучах над холмами… Словно ничего не случилось… Только шапочки на его голове я действительно не заметил, хотя не поручусь, что не было её. Страх меня пробрал – вот это скажу точно. Не по себе стало, словно в ледяную воду окунули. Не мог это живой человек быть, он же неживой давно, все знают…

Выражался паренёк несколько по-книжному, хотя, учитывая нестандартность ситуации, претензий предъявлять не стоило. Кого как накрывает, тут по-разному случается.

Не то чтобы Игорьку безоговорочно поверили ни с того, ни с сего, всё же примолкли. Наверняка вспоминали. Леднева в команде любили. Был он не душой компании, а её авторитетом, весомостью. Его слушали, к нему прислушивались. Признавали несомненное спортивное мастерство и отменное усердие в тренировках. Этот человек не просто так побеждал, он брал трудом и талантом одновременно. Впахивал честно.

Грибов соперника недолюбливал, хотя на людях злые чувства не демонстрировал. Считалось ведь, что все спортсмены – одна команда и друг за друга горой. Только хороший или плохой, Леднев стоял на пути к успеху. Пока золотой бегал на лыжах, участью Грибова было всегда приходить вторым. Радоваться чужим победам он не научился.

Прошлый сезон окрылил. После исчезновения Леднева Грибов целиком уверился, что удача теперь на его стороне, вот только несерьёзная на первый взгляд, зато весьма досадная травма спутала все карты. Соревнования пришлось пропустить. Овладевшая тогда Грибовым больная ярость не помогала справиться с проблемой, скорее мешала. Он истово разминался в зале, бегал до устали по парковым дорожкам, дожидаясь нового сезона, нового шанса. Моложе он ведь не становился, хотя в летах выигрывал у золотого. Следовало ловить момент.

За дальним столом вяло спорили. Стасик с Игорьком утверждали, что всё ими сказанное – правда. Золотой лыжник не вознёсся на небеса, а продолжает вспарывать лыжами рыхлую целину и жёсткий наст, роет снег на пути к горизонту, а снег всегда помогает тому, кого сумел засыпать… Им верили и не верили. Колебались. Люди в принципе стесняются признавать странные вещи. Дашь понять другим, что допускаешь существование привидений или там загробной жизни – дождёшься насмешек. Скептиком всегда быть проще, над ними никто не угорает, потому что неинтересно.

Грибов слушать пережёвывание одного и того же не хотел, кровь всё громче грохотала в голове, дыхание застревало в горле, словно бежал он нехилую дистанцию и только что добежал до финишной растяжки. Настоятельно требовались для успокоения расходившихся нервов свежий воздух и ясный рассудок.

Грибов с утра намеревался побегать со всеми в общей группе, затем передумал, отправился на индивидуальную тренировку. Тренер Андреич, в последнее время больше занятый своим муторным нервотрёпным разводом с женой, чем работой со спортсменами, не возражал. Грибов считался лыжником опытным, а бомба два раза в одну воронку не падает, да и стёрлось немного первое острое впечатление от исчезновения человека. Всем лыжникам было строго-настрого велено держаться подальше от ущелий и глубоких распадков. Любого, кто навернётся, Андреич обещал сам показательно прибить, причём не вытаскивая наверх из ямы.

Впрочем, командные старожилы и прежде обходились почти без присмотра. Тренер верил в интуицию и пот, а в не приказы и нервы. Большинство ездило не первый год, разве что Игорь считался новичком, над ним взял шефство Стасик, пусть пустобрёх и краснобай, зато спортсмен крепкий, надёжный середнячок. Он часто приходил третьим, хотя вроде бы не сильно переживал от отсутствия в копилке медалей дороже бронзы. Радовался тому, что имел, при всех закидонах числился в команде уверенным профессионалом.

Грибов переоделся, снарядился, вышел на воздух. Погода выдалась неплохая. Дул слабый ветер, лёгкий мороз не сбивал дыхание. Грибов глубоко вдохнул, пробуя на адекватность настроению внешнюю атмосферу, но трепетный азарт, который он всегда испытывал, становясь на лыжи, сегодня не приходил. Эти долбаные разговоры о долбаном золотом лыжнике подняли со дна души слишком горькую муть.

Одно только словосочетание: «золотой лыжник», возникшее чуть ли не сегодня, в процессе досужей болтовни, зато крепко зацепившееся за сознание мучительно раздражало. Да, первый, но ведь на задрипанных областного уровня сборах. Да, с перспективой, но не состоявшейся пока воочию. Грибов не мог не признать, что призрачного или настоящего Леднева любили больше, чем его. О Ледневе открыто горевали. Даже Стасик с Игорьком, два мудака без башни и совести, вспоминали золотого лыжника уважительно. Пусть выдумывали глупые истории о его внезапных катаниях в лучах восходящего и заходящего солнца… Хоть так, а помнили, создавали легенду, пропади он пропадом совсем. Впрочем, он ведь и пропал. А Грибов, исчезни без следа в бесконечных холмах до горизонта… В белом беспощадном снегу… Стал бы кто-то трудиться, сочиняя красивую сказку о вечном втором? А вот вряд ли. Не доехал он до легенды, не дотягивал.

В лучах утреннего или вечернего солнца. Ну да: его лучи окрасят белый костюм и белые волосы в яркие тона, добавят происходящему магнетизма и, как ни странно, реализма. Клепать легенду, так не жалеть позолоты. Овеществить её металлом.

Гибов выехал на накатанную лыжню, пошёл, постепенно ускоряясь, нагоняя в душу нужный задор. Упрямства-то ему хватало. Да всего хватало! Несправедливо, что лучшие медали и самая высокая ступень пьедестала доставались другому. Тот не заслужил. Ему тупо везло. Только время его теперь вышло. Высота пуста, тот, кто был на ней в прошлом сезоне – случаен, пришёл и уйдёт. Он, Грибов займёт её по праву, всё у него получится! Не будет над ним никого и ничего кроме неба.

Лыжи скользили гладко, дыхание выровнялось, хотя, глянув на секундомер, Грибов понял, что бежит средне, хуже, чем хотел. Последствия травмы давно не ощущались, а вот мерзкие разговоры заметно выбили из колеи. Никак не мог их забыть. Ноги сами несли в сторону от привычного маршрута, к ущелью, которое называлось среди местных Коробочкой. Кто знает, почему, издавна так повелось, даже на карте написали. Поймав себя на непрошенном своеволии организма, Грибов остановился.

Тренировка шла насмарку. Надо же было двум мудакам так глупо пошутить, разбить вдребезги устоявшееся за год душевное равновесие.

Стоять на месте оказалось ожидаемо некомфортно – прохладно. Грибов опёрся на палки, созерцая плавные изгибы синевато-белых сопок. Снег, укрывая их, делал очертания мягкими, почти ручными, хотя не стоило забывать о том, что под пушистым одеялом скрываются жёсткие камни, беспощадные кости гор.

Ущелье Коробочка было, безусловно, опасным местом. Ничего не стоило сверзиться туда, если не знать точно, где кончаются его борта и начинается снежный намёт над кручей. Вообще-то Коробочка, вопреки названию, была довольно узкой извилистой щелью в коренном массиве, не единственной здесь. Дальше, где располагались оборудованные трассы для скоростного спуска с горы и слалома, тоже таились глубокие расселины, грозные, малозаметные со стороны. Именно в тех краях нашли счастливую шапочку Леднева. Похоже было, что удачу она подгоняла владельцу только на соревнованиях. С реальной жизнью, её непредсказуемыми поворотами, не справлялась.

Там искали, тут искали. Метель, конечно, здорово усложнила задачу спасателям, только почему ничего не нашли? Насколько проще сейчас было бы жить и дышать, покойся Леднев под стандартной раковинкой на городском кладбище, а не здесь, в холмах.

Грибов опять вспомнил торжественную речь Стасика, его хорошо рассчитанные замогильные интонации:

– Утром на рассвете и вечером на закате призрак сгинувшего в снегах лыжника появляется на самых любимых его тропах. Бойтесь стать на лыжню, когда он совершает свой тренировочный пробег и могущество его беспредельно…

Все ржали, слушая заунывный бред. Понимали, что ребята, может, и мудаки, зато пытаются, как умеют, подбодрить команду, чья потеря всё ещё оставалась свежа. Неизвестность случившегося угнетала, для всех была тягостнее состоявшейся беды. Никто теперь, по прошествии времени, не сомневался, что Леднев погиб (а что ещё могло с ним случиться?), да ведь абсолютно точно не знали. Пожалуй, только Анна ещё питала немыслимую надежду однажды увидеть его живым. Здоровых оснований для неё не было. Не водилось тут горных селений, в которых суровые жители могли дать приют заблудившемуся лыжнику, позволить ему, как в романтико-приключенческом романе скрыться от света, залечить раны, обдумать неспешно план страшной мести врагам. Потеря памяти опять же не катила. Здесь был шанс утратить её только вместе с жизнью. Не существовало места, где человек мог скрыться, разве что побег был выполнен по заранее обдуманному плану.

Добраться на лыжах до чужой отдалённой базы, сменить внешность… Зачем? Никто Леднева не преследовал, он даже не имел долгов. В команде и в спорте как сыр в масле катался, собирал удачи, словно цветы в букет. Да и искали его ведь не только по колдобинам, опрашивали спортсменов, просто отдыхающих, осматривали пустующие базы. Тот же Стасик досконально выведывал все сведения о действиях спасателей, подробно рассказывал всем, кто соглашался слушать. Ничего не отыскали, никакого следа…

Хотя, пожелай человек с умом скрыться так, чтобы не нашли, пожалуй, сумел бы. Одна причина у него всё-таки была. Мотивация посильнее самой смерти.

Грибов оставил палки, помахал руками, несколько раз присел, разгоняя застоявшуюся на холодном ветру кровь, потом решительно направился туда, куда влекло подсознание или нечто иное, мучительное желание заняться поисками самому или убедиться в полной их безнадёжности. Летом здесь ведь тоже бродили туристы, геологи, изыскатели. Никто из них не наткнулся на скелет, снабжённый парой первоклассных лыж, а то непременно сообщили бы куда следует.

Накатанные дорожки закончились, впереди лежала целина. Сюда мало кто забредал, местность становилась неровной, из-под снежного покрова тут и там торчали каменные рёбра холмов, себе дороже было здесь как тренироваться, так кататься для удовольствия. Грибов невольно оглянулся на оставляемую им двойную ровную дорожку. След тянулся, как в детективе. В прошлом году здесь было много следов. Туристы лезли. Леднев частенько сюда забредал. Нравился ему живописный пейзаж, а может встречался с кем, вдали от досужей любознательности и зорких глаз сплетников. С Анной, например. Да, ничто не мешало им создать отношения открыто, но как сказать? Не всё же в команде друг о друге проведали. Что только она нашла в нём, кроме медалей?

К живому Ледневу Грибов ревновал. К мёртвому? Пожалуй, тоже. Пока что Анна сохраняла верность тому, с кем и близка-то не была. Грибов знал точно или постепенно убедил себя, что в курсе.

Приближаясь к ущелью, он пошёл медленнее. Здесь начинался пологий спуск, который мог привести в ловушку. Здесь тоже искали зимой, когда унялась метель, потом, летом. Наверняка спускались в расселину, только ничего не обнаружили. Грибов аккуратно развернулся, чтобы не подходить к самому краю. Отсюда он видел гладкую голую каменную стену противоположной стороны ущелья. Больше ничего. Тишина вокруг царила почти полная, не доносилось в это уединённое место лишних звуков. Грибов подавил внезапное острое желание ступить на самый край и заглянуть в бездну. На самом деле было тут не слишком глубоко. Если бы Леднев лежал внизу, его бы непременно обнаружили, не могли не найти, ведь у спасателей имелся в распоряжении вертолёт вдобавок к верёвкам и крючьям.

Солнце светило дневными белыми лучами, не имело смысла страшиться (согласно Стасиковым речам), что призрак внезапно появится перед глазами, нарушит покой этих тихих мест, но Грибов всё равно распознал в себе глухую тоску, тревогу и откровенный, позорный, мучительный страх.