Золотой Петрович, или Квантовый Вантуз против Супер-Эго

«Утюг‑М» натужно гудел, продираясь сквозь гиперпространство в сторону Андромеды. Егор Петрович сидел в пилотском кресле, подперев голову рукой, и с глубоким подозрением изучал голографическую брошюру, присланную заказчиком. Брошюра называлась: «Ваш Котёл Коллективного Бессознательного: краткое руководство по эксплуатации для обслуживающего персонала».

— «В случае падения давления в магистрали Архетипа Героя, проверьте уровень Либидо в расширительном бачке Супер-Эго», — прочитал Егор вслух и сплюнул в пустой стакан из-под кофе. — Ну и понапридумывали. Слышь, Том Двести Двадцать Второй, ты это слышишь? Раньше у мужика если душа болела — он шёл к соседу или, на худой конец, в баню. А теперь им целую станцию построили, чтобы тараканов в голове по трубам гонять.

Он покосился на книжку, подпирающую столик в кают-компании.

После завершения последнего заказа на ретро-курорте «Вчера-сь» его встретили на Земле как родного. Старенький куратор Музея Прошлого чуть не расплакался, принимая капсулу 5-го «Б». Взамен он торжественно вручил Петровичу 222-й том Большой Земной Энциклопедии (буква «С» — от «Сантехники» до «Счастья»).

— Берите, Егор Петрович, — сказал куратор. — В ней плотность знаний такая, что она любое пространство стабилизирует и обладает удивительным свойством: под какой бы кривой стол его ни подложить, стол перестаёт шататься не только физически, но и морально.

Теперь этот фолиант в бордовом переплёте надёжно заменял столику четвёртую ножку. Стол стоял как вкопанный, даже когда корабль трясло на гиперпрыжках. Петрович чувствовал: пока под рукой есть буква «С», Вселенная никуда не денется.

— Ну что, «Счастье», полетели в Андромеду, — проворчал Егор, возвращаясь к изучению голографической брошюры от заказчиков с Хюгге‑7. — Там у них «коллективное бессознательное» засорилось. Представляешь? Это как если бы у всего человечества один общий унитаз на всех стоял, и кто-то туда смыл свои непереваренные комплексы.

Согласно инструкции, Спутник Хюгге‑7 был не просто небесным телом, а гигантским психопроцессором. Тысячи рас Андромеды хранили там свои мифы, страхи и надежды, чтобы не захламлять ими текущую реальность. Всё это работало по принципу замкнутого цикла: старые страхи очищались, перерабатывались в светлые мечты и подавались обратно потребителям. Но сейчас система «встала».

— «Симптомы: массовое падение волевого импульса, панические атаки у капитанов дальнего следования, застой в производстве смыслов», — ворчал Егор, перелистывая страницу. — Ясен корень. Забился фильтр «Мудрого Старца». Или в «Трубе Творца» образовалась накипь из чужого мнения.

Он захлопнул брошюру. Читать это было невозможно — авторы явно страдали хроническим избытком высшего образования.

— Всё у них не как у людей, — Егор поднялся и подошёл к верстаку. — «Архетипы»… «Индивидуация»… Сказали бы просто: «Петрович, в душе капает, сделай что-нибудь».

Он открыл чемоданчик и начал проверку спецсредств:

Квантовый Вантуз (настроенный на работу с тонкими материями),

Гаечный ключ с переменной логикой,

Баллончик со сжатым «Пофигизмом» (незаменимая вещь при работе с комплексами),

Мешочек крупной соли (на случай, если архетипы окажутся суеверными).

За иллюминатором реальность начала истончаться. Звёзды вытянулись в длинные мазки, похожие на мазки кисти сумасшедшего художника. Пространство пахло мелом, кабинетной пылью и почему-то мамиными блинами — верный признак того, что «Утюг» вошёл в атмосферу Хюгге‑7.

— Так, — Егор Петрович затянул пояс на комбинезоне и проверил, на месте ли фонарик. — «Счастье», остаёшься за главного. Если через час не вернусь — значит, меня либо сожрал Коллективный Страх Темноты, либо я застрял в чьём-то Эдиповом комплексе. И то, и другое — сверхурочные. Буду требовать доплаты!

Челнок мягко ткнулся в причальную мачту, которая выглядела как гигантский вопросительный знак, выполненный из облаков. Егор Петрович вздохнул, взял чемоданчик и пошёл открывать шлюз. Предстояло выяснить, чем пахнет засор в самой глубокой канализации Галактики — в душе её обитателей.

Шлюз открылся с мягким, умиротворяющим вздохом, будто корабль внезапно занялся йогой. На Егора пахнуло стерильностью, лавандовым освежителем воздуха и чем-то неуловимо тревожным — так пахнет в приёмной стоматолога, когда ты знаешь, что сверлить всё равно будут, но тебе настойчиво предлагают чай и мягкое кресло.

Станция внутри напоминала не то храм, не то офис высокотехнологичной корпорации: белые изогнутые стены, пол, по которому было страшно ходить в грязных сапогах, и небо над головой, заполненное плывущими розовыми облаками, которые каждые пять минут принимали форму чьей-то матери или детского страха высоты.

На пороге Егора ждали трое. Они выглядели так, будто их помыли с мылом не только снаружи, но и изнутри.

— Приветствуем тебя, Мастер Порядка! — хором произнесли они, синхронно склонив головы.

Это были «Эго-Менеджеры». Лица у них были до того симметричные, что у Егора зачесался глаз — он всегда не доверял вещам, у которых левая сторона точь-в-точь как правая. Над головами менеджеров лениво вращались полупрозрачные нимбы. У центрального нимб периодически подмигивал тревожным жёлтым светом, как неисправная неоновая вывеска. В общем, выглядели они так, будто их нарисовала нейросеть с чрезмерным чувством прекрасного: идеально симметричные лица и белые костюмы из самоочищающейся совести.

— Я не «Мастер Порядка», я — Петрович, — буркнул Егор, поудобнее перехватывая чемоданчик. — И порядок я не навожу, я его восстанавливаю. Где у вас тут коренной засор?

— О, вы чувствуете вибрации диссонанса! — обрадовался менеджер с мигающим нимбом. — Мы в глубоком кризисе. Понимаете, наша система «Архетип‑777» дала сбой. Поток «Героического Вдохновения» иссяк. В обитаемых мирах наступила эпоха тотальной лени. Из труб вместо чистого Смысла Жизни начала сочиться Серая Скука.

— Скука, значит? — Егор прищурился на нимб менеджера. — Это когда всё работает, но делать ничего не хочется?

Один из менеджеров, чей нимб дёргался чаще других, запричитал: — Да! И это беда, Егор Петрович! В главном коллекторе Архетипов разлилось уныние. Архетип Героя вообще пересох — в Галактике за неделю ни одного подвига, все только и делают, что рефлексируют и смотрят сериалы про котов! А в трубе Теней — наоборот, избыточное давление! Того и гляди, рванёт, и все скрытые обиды выплеснутся в эфир!

Егор прищурился, глядя на сверкающие шпили станции, которые уходили в розовое небо Андромеды.

— Значит, Герой застрял, а Тень прёт? — он поправил кепку. — Знакомая история. Обычное завоздушивание системы ценностей. Ведите в технический сектор.

— Но это же… Святая Святых! — ахнул второй менеджер, чей нимб стал ярко-фиолетовым. — Там хранятся Первообразы! Там сама Тень человечества!

— Тень, не Тень, а если у вас там трубы хлюпают, значит, надо лезть под фундамент, — отрезал Егор. — И не надо мне тут про «Святую Святых». Душа — это тоже механизм, только вместо гаек там убеждения, а вместо прокладок — принципы. Если их долго не менять, они гниют и начинают вонять комплексами.

Менеджеры переглянулись. Их нимбы завращались быстрее, издавая тихий, едва слышный звук, похожий на писк комара.

— Пройдёмте, — вздохнул первый. — Мы спустимся в Котлован Души. Но предупреждаем: там сейчас очень… неуютно. Давление в Трубе Творца упало до критического, а Тень, наоборот, начала раздуваться.

Они подошли к лифту, который больше походил на гигантский стеклянный глаз. Егор вошёл внутрь, поставил чемодан на пол и посмотрел на своё отражение в зеркальной стене. На фоне сияющих менеджеров он выглядел как пятно мазута на свадебном платье. И это ему определённо нравилось.

— Ну, «Счастье», держись под столом покрепче, — прошептал он, вспоминая энциклопедию на корабле. — Сейчас будем смотреть, чем дышит коллективное бессознательное.

Лифт дёрнулся и начал падать вниз, в темноту, где вместо этажей мелькали чужие сны, забытые обещания и невыплаченные кредиты.

Лифт, который менеджеры почтительно называли «Оком Осознанности», на деле оказался скоростным спуском в личный ад каждого пассажира. Пока кабина прошивала слои реальности, прозрачные стены демонстрировали не красоты космоса, а мелькающие этажи-архивы.

— Осторожно, сейчас проходим уровень «Мелких Обид и Неудачных Шуток», — предупредил менеджер, чей нимб теперь пульсировал тревожным оранжевым.

За стеклом замелькали обрывки сцен: кто-то в десятом классе не так посмотрел на девочку, кто-то забыл поблагодарить за соль, кто-то неудачно пошутил про причёску начальника. Всё это висело в пространстве в виде липких, сероватых хлопьев, похожих на пыль в старой библиотеке.

— Ну и свалка у вас тут, — Егор Петрович брезгливо отвернулся от сцены, где какой-то бедолага тридцать лет подряд краснел из-за порванных на танцах брюк. — Вы бы хоть субботник какой провели, что ли. Время идёт, а вы эти ошмётки в памяти маринуете. Сливать иногда нужно. Муть всякую.

Прежде чем менеджеры успели что-то возразить, лифт дёрнулся, пролетая уровень «Подавленных Желаний» (там было слишком ярко и пахло запрещёнными сладостями), и наконец с грохотом остановился на самом дне.

Когда двери разъехались, Егор Петрович невольно присвистнул. Если наверху всё сияло стерильностью, то здесь, в техническом горизонте бессознательного, царил настоящий производственный хаос.

Это был зал размером с приличный космодром, но без единой ровной стены. Вместо них — нагромождения теней и хитросплетения труб. Однако трубы здесь не были стальными или пластиковыми. Они были сотканы из плотного, вибрирующего тумана. Некоторые светились нежным молочным светом, другие были чёрными, как дёготь, и липкими на вид.

— Вот они, наши мыслепроводы, — прошептал один из менеджеров. — По ним течёт энергия бытия. Но посмотрите на магистраль «Героя»…

Главная труба, которая должна была сиять золотом, выглядела жалко. Она была тусклой, сморщенной и издавала странные хлюпающие звуки, будто кто-то пытался высосать остатки густого киселя через узкую соломку.

Егор Петрович молча подошёл к трубе, сплюнул на ладони (хотя здесь это было скорее ритуалом, чем необходимостью) и достал свой старый добрый стетоскоп. Он приложил мембрану к вибрирующему туману трубы и закрыл глаза.

Вместо привычного технического гула или биения пульса в уши Петровича хлынул многоголосый, вкрадчивый шёпот.

— А ты точно закрыл дверь? Прямо точно-точно? И утюг выключил? А кошке покушать оставил? А воду свежую налил? Посмотри на них, они все смеются над твоим комбинезоном… Ты ничего не добьёшься, ты просто старый сантехник в ржавом корыте… А вдруг завтра всё закончится, а ты так и не купил те синие обои?

Егор поморщился и сорвал стетоскоп с головы. — Тьфу ты, зараза. Ну и нытики у вас там на приёме. Слушать тошно.

— Это… это естественный фон, — оправдывался менеджер, краснея всем нимбом. — Но сейчас он стал слишком громким! Мы не можем его заглушить!

Егор Петрович обошёл трубу кругом, постукивая по ней костяшками пальцев. В паре мест туман прогибался под его рукой, оставляя на коже холодный, склизкий налёт.

— Ясно всё с вами, «идеальные», — Егор открыл чемоданчик и начал выставлять на пол баночки с реагентами. — Картина классическая. У вас тут известковый налёт из комплексов. Застарелый такой, десятилетиями копился. Вода — то есть энергия — через него ещё как-то сочится, но напора уже никакого. Накипь самозванца забила все форсунки. Люди ваши хотят подвиг совершить, а труба им в уши шепчет, что они пуговицу не туда пришили. Вот и сидят по домам, кошек гладят.

Он прищурился, глядя на главный узел — массивное «колено» в месте стыка Архетипа Героя и Коллективного Разума.

— Но накипь — это полбеды, — Егор ткнул пальцем в раздувшийся участок тумана. — Там, в главном колене, что-то реально застряло. Тяжёлое, угловатое и очень злое. И оно эту вашу психологическую пробку удерживает получше любого бетона.

Он обернулся к побледневшим менеджерам. — Ну что, юноши? Готовьтесь. Сейчас будем делать вскрытие. И предупреждаю: Тень ваша может начать кусаться, когда я её за хвост потяну.

Он выпрямился и решительно раскрыл свой чемоданчик, и достал оттуда резиновые сапоги.

— Ну, пожелайте мне ни пуха, ни вывиха коленки, — буркнул Егор Петрович, натягивая их. — Если из трубы вылезет мой нерождённый сын-дирижёр или дедушка в семейных трусах, не пугайтесь. Это просто обратка из системы сливается.

Он достал из ящика Квантовый Вантуз, переключил его в режим «Глубокое проникновение (без интима)» и решительно шагнул в разверстую пасть Трубы Теней.

Внутри пахло старыми школьными анкетами, не выключенным утюгом и тем самым чувством, когда ты в три часа ночи вспоминаешь, как сморозил глупость десять лет назад. Воздух здесь был консистенции киселя, в котором плавали обрывки фраз: «А я же говорила!», «Люди засмеют!» и «Мама расстроится». Под ногами хлюпала какая-то липкая субстанция, подозрительно похожая на дёготь, смешанный со слезами раскаяния.

— Ну и свинарник, — Егор Петрович посветил фонариком. Луч света увяз в тумане, как ложка в сгущёнке. — Не Тень, а склад забытых носков какой-то.

Вдруг туман впереди начал сворачиваться в спираль, засиял нестерпимым золотым светом, и из него, аки Афродита из пены (но в рабочей робе), вышел Он.

Это был Егор Петрович. Но какой! Рост — два метра, плечи — косая сажень, комбинезон не из замасленного брезента, а из чистейшего сусального золота с нанонапылением. Его щетина сияла, как утренняя роса, а вместо старого чемоданчика в его руках парил силовой кристалл. Он не стоял на грязном полу — он левитировал в десяти сантиметрах над дёгтем, источая аромат свежевымытого лимузина и успеха.

— Здравствуй, жалкое подобие, — голос Двойника звучал как хор ангелов, аккомпанирующих тяжёлому року. — Я — Твой Потенциал. Я Егор, который не побоялся перемен. Я чиню вселенные силой мысли и медитирую на пульсацию квазаров. А ты? Ты всё ещё крутишь гайки ржавым железом и ешь бутерброды с докторской колбасой?

Егор Петрович остановился, вытирая нос рукавом.

— Гляди-ка, — восхитился он. — Какое чудо природы. Ты, поди, и в туалет не ходишь, а сразу радугу генерируешь?

— Я выше физиологических потребностей! — пафосно возвестил Золотой Егор, взмахнув рукой. — Пока ты ползаешь в грязи, я сублимирую хаос в порядок. Твой путь — это путь праха и синей изоленты. Сдайся, Петрович. Уйди в небытие, ты просто балласт на пути к моему величию. Твой разводной ключ — это символ твоего скудоумия!

Двойник начал плести руками сложные узоры, и вокруг него заплясали искры чистой энергии. Казалось, ещё секунда — и он растворит Петровича в лучах собственного великолепия.

Егор Петрович вздохнул. Он медленно поставил свой ящик на пол, покопался в нём и достал старый, поцарапанный фонарик «Электроника» и ключ на четырнадцать, на котором ещё виднелись следы солидола из 1994 года.

— Слышь, Величие, — буднично сказал Петрович. — Хватит руками мельтешить, в глазах рябит. Сделай-ка доброе дело. Подержи фонарик. Свети вот сюда, в колено, а то мне неудобно.

Золотой Егор поперхнулся на середине мантры. Его нимб на мгновение мигнул и стал цвета пыльной пыли. — Что? Ты… ты просишь МЕНЯ, Идеальное Воплощение, подержать ТВОЙ фонарик?

— Ну не в зубах же мне его зажимать, — резонно заметил Егор, уже ныряя по локоть в туманную жижу трубы. — И подай ключ на четырнадцать. Он там, в левом кармане ящика лежит, под пачкой сухариков. Да не стой ты как памятник самому себе, тут подтекает!

Идеальный Двойник замер. Его мозг, настроенный на управление галактиками и сублимацию пассионарности, вошёл в критический штопор. В его программе не было пункта «держать фонарик, пока старый ворчун ковыряется в дерьме». Это было слишком приземлённо. Слишком реально. Слишком… невыносимо скучно.

— Но я… я должен вещать о смысле бытия… — пролепетал Золотой Егор, невольно принимая из рук Петровича фонарик. Его левитация дала сбой, и золотые пятки шлёпнулись в вязкую Тень.

— Вещать будешь в обеденный перерыв, — прикрикнул Петрович, не глядя на него. — Свети правее! Во-о-от так. Ключ давай!

Пока Двойник, окончательно растерявшись, дрожащими руками искал ключ среди сухариков, Петрович наконец дотянулся до сути проблемы.

Там, в самом узком месте трубы Теней, застряло Нечто. Оно выглядело как гигантский, шевелящийся ком из колючей проволоки, липких газетных вырезок и миллионов маленьких, злобных глаз. Ком пульсировал и издавал звук, похожий на шёпот тысячи соседок у подъезда: «Посмотрите на него! Куда он лезет? Ишь, чего захотел! В наше время такого не было! А что люди подумают?!»

— Вот оно, — пропыхтел Егор. — Чужое Мнение. Застарелое, консервированное, высшего сорта. Целый ком «А-вдруг-я-выгляжу-глупо». И оно тут так разбухло, что никакой Герой не проскочит.

Петрович достал Квантовый Вантуз. Он сосредоточенно выставил регулятор на шкале, где вместо цифр были надписи: «Немного волнуюсь», «Слегка переживаю», «Ну, бывает» и, наконец, финальная красная зона — «МНЕ АБСОЛЮТНО ВСЁ РАВНО».

Егор с силой довернул ручку до упора. Вантуз задрожал, издавая звук, похожий на богатырский храп человека, которому завтра не надо на работу.

— Ну, родной, не подведи, — прошептал Петрович и прилепил присоску прямо к центру шевелящегося кома.

ШЛЁП.

Ком «Чужого Мнения» попытался всосаться обратно, заверещав голосом завуча по воспитательной работе: «Этого нельзя делать без разрешения комиссии! Вы нарушаете протокол! Что скажет пресса?!»

— А ничего не скажет, — Егор Петрович упёрся ногой в стенку трубы и со всей силы дёрнул рукоятку. — Потому что у меня выходной, а на вас у меня аллергия!

Раздался звук, будто гигантская пробка вылетела из бутылки шампанского размером с Юпитер. ЧПОК! Ком Чужого Мнения, сложившись в гармошку, с диким свистом втянулся в вантуз. Труба Теней содрогнулась, туман мгновенно посветлел, а из магистрали Героя донёсся мощный, ликующий гул — энергия наконец-то рванула вперёд свободным потоком.

Золотой Двойник в этот момент окончательно погас. Его золотой скафандр превратился в помятый дождевик, а сияние сменилось выражением глубокого облегчения на лице. — Знаешь, — прошептал он, отдавая Егору ключ на четырнадцать. — Держать фонарик… это было как-то… терапевтично.

— А я тебе о чём, — Егор вытер пот со лба, оставляя на нём грязный след. — Работа лечит, пацан. А идеальность — это так, налёт на трубах. Иди, поспи, а то нимб совсем завял.

Двойник растворился в чистом воздухе, а Егор Петрович, пошатываясь, поплёлся к выходу. В кармане его комбинезона уютно булькал вантуз, переваривая остатки чужого мнения.

Егор Петрович вылез из трубы, отдуваясь и вытирая испачканные в метафизической саже руки о штаны. Сзади него, в недрах «Котлована Души», началось великое движение.

Труба «Героя», которая минуту назад выглядела как сморщенный чернослив, на глазах наливалась золотым сиянием. Раздался мощный, вибрирующий гул, похожий на звук взлетающего космолёта, смешанный с финальным аккордом героической оперы. Стены отсека задрожали.

— Пошла вода в хату, — удовлетворённо констатировал Егор, закрывая чемоданчик. — Ну, теперь у кого-то в голове прояснится.

В ту же секунду где-то на другом конце Галактики, в пыльном офисе на планете-архиве, бухгалтер по имени Сигизмунд, который тридцать лет боялся попросить добавки чая, вдруг встал, сорвал с себя стерильный воротничок и громко объявил: — К чёрту дебет! Я лечу спасать звёздных китов от депрессии!

И, что самое характерное, коллеги впервые ему не возразили. А буфетчица Кира даже вызвалась помочь ему в этом благородном деле.

Когда Егор поднялся на лифте обратно в сияющий холл, «Эго-Менеджеры» уже стояли там, светясь от счастья так ярко, что на них больно было смотреть. Их нимбы вращались с бешеной скоростью, выписывая в воздухе восьмёрки.

— О, Великий Избавитель! Давление Смысла в норме! — возопил главный менеджер. — Вы спасли наш проект! Но что это был за засор? Мы проводили сканирование, мы искали логические ошибки…

Егор Петрович поставил чемодан на белоснежный пол и продемонстрировал им свой Квантовый Вантуз. Внутри прозрачного резервуара бился, шипел и плевался ядом серый колючий ком.

— Вот ваша беда, — Егор ткнул пальцем в ком. — «Чужое Мнение». Причём высшей пробы, концентрированное. Кто-то у вас тут так сильно переживал, «что люди скажут», что это Мнение материализовалось и перекрыло магистраль.

Менеджеры брезгливо отшатнулись.

— И что нам с этим делать? Мы можем отправить это в переработку?

— Ни в коем случае, — Егор нахмурился. — Если вы это переработаете, получите «Общественное Порицание», а оно ещё хуже. Эту гадость надо везти к ближайшей чёрной дыре и швырять прямо в центр. У дыры гравитация такая, что ей плевать, кто и что о ней думает. Там это Мнение сплющит до размеров атома, и оно замолкнет навеки. Самое безопасное место для хранения чужих советов — там, откуда свет не возвращается.

Менеджеры благоговейно закивали, записывая каждое слово в свои светящиеся планшеты. Метод «Чёрной дыры» явно не входил в их учебники по психоанализу, но против практики Петровича не попрёшь.

Пока они были заняты, Егор вытер руки тряпкой и начал упаковывать инструменты. Защёлкнув последний замок на чемоданчике, он поправил кепку.

— Теперь, что касается гонорара, — напомнил Егор, поправляя кепку. — Время — деньги, а у меня ещё на «Утюге» столик шатается.

Менеджеры засуетились. Главный вынес маленькую, бархатную коробочку. — В качестве оплаты мы предлагаем вам редчайший артефакт — «Внутренний Покой».

Он открыл коробочку. Внутри лежал идеально гладкий, прохладный на ощупь стеклянный шарик, внутри которого лениво перекатывался туман цвета летнего заката. — Если у вас заболит душа или голова от бесконечных парадоксов — просто приложите его к виску. Он выравнивает давление реальности в организме за три секунды.

Второй менеджер протянул пластиковую карту, отливающую перламутром. — И наш эксклюзивный бонус. Абонемент «Сны без рекламы». Навсегда. Больше никаких роликов про «новые модели гипердвигателей» или «чудо-средства для роста нимбов» посреди ваших сновидений. Только чистый, качественный отдых.

Егор Петрович с уважением принял дары. Абонемент его особенно порадовал — реклама зубной пасты, вклинивающаяся в сон о рыбалке, давно его допекала.

— Ладно, бывайте, психологи, — Егор махнул рукой. — И помните: если снова начнёт хлюпать в районе «Мудрого Старца», значит, кто-то опять начал слишком много думать о своей значимости. Прочищайте мозги вовремя!

Вернувшись на «Утюг‑М», Егор первым делом проверил кухонный столик. 222-й том Энциклопедии, буква «С», непоколебимо нёс свою вахту. Стол стоял так надёжно, будто был частью фундамента самой Вселенной.

Егор сел за стол, положил на него «Внутренний Покой» и задумчиво посмотрел на бордовый переплёт энциклопедии. Где-то там, между статьями о «Сварке» и «Сириусе», пряталось слово «Счастье». Но Петрович знал, что в книгах его искать бесполезно.

— Архетипы, шмархетипы… — проворчал он, откусывая бутерброд с колбасой. — На придумывают же.

Он посмотрел на свои руки — мозолистые, с въевшейся в поры технической грязью и едва заметным сиянием от недавнего контакта с «Золотым Двойником».

— Важные они, конечно, эти ваши душевные трубы, спору нет, — обратился он к энциклопедии. — Но если ты знаешь, с какой стороны за ключ держаться и не боишься испачкаться в грязи, то никакой засор тебе не страшен. Главное — знать, кто ты такой на самом деле. А остальное — это просто накипь. Чуть стукнет жизнь по голове — и она тут же вся и осыпется, как шелуха. И останется только твоя суть.

Он щёлкнул тумблером, и «Утюг‑М» привычно кашлянул, выпуская струю озона. Корабль развернулся и взял курс на Землю. В каюте воцарилась чистая тишина — без рекламы, без чужого мнения. Идеальная пустота для размышлений. Егор откинулся в кресле, прикрыл глаза, ожидая долгожданного покоя. Но вместо черноты за веками... перед мысленным взором встал Он.

Тот самый Золотой Егор. Двойник, который не знал, что такое сорванная резьба и заусенец на пальце.

«А вдруг он был прав? — мелькнула в голове предательская мысль. — Вдруг я и правда просто старый болт, который давно пора сдать в утиль? Чинить трубы силой мысли… Это же красиво. Чисто. А я всё по колено в чьей-то жиже вожусь. Может, мой предел — это действительно подпирать столик в истории, пока настоящие титаны сублимируют хаос?»

Он почувствовал, как внутри, где-то за рёбрами, неприятно заныло. Это была не физическая боль, а та самая «экзистенциальная течь», которую он только что устранял у менеджеров.

Егор замер, прислушиваясь к себе, и вдруг резко хлопнул ладонью по столу. Да так, что 222-й том энциклопедии испуганно крякнул под ножкой.

— Тьфу ты! — Егор Петрович сердито затряс головой. — Посмотри-ка на меня! Засомневался! Надышался всё-таки в той трубе, старый дурак. Зацепил краем глаза это «Чужое Мнение», вот оно и начало внутри прорастать. Это ж надо — самого себя захвалить до депрессии!

Он понял, что «подхватил инфекцию». Работа с коллективным бессознательным никогда не проходила бесследно — профессиональный риск, вроде лучевой болезни, только поражает не кости, а уверенность в завтрашнем завтраке.

— Так, Петрович, — строго сказал он себе. — У тебя типичное воспаление рефлексии. Случай запущенный, нужна срочная дезинфекция реальности. Самолечение тут не поможет, нужен консилиум.

Он решительно полез во внутренний карман комбинезона и вытащил Квантовый Телефон. Аппарат выглядел как старый кнопочный мобильник, к которому синей изолентой была примотана антенна из чистой плазмы. Этот телефон игнорировал расстояние, время и тарифные планы — он соединял только с теми, кто действительно был нужен.

Егор нажал единственную кнопку на аппарате.

В трубке что-то долго хрипело, булькало, слышались звуки ударов молотка по металлу и чьё-то сочное ругательство. Наконец, раздался знакомый голос — густой, как нефильтрованное масло, и пахнущий через динамик табаком и перегаром великих истин.

— Ну? Кто там ещё не вымер? — пробасил голос на том конце.

— Василич, это Егор, — Петрович невольно выпрямился, хотя наставник его не видел. — Слышь, дядь Вась… я тут с Андромеды лечу. В Котёл Коллективного Бессознательного лазил.

— А-а-а, — в трубке послышался понимающий вздох. — В мозгах у Галактики ковырялся? Ну и как? Нашёл там что-нибудь, кроме пыли и комплексов?

— Найти-то нашёл… но, кажется, сам зацепил. Видал я там, Василич, идеальную версию себя. Красивый, гад, золотой. И без ключа работает. Я вот теперь сижу и думаю — может, мы с тобой зря столько лет железки крутим? Может, пора на нано-уровень переходить?

На том конце провода повисла тишина. Егор слышал, как дядя Вася чиркнул спичкой и закурил.

— Послушай меня, Егорка, — медленно произнёс наставник. — Идеальная версия тебя — это как чертёж на бумаге. Красиво, ровно, но ни помыться, ни согреться, ни чокнуться. А ты — это изделие в металле. С допусками, с припусками, с шероховатостями и с характером. Золото — оно мягкое, им засор не прошибёшь. Оно только для витрин годится. И для павлинов всяких. А ты — чугун. Ты держишь давление. Сам стоишь и других поддерживаешь. Понял?

— Понял, — Егор почувствовал, как узел в груди начал ослабевать.

— Завязывай ты с этой философией, — продолжал дядя Вася. — У тебя просто «умственная изжога». Прилетай на Землю. Я как раз тут на одном заброшенном заводе заслонку на гиперкотле меняю. Посидим, стравливание сделаем… У меня как раз припасена бутылочка «Абсолютной Реальности» пятилетней выдержки.

— Понял, Василич. Скоро буду. Ноги подлечить надо, да и душу прополоскать.

— Жду. И ключ на тридцать два захвати, а то мой куда-то в параллельное измерение укатился.

Егор спрятал телефон и глубоко вздохнул. Сомнения, ещё минуту назад казавшиеся огромными, съёжились и превратились в мелкий мусор. Он посмотрел на энциклопедию под столом.

— Счастье, говоришь? — Егор усмехнулся. — Счастье — это когда есть кому позвонить, когда ты сам себе кажешься ржавым.

Он приложил шарик «Внутреннего Покоя» к виску. Туман внутри шарика заиграл тёплыми красками, головная боль утихла, а на губах остался едва заметный вкус пломбира.

«Утюг‑М» нырнул в гиперпространство, оставляя за собой заметный след — ровную, уверенную линию, полную смысла. Егор Петрович знал: впереди Земля, вонючий подвал, дядя Вася, бутылка «Абсолютной Реальности» и чугунная заслонка, которую надо было менять. Жизнь, что с неё взять — иногда течёт, иногда не течёт. Главное — знать, какой ключ подойдёт и в какую сторону крутить.

Егор Петрович достал бутерброд. Вкус был простой, знакомый и абсолютно настоящий. Лучше любого золота.