Зона адиом

Москва, Фестивальная улица

Самокат влез в грузовой лифт со второй попытки.

Лёха протащил его боком, чертыхнулся, когда мокрое колесо проехалось по штанине, и ткнул кнопку «П». Подвал. Лифт дёрнулся и поехал вниз — медленно, с тем скрежетом, к которому привыкаешь за двадцать девять лет жизни в панельке серии КОПЭ.

Восемь доставок. От Речного до самого края Ховрино и обратно. Февральская слякоть, ветер с канала — мокрый, злой, такой, что перчатки не спасают. В кармане — две триста чистыми. Нормально. Не хорошо, но нормально.

Лёха посмотрел на себя в зеркало лифта. Зеркало было грязное, поцарапанное, в углу — надпись маркером «Катя + Влад 2019», уже почти стёршаяся. Из зеркала смотрел обычный левобережный пацан: красные от ветра глаза, куртка с заклеенным рукавом, тату «не суди» на шее, которое мама ненавидела с момента появления и будет ненавидеть до конца времён.

Курьер. Мечтатель. Двадцать девять лет.

Если бы кто-то спросил Лёху Морозова, кем он себя видит через пять лет, он бы ответил честно: в своей однушке. Где-нибудь здесь же, в Левобережном, потому что район свой, знакомый, и маме близко. Однушка с нормальным ремонтом, без соседей сверху, которые в три ночи включают Лепса. С балконом. С розеткой в каждой комнате.

Двери открылись. Подвал дохнул сыростью, бетоном, машинным маслом и чуть-чуть кошачьей мочой — вечная левобережная комбинация. Лёха вытащил Ninebot на бетонный пол и покатил мимо щитков и труб к своему углу.

Угол был его гордостью. Тихой, никому не интересной гордостью. Перевёрнутый пластиковый ящик из-под «Балтики» вместо стула. Верстак — две доски на козлах, скреплённые саморезами, которые он сам нашёл в гараже у Петровича. Набор отвёрток. Мультиметр с Авито за четыреста рублей, у которого иногда врал экран, но в целом тянул.

И розетка.

Та самая. Серый удлинитель, выведенный от общедомового щитка. Фокус ещё с девяностых — Петрович рассказывал, что это электрик Саныч сделал, когда ставил подвальное освещение: вывел отдельную линию «для своих». С тех пор об этой розетке знал весь подъезд, но никто не говорил вслух, потому что говорить вслух — значит платить.

Лёха знал про неё два года. С тех пор как начал чинить самокаты пацанам из гаражей по двести рублей за контроллер. Зарядка от домашней сети — восемь тысяч в платёжке. Мама каждый месяц расстраивалась. А от подъездной розетки — бесплатно.

Экономика простая. Для тех, кто считает каждую сотню.

Он поставил Ninebot на козлы, снял крышку контроллера. Пальцы нашли провода на автомате — красный, чёрный, датчик. Привычное, понятное, своё.

— Ну давай, родной, — пробормотал он. — Не сдохни. Мне завтра на линию в семь.

Воткнул зарядку. Самокат тихо заурчал, принимая ток. На контроллере загорелся оранжевый — заряжается. Лёха выдохнул и сел на ящик.

Тишина. Подвал гудел трубами — ровно, привычно. Где-то наверху хлопнула дверь подъезда. Обычные звуки обычного дома в обычную пятницу.

Он достал телефон. Проверил — завтра четыре заказа с утра. Нормально. Если все четыре выйдут, это ещё тысяча двести. Плюс чаевые, если повезёт. Ещё месяц-два такого темпа — и можно начинать откладывать на первый взнос. Реально начинать, не мечтать.

Мама наконец перестанет волноваться. Своя квартира. Свой угол. Нормальная жизнь.

Лёха откинулся спиной к стене, закрыл глаза и подумал: завтра надо ещё шину на переднем колесе проверить, она подтравливает с четверга. И задний фонарь мигает. Мелочи, но на линии мелочей не бывает — мелочи на линии это штрафы, а штрафы это минус к однушке.

Он почти задремал.

И тогда это началось.

Сначала — звук.

Нет, не звук. Звук — это когда уши слышат. Это было другое. Это было внутри. В костях. В зубах. В том месте за глазами, где начинается головная боль, когда не спишь двое суток.

Низкий, ровный гул. Такой глубокий, что казалось — гудит не подвал, а сама земля под фундаментом.

Лёха открыл глаза.

Лампы дневного света над щитком вспыхнули. Ярко. Ослепительно. Так ярко, что он зажмурился и отвернулся — а когда открыл глаза снова, лампы едва тлели красноватым, больным светом.

— Какого…

Он встал. Ноги были как ватные — откуда, он же сидел минуту, не устал.

Воздух изменился. Стал тяжёлым. Густым. Плотным, как будто кто-то медленно наливал в подвал что-то невидимое — не воду, не газ, а что-то, чему не было названия. Что-то, что давило не на кожу, а на мысли.

Гул нарастал. Стены задрожали — не тряска, не землетрясение. Ровная, живая вибрация, как будто дом был колоколом, и кто-то очень далеко и очень большой ударил по нему один раз.

В зубах заныло. В висках сжалось. Давление — настоящее, физическое, как глубина, как погружение, как будто подвал провалился на сто метров под землю за три секунды.

Из левой ноздри потекло горячее. Лёха провёл рукавом — ярко-красная полоса на серой ткани куртки. Кровь.

— Так, — сказал он вслух, потому что собственный голос был единственным нормальным звуком в мире, который перестал быть нормальным. — Так, спокойно. Это проводка. Коротнуло. Или газ. Надо выходить.

Он сделал шаг к лестнице.

И тогда пришло второе.

Не звук. Не картинка. Не галлюцинация. Ощущение. Прямое, чистое, холодное. Как будто кто-то открыл дверь в его голову — без стука, без спроса — и положил на стол стопку бумаг, которые он не просил.

Данные. Потоки. Числа и структуры, которые он не мог прочитать, но которые были реальнее стен вокруг.

Это длилось секунду. Или час. Или вечность. Потом — обрыв.

А потом он вспомнил то, чего с ним не было.

Подвал — этот же подвал, эти же стены — но другой. Восемьдесят седьмой год. Свет жёлтой лампочки. Запах канифоли. Паяльник. Чьи-то руки — не его, шире, старше, с мозолями — аккуратно ведут жало по плате. Из транзисторного приёмника на трубе играет «Маяк». Голос Пугачёвой, потом новости — что-то про урожай и план. На жестяной крышке — три окурка «Космоса» и стакан с остывшим чаем.

Лёха чувствовал запах этого чая. Чувствовал тепло паяльника в чужих пальцах. Чувствовал усталость чужой спины.

Это было реально. Это было здесь. Тридцать девять лет назад. Кто-то сидел на его месте, паял плату и слушал радио, и сейчас пространство вспомнило это и выплеснуло наружу — как околоплодные воды, как первый крик.

Потом — обрыв. Тишина. Гул достиг пика и схлопнулся — мгновенно, без перехода, как хлопок в обратную сторону.

Тишина.

Такая чистая. Такая полная. Как будто мир выключили и включили заново, и новая версия была тише старой.

Лёха стоял на коленях в луже масла. Руки упирались в бетон. Кровь с подбородка капала вниз — кап, кап, кап — единственный звук во вселенной.

Но голова… голова была пустой. Лёгкой. Как будто кто-то выключил невидимый шум, который гудел двадцать девять лет и к которому он так привык, что перестал замечать.

Он медленно поднял глаза.

Лампа горела. Ровно. Чисто. Холодно, как в операционной. Самокат тихо пискнул — индикатор заряда ровный зелёный, хотя минуту назад был оранжевый. Розетка работала. Стены стояли. Всё на месте.

Всё на месте, но всё — другое.

Лёха встал. Вытер лицо рукавом. Руки дрожали.

В кармане завибрировал телефон.

Он достал. Экран светился. Одно входящее сообщение. Неизвестный номер — вместо цифр какая-то каша из символов, которую телефон не смог отобразить.

Текст сообщения был короткий. Просто число:

11.3

Без контекста. Без объяснения. Просто число и точка.

Лёха смотрел на него двадцать секунд. Потом убрал телефон. Что-то в нём — не в голове, а глубже, в том месте, которое за последние три минуты стало чувствительнее — говорило: запомни. Это важно. Ты пока не знаешь почему, но запомни.

По тыльной стороне ладони пробежали голубоватые искры. Статика. Или не статика. Они не исчезали, мерцали — тихо, как светлячки.

Лёха убрал руки в карманы и пошёл к лестнице.

Наверху, в подъезде, не горела ни одна лампа. Все погасли разом — от подвала до двенадцатого этажа.

Лёха поднялся на один пролёт, нащупывая перила в темноте.

И остановился.

Перила стояли ровно.

Три года они шатались. Лёха сам жаловался в управляшку дважды — бесполезно. Левый крепёж проржавел, верхняя секция болталась так, что можно было раскачать рукой. Каждый день, каждый подъём — шатание, скрип, привычное «когда-нибудь починят».

Сейчас перила стояли как влитые. Крепёж новый, металлический, аккуратно вкрученный. Лёха качнул — мертво. Как будто их поставили час назад. Профессионально, без следов сварки, лучше, чем при сдаче дома.

Он поднялся ещё на пролёт. Достал телефон, включил фонарик.

Лампочка на площадке между первым и вторым этажом горела. Одна. Единственная во всём подъезде. Горела ровным белым светом — не жёлтым, как старая. Новая лампочка. В старом патроне.

Эту лампочку не меняли с 2019 года. Лёха это знал точно, потому что жаловался вместе с перилами.

— Проводка, — сказал он вслух. — Коротнуло. Кто-то починил.

Он сам не верил в то, что говорил. В час ночи. В пятницу. В панельке на Фестивальной.

Снаружи, со стороны подземной парковки за углом дома, раздался тихий звук. Не грохот. Не авария. Ровное электрическое жужжание. Несколько моторов одновременно.

Лёха подошёл к окну на площадке. Стекло было грязное, но он увидел.

Самокаты.

Пять или шесть электросамокатов — прокатных, с наклейками Whoosh и Яндекса — ехали по двору. Без водителей. Без ключей. Ровненько, гуськом, по невидимой линии, которую никто не рисовал. Они вырулили из-за угла парковки, проехали мимо детской площадки и скрылись за соседним домом.

Тихо. Аккуратно. Как будто знали, куда.

Лёха стоял у окна и слушал, как стихает жужжание.

Потом поднялся на двенадцатый. Ключ, замок, привычные движения.

Мама не спала. Стояла в коридоре в старом халате, волосы собраны в пучок. Глаза усталые, тёплые, немного встревоженные.

— Лёш? Свет мигал. Ты слышал?

— Проводка, мам. Мигнуло и прошло.

— А в подвале что?

— Ничего. Самокат заряжается. Всё нормально.

Она посмотрела на него внимательно — тем маминым взглядом, который видит кровь на рукаве, и дрожь в руках, и что-то ещё, что сын пытается спрятать.

— Ты весь бледный. И рукав…

— Нос пошёл. Сухой воздух.

— Сухой воздух? В подвале?

— Мам. Всё нормально. Борщ есть?

Она покачала головой, но пошла на кухню. Знала: если сын говорит «всё нормально» таким голосом — значит, ненормально, но спрашивать бесполезно.

Лёха зашёл в ванную. Включил свет. В зеркале — бледное лицо, размазанная кровь под носом, красные глаза. Он вымыл руки. Искры на коже погасли — или он их больше не видел.

На кухне ел борщ и слушал, как мама рассказывает про соседку с девятого, у которой кот опять выбежал в подъезд. Обычные слова. Обычный вечер. Кроме того, что обычных вечеров больше не будет.

Лёха не знал этого. Пока не знал.

Он лёг в час тридцать. Долго не мог уснуть. Прислушивался. Дом был тихим. Даже соседи сверху не включили музыку. Даже трубы не гудели.

Тишина. Полная, ровная, новая.

Перед тем как закрыть глаза, он открыл телефон. Посмотрел на сообщение ещё раз.

11.3

Что бы это ни значило.

Лёха закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

А внизу, в подвале, розетка работала. Только теперь она питала не его самокат.

Она питала что-то другое.