Зона Отчуждения

Зона Отчуждения.

Пролог: Красный лес.

Первое, что я понял — это то, что у страха есть свой цвет. Не черный, не серый, а ядовито-рыжий, ржавый, как кровь на старом железе. Цвет хвои погибшей сосновой рощи, стоящей на краю Припяти — того места, что люди теперь называют Красным лесом. Деревья здесь не гниют, они просто стоят, скелеты в рыжей хвое, и даже ветер не шелестит в их ветвях. Он воет. Долгим, низким, тоскливым воем, будто сама земля стонет от боли, которую мы ей нанесли.

Меня зовут Кирилл. Или звали. Здесь имена стираются, как надписи на заброшенных панельных домах. Здесь остается только функция: сталкер, ученый, безумец, жертва. Я был ученым. Геофизиком, приехавшим в тридцатикилометровую Зону Отчуждения изучать аномалии почвы. Мы думали, что контролируем ситуацию. Что знаем, с чем имеем дело. Мы были идиотами.

Потому что Зона — это не просто территория, отравленная радиацией после той старой катастрофы. Это живой, дышащий, мыслящий организм. И она ненавидит нас. Не пассивно, как болото ненавидит того, кто в него проваливается. Активно, целеустремленно, с жестокостью разбуженного хищника. Она учится. Она меняется. Она мстит.

И я остался здесь один. Последний запись в моем полевом дневнике датирована шестым днем. Сегодня… я не знаю, какой сегодня день. Календари здесь не работают. Время течет по-другому — густое, тягучее, как радиоактивная смола, или стремительное, как выброс, сметающий все на своем пути.

Эта книга — не отчет. Это предостережение. Это крик в пустоту на тот случай, если кто-то еще решит, что он сильнее Зоны. Сядьте. Заприте двери. И слушайте историю о месте, где законы физики — лишь робкие предложения, а реальность сама решает, слушать их или нет.

Часть 1: Калибровка инструментов.

Глава 1: Шлюз.

Нас было пятеро. Команда «Гея-4». Старший — Виктор Сергеевич, ветеран Зоны, седовласый и осторожный, с глазами, видевшими слишком много. Анна, биолог, верившая, что жизнь найдет путь даже здесь. Марк, техник, чья вера в приборы граничила с религиозной. Петрович, бывший военный, наш охранник и проводник в мир сталкерских баек. И я, Кирилл, картограф аномалий.

Мы пересекли Кордон на рассвете. КПП представляло собой бетонный бункер, колючую проволоку в три ряда и вышку с пулеметом. Солдаты в респираторах и защитных костюмах проверили наши пропуска с таким видом, будто изучали предсмертные записки.

«Предел — село Копачи. Дальше — только по спецразрешению, которого у вас нет», — сказал старший поста, голос, искаженный радиосвязью. «Выброс по графику через 72 часа. Не опоздайте на обратный шлюз. Если опоздаете…» Он не закончил. Не нужно.

За его спиной простиралась Зона. Сначала она выглядела обыденно: покосившийся забор, поле с высохшим бурьяном, дорога, уходящая в туман. Но уже через километр обыденность начала трескаться. Воздух приобрел металлический привкус, будто ты лизнул батарейку. Дозиметр на моем запястье тихо пощелкивал, как карманные часы деда. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Петрович, шагавший впереди, обернулся. Его лицо в противогазе было неразличимо, но по взгляду я понял — он уловил мое напряжение.

«Расслабься, профессор. Пока это просто деревня. Настоящая Зона впереди».

«Что ты называешь "настоящей"?» — спросила Анна, поправляя тяжелый рюкзак с образцами.

«Места, где гравитация — это предложение, а не закон. Где пространство сворачивается в бантик. Где тень может тебя съесть». Он говорил спокойно, будто о погоде. «Мы идем на склад химреактивов у Копачей. Там относительно чисто. Будем вашей базой».

«Относительно?» — переспросил Марк, постукивая по своему переносному спектрометру.

«В Зоне нет понятия "абсолютно", парень. Есть "пока еще" и "уже нет"».

Мы шли молча. Тишина была неестественной. Ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листьев. Только скрип наших костюмов, свист дыхания в фильтрах и мерный щелчок дозиметров. Щелчок. Щелчок. Щелчок-щелчок-ЩЕЛЧОК.

Я остановился. Мой прибор резко участил стрекот.

«Стойте. Фон растет. Резко».

Виктор Сергеевич поднял руку. Мы замерли. Он достал старый, видавший виды счетчик Гейгера, похожий на рацию времен холодной войны.

«Локальная аномалия. В десяти метрах слева. Обходим широкой дугой».

Мы увидели ее, лишь когда подошли ближе. Пятно на земле. Ничем не примечательное — пыльная земля, пара камней. Но воздух над ним дрожал, как над асфальтом в зной. Искажение. Как будто кусок реальности плохо нарисовали и он поплыл.

«Гравитационная воронка», — тихо сказал Виктор. «Шагнешь — тебя размажет по площади в пять квадратных метров. Тонким слоем».

Анна завороженно смотрела на дрожащий воздух. «Какая чудесная адаптация… Своего рода ловушка. Для чего?»

«Для всего, что движется», — буркнул Петрович. «Двигаемся. Здесь пахнет выбросом».

Мы обошли аномалию, и я впервые почувствовал это. Не страх. Не любопытство. А глубокое, костное понимание, что я здесь — чужая молекула в чужой химической реакции. И реакция эта может в любой момент стать бурной.

Глава 2: База «Химик»

Склад химреактивов оказался массивным бетонным коробком с выбитыми окнами, похожим на зуб, выдернутый из челюсти индустриальной эпохи. Внутри пахло плесенью, окисленным металлом и чем-то еще — сладковатым и тошнотворным, как запах гниющих фруктов под высоким напряжением.

Марк сразу принялся настраивать оборудование, превращая один из цехов в импровизированную лабораторию. Анна ушла собирать образцы выцветшей растительности у забора. Виктор и Петрович обсуждали маршруты на завтра. Я остался у входа, составляя первую схему — «КПП — склад. Аномалия №1: гравитационная воронка».

Вдруг дозиметр на моей руке издал пронзительный визг. Я вздрогнул, но стрелка тут же упала. Небольшой скачок. Локальный выброс? Я поднял глаза и увидел Анну. Она стояла у забора, неподвижная, смотрящая куда-то вдаль, в сторону темнеющего леса.

«Анна?» — позвал я.

Она не ответила. Потом медленно повернулась. Ее лицо под прозрачным щитком было бледным, глаза широко раскрыты.

«Там… кто-то есть».

Петрович появился рядом со мной мгновенно, бесшумно, как кошка. В его руках был карабин.

«Где?»

«В лесу. Между деревьями. Фигура. Высокая. Она… она не отбрасывала тени». Голос Анны дрожал.

Мы все устремили взгляды в чащу. Сумерки сгущались, превращая сосны в черные штрихи на свинцовом небе. Ничего. Тишина. И тогда я услышал это. Не звук. Его отсутствие. В лесу перестал шуметь ветер. Полная акустическая вакуумная яма.

«В укрытие. Сейчас», — приказал Виктор, и в его голосе впервые зазвучала тревога.

Мы отступили в склад, закрыли тяжелую металлическую дверь. Марк поднял на нас вопрошающий взгляд.

«Что случилось?»

«Призраки вышли на прогулку», — мрачно сказал Петрович, прислонив карабин к стене. «Рановато для них. Обычно после полуночи».

«Что за чушь?» — Марк фыркнул. «Оптические иллюзии, вызванные стрессом и низким уровнем радиации…»

«Заткнись, Марк», — тихо сказала Анна. Она сняла шлем, и ее волосы были мокрыми от пота. «Я видела. Оно смотрело на меня. И… я чувствовала, как оно смотрит. Внутри черепа».

Ночь мы провели при свете керосиновой лампы. Внезапный шторм радиоактивных частиц? Галлюцинация? Коллективное помешательство? Я записывал все в дневник, стараясь быть объективным. Но перо дрожало в пальцах. Потому что я тоже что-то чувствовал. Давление. Как будто Зона, эта огромная, спящая тварь, только что перевернулась во сне и уставилась на нас своим слепым, всевидящим взглядом.

Перед сном я вышел «подышать» у двери (воздух внутри был спертым и пахшим страхом). Петрович курил самокрутку, не снимая респиратора, что выглядело сюрреалистично.

«Первая ночь — самая тяжелая», — сказал он, выпуская дым, который тут же развеялся в неподвижном воздухе. «Она тебя калибрует. Прислушивается к твоему сердцебиению, к ритму дыхания. Ищет резонанс. Или диссонанс».

«Что это значит?»

«Значит, что кто-то из нас, возможно, уже стал частью пейзажа. И сам об этом не знает». Он бросил окурок, который погас, не долетев до земли. «Спи, профессор. Завтра будет интереснее».

Интереснее. Да. Это было то слово.

Глава 3: Карта и территория

Второй день начался с тумана. Не обычного, а густого, молочно-белого, почти светящегося изнутри. Он стелился по земле, скрывая ноги по колено, и казалось, мы идем по облакам.

Нашей целью была старая метеостанция в пяти километрах к северо-востоку. По данным, там должны были сохраниться долгосрочные записи, интересные Виктору.

Мы шли гуськом, по проторенной сталкерской тропе — петляющей, нелогичной, но, как уверял Петрович, безопасной. Безопасной. Относительно.

Туман искажал звук. Шаги Марка, идущего позади, звучали то прямо над ухом, то где-то в стороне. Голоса терялись, становясь шепотом из ниоткуда.

«Стой», — сказал Петрович, ведущий колонну. Он замер, наклонив голову.

Я напряг слух. Ничего, кроме собственного сердца.

«Что?»

«Эхо не то. Шагнул — эхо вернулось через три секунды. Снова шагнул — через две. Пространство дышит».

Именно тогда я заметил первое серьезное расхождение между картой и реальностью. На моем GPS и на бумажной карте, выданной на Кордоне, должен был быть ручей. Мы стояли на его берегу. Точнее, на том месте, где он должен был быть. Но перед нами зияла трещина в земле — глубокая, шириной метра три, уходящая в черноту. Края ее были оплавлены, как стекло.

«Электромагнитная аномалия», — пробормотал Марк, глядя на свой полностью обесточившийся планшет. «Такого уровня… это невозможно. Это бы сожгло всю электронику в радиусе километра».

«Добро пожаловать в Зону», — сказал Виктор. Он подошел к краю, бросил камень. Мы не услышали звука падения. «Карты здесь живут меньше, чем бабочки. Зона движется. Растет. И меняет ландшафт, как мы меняем одежду».

Это было больше, чем аномалия. Это было послание. *Ваши инструменты — игрушки. Ваше понимание — детский лепет.

Пришлось делать крюк в два километра. По пути мы наткнулись на «Болото». Так его назвал Петрович. Участок земли, выглядевший как обычная влажная поляна. Но когда пролетела ворона (откуда она здесь взялась?!) и села на него, почва под ней вздулась пузырем темной, блестящей массы и медленно, почти нежно, поглотила птицу. Пузырь схлопнулся. Ни звука, ни перьев. Только легкая рябь по поверхности.

Анна записывала все в блокнот дрожащей рукой. «Разумное поведение… Мимикрия под обычную среду… Хищничество…»

«Это не биология, Анна», — тихо сказал я. «Это что-то другое».

Мы добрались до метеостанции только к вечеру. Двухэтажное здание из серого кирпича, одна стена обрушена. Внутри — хаос. Столы перевернуты, бумаги разбросаны, а на стене в главном зале кто-то углем нарисовал огромную, на всю стену, спираль. Не симметричную. Беспорядочную, яростную, как след от смерча.

И там же мы нашли первого мертвого сталкера.

Он сидел в углу, прислонившись к стене, в полной экипировке. Противогаз на месте. Дозиметр на груди молчал — разрядился или сгорел. В руке он сжимал самодельный детектор аномалий — проволока, батарейки, светодиод. Светодиод мерцал слабым розовым светом, хотя батарейного отсека не было видно.

Самое странное было не это. Странным было то, как он выглядел. Совершенно не тронутый разложением. Лицо под стеклом было спокойным, даже умиротворенным. Будто он не умер от радиации, обезвоживания или страха, а просто… остановился. Как механизм, у которого кончилась заводная пружина.

В его рюкзаке мы нашли дневник. Последняя запись:

*«День не знаю какой. Спираль сходится. Ветер поет ту же ноту, что и мои кости. Я нашел точку покоя. Она здесь, в углу. Здесь нет времени. Здесь нет Зоны. Есть только тишина. Я остаюсь. Пусть другие бегут. Я нашел дом.»*

Мы похоронили его за станцией, под кривой березой. Петрович прочитал что-то похожее на молитву. Виктор молчал. Марк нервно перебирал приборы. Анна плакала.

А я смотрел на мерцающий розовым светом детектор в руках мертвеца. Он работал без источника энергии. Нарушал закон сохранения. И в его слабом, настойчивом свете была какая-то ужасающая уверенность. Уверенность в том, что законы, которые мы знаем, — лишь местные ordinances. А здесь действуют другие. И человек в углу узнал их ценой всего.

Ночью, в лагере у метеостанции, я не спал. Я слушал. И мне почудилось, что я слышу тихий, едва уловимый гул. Не ушами. Костями. Будто сама земля вибрировала с частотой, близкой к инфразвуку. И в этом гуле была… мелодия. Одна повторяющаяся, гипнотическая нота.

Петрович, стоявший на вахте, обернулся и посмотрел на меня через костер. Его глаза в отблесках пламени блестели.

«Слышишь?»

Я кивнул.

«Это она. Зовет. Кого-то зовет всегда. Сегодня не наш день. Спи».

Но я не мог. Потому что в тот момент я понял самую страшную вещь. Мне *понравился* этот гул. Он казался знакомым. Как колыбельная, которую я забыл, но которую узнало мое тело.

Я был откалиброван. Зона нашла мою частоту.

*(Продолжение следует...)*

**В следующей части:** Углубление в Зону. Встреча с фракцией сталкеров-«Верующих», поклоняющихся Зоне как божеству. Открытие аномалии «Библиотека» — места, где физические объекты воплощают мысли и страхи. Первая жертва в группе. Столкновение с военным отрядом, который ищет в Зоне не знания, а оружие. И начало понимания Кириллом того, что Зона не просто место — это состояние сознания, и он уже заражен им.

Эпилог (:

Я пишу это у кромки Красного леса. Приборы мертвы. Карты сожжены — они были ложью. Виктор и Марк погибли в «Библиотеке», став частью ее кошмарного архива. Анна ушла с «Верующими», сказав, что нашла здесь новую форму жизни — любовь. Петрович остался у метеостанции, сторожить покой того, кто нашел «точку покоя».

А я… Я иду дальше. Потому что Зона зовет. И ее зов — это теперь голос в моей голове, тише мыслей, но громче инстинкта. Я больше не ученый. Я — свидетель. И, возможно, апостол.

Они думают, что могут оцепить ее колючей проволокой. Обуть в бетон саркофага. Они думают, что это контейнер для яда. Они ошибаются.

Это не могила. Это инкубатор.

И что бы здесь ни вылуплялось — оно уже смотрит на нас из-под земли. И учит наши имена. И ждет, когда стены мира станут достаточно тонкими.

Кончаются страницы. Кончаются чернила. Но история только начинается. Бегите, если можете. Или останьтесь, и слушайте, как поют ваши кости. Они уже знают правду.

Они всегда знали.