Зона "Тибет": Пробуждение

От автора

Данная история о восхождение на одну из самых таинственных вершин Тибета полностью вымышлена, начиная от предоставления разрешения от местных властей, и заканчивая той самой аномалией, что была обнаружена участниками альпинистской группы профессора Кострова. Во время описываемых событий 80-х годов прошлого века пик Карджианг ещё не был покорён, и лишь 13 августа 2024 года китайские альпинисты Лю Ян и Сун Юань Чэн ценою невероятных усилий сумели добраться до вершины. Однако речь пойдёт не о них, а об их предшественниках, наших соотечественниках, которым только ещё предстоит столкнуться с неведомым. «Тибетская аномалия», как её позднее назовут в этой вымышленной истории, уже поджидает своих жертв. Кто знает, что скрывает Земля в своих недрах от глаз человечества. Наша матушка-планета ещё не показала нам всех своих тайн. А потому — вперёд, к восхождению!

Следуйте за автором.

Глава 1

1984 год.

Горные отроги Тибета.

Экспедиция профессора Кострова.

7 часов 28 минут по местному часовому поясу.

После бесконечной волокиты и бюрократических задержек в обоих консульствах двух государств, после тяжелого пути на вертолётах и вездеходах через границы гор, после двух недель постоянного душевного давления, группа Кострова, наконец, оказалась в намеченной точке. Здесь ещё не ступала нога советского альпиниста. Однажды датчане, а за ними японцы пытались начать восхождение, но не дошли даже до середины восточного склона. Теперь предстояло стране Советов показать своё истинное лицо в альпинизме. Географическое общество Академии наук СССР дало добро на покорение — значит, надо было выполнять возложенное на них доверие.

А начиналось всё, собственно, вот так…

Снежная и неприступная гора встретила их глухим молчанием. Выгрузив группу, вертолёт, закручивая вихри турбулентности, отвалил в сторону, оставив восьмерых альпинистов наедине с суровой природой. Как только гул винтов стих за ближайшей расщелиной, наступила тяжёлая, сдавливающая грудь, тишина. Ни ветра, ни солнца. Даже обычного хруста снега под железными «кошками» не было слышно — только тяжелый серый свет, растянутый по склонам, и ощущение высоты, давящее изнутри, как чужая ладонь. Восемь человек стояли у подножия ледяного кулуара, проверяя снаряжение, не глядя друг на друга. Каждый был занят своим делом, тогда как напряжение висело между ними плотной паутиной загадки. Алексей Руднев машинально подтянул ремень рюкзака, проверил карабин, затем достал из внутреннего кармана тетрадь, замотанную в брезент. Открыл, сделал короткую запись карандашом, который давно стал частью его амуниции.

«День первый. Карджианг смотрит на нас сверху. Никто не говорит об этом, но все чувствуют — здесь не любят людей».

— Руднев, ты опять в своих тетрадках живёшь? — голос Сергея Литвинова резанул тишину весёлым смешком. — Прибереги на потом. Здесь живыми бы остаться.

Алексей поднял глаза. Литвинов стоял, опираясь на ледоруб, улыбка получилась резкая, натянутая. Он давно перестал шутить от души — только чтобы спрятать волнение.

— Мне так проще, — ответил Руднев. — Когда слова на бумаге, в голове меньше грохочет.

— Это у тебя от винтов вертолёта, Лёша. А настоящий грохот здесь не в голове, — вмешался руководитель экспедиции Костров. — А вон там.

Он ткнул ледорубом вверх, где кулуар уходил в серую бесконечность. Лицо профессора геологии было обветрено до сухой жесткости, зато глаза оставались спокойными, цепкими. Костров никогда не кричал, никогда никого не ставил на вид, да и, по существу, был отличным уютным начальником, а от этого его слушали еще внимательнее.

— Проверка связок. Двигаемся по плану «Б». Лед нестабилен, ночевать будем выше первой трещины. Лишних разговоров не нужно. Здесь гора слышит всё.

— А люди здесь что слышат? — глухо спросила Лена Быстрова, поправляя капюшон. — Только своё дыхание или… Или чужие ошибки?

Никто не ответил. Слова упали и остались между ними. Девушка, уже не раз покорявшая пики своего родного Урала, лишь усмехнулась на шутку Литвинова. Двадцатишестилетнюю племянницу Павла Николаевича Кострова все любили и уважали за неумеренную храбрость при любом восхождении. Но ведь там, у них дома, был до боли знакомый Урал, уже давно хоженый перехоженый различными группами, а здесь их встречала полная неизвестность.

— Тронулись, друзья, — проверив у всех амуницию, вытянул вперёд руку Костров.

В движение прошли первые двадцать минут, проверяя своё самочувствие. Лёд принимал их совершенно без звука. «Кошки» впивались в поверхность, ледорубы входили ровно, уверенно. Высота начинала забирать дыхание уже через первые полтора часа, а впереди была стена, тянущаяся вверх, за которой скрывалась неизвестность.

— Семь километров двести двадцать один метр, если быть точным, — вводил всех в известность Руднев, считающийся в команде самым эрудированным после профессора. Коллеги в шутку называли его «ходячей энциклопедией», однако скромный Алексей, тридцати лет от роду, совершенно не претендовал на место главы экспедиции. Он был просто помощником Павла Николаевича, а ещё, по сути, был тайно влюблённым в его племянницу. Выуживая из памяти всё, что успел прочитать про эти горные пики из архивных источников, он шёл сейчас третьим, продолжая сквозь прерывистое дыхание делиться с товарищами.

— Вершина в центральной части Гималаев, в четырёх километрах к северо-востоку от Кула-Кангри. Расположена в Тибете на территории Китайской… ох, — он споткнулся, — простите… Китайской Народной Республики, недалеко от границы с Бутаном. Ну, это вы и сами знаете. Летели, видели с вертолёта, пересекали границы…

— Короче, Склифосовский! — пыхтел в стороне Литвинов, поправляя на плечах тяжёлый рюкзак. — А я и говорю короче. Сотая по высоте и третья непокорённая до сих самых пор вершина в мире. Согласно Гималайскому журналу, удачных восхождений на Карджианг не зарегистрировано.

— Всё? — хохотнул сквозь густое дыхание Сергей.

— Тебе мало?

— Ну, я ж академии не кончал, как ты у нас тут, справочник ходячий.

Перед Литвиновым шёл Костров, за спиной в связке двигался молодой Мишин, самый младший в группе, еще не успевший научиться прятать страх. По движениям Мишина было видно, как он считает каждый шаг, каждое усилие, как напряжение сковывает плечи.

— Дыши ровно, — бросил Костров, не оборачиваясь. — Здесь паника быстрее замерзает, чем человек.

Вся группа поднималась несколько часов. Время расползалось, теряло форму. Становилось все холоднее, а внутри у каждого что-то начинало медленно крошиться. Первая трещина появилась внезапно. Под ногами Литвинова проломился наст, и он, волоча за собой собственное тело, сорвался вниз на метр, повиснув на веревке. Глухой удар, короткий крик, резкий рывок по всей цепочке.

— Ох, ё-ёётыть!

— Живой? — голос Кострова прозвучал жестко.

— Живой. Нога цела… лёд гниль.

— Поднимаем.

Вытягивали молча. Никто не смотрел в трещину: все знали, что она уводит вниз темнотой, в глубину, где совершенно ничего не просматривалось.

К вечеру тучи начали садиться на склоны тяжелым свинцом. Температура рухнула. Пальцы перестали слушаться, дыхание стало резким, рваным. И тут под самым гребнем случилось то, что никто не вписал ни в один план.

Лёд снова дрогнул, не под одним, а сразу под всеми. Глубоко, глухо, с хрустом, который не перепутаешь с обычной осыпью. Связки дернуло. Кто-то закричал. Руднева швырнуло в сторону. Ударившись плечом о каменную стену, эрудит на миг потерял воздух. Вся сцепка поволоклась по снежному насту. Падали недолго, так как вокруг было слишком узко, слишком круто. Бац! — удар о снежный наст, второй о лёд, третий…, а третий уже в темноте.

— Меня тянет вн-иииз! — раздался крик Мишина.

Что-то взмыло в темноте над головами, что-то прошуршало под сводом пещеры, из пустых дыр посыпалась замёрзшая пыль. Где-то в утробе скалы раздался отвратительный шорох, похожий на чешуйчатые движения гигантской кобры. Затем тишина. Прерывистое дыхание. Стоны.

— Все живы? — прозвучал снизу хриплый голос Кострова.

Ответы прозвучали не сразу.

— Соломин да.

— Виктюк тоже.

— Быстрова в порядке.

Один за другим. Семь голосов. Восьмого не было.

— Мишин! — крикнул Руднев, чувствуя, как ледяная пустота начинает наливаться внутри. — Мишин, ответь!

— Тута я.

— Гроздев? Валентин?

Тишина. Только капли воды где-то в темноте. И ощущение, что они теперь не под горой, а где-то внутри, где-то в утробе каменного колодца. Им понадобилось почти полчаса, чтобы собрать фонари, проверить друг друга, спуститься ниже по узкому ледяному уступу. Трещина оказалась не просто разломом, а вела, очевидно, в уходящую вниз систему ледяных ходов. И глубоко внизу, в слабом свете фонарей, они нашли… Валентина. Парень лежал на спине с раскрытыми глазами, рот был чуть приоткрыт. На лице не было ужаса, лишь полное отсутствие всякой мимики. Стеклянный взгляд смотрел в пустоту. Молодой альпинист двадцати лет, так и не успел побывать на непокорённой вершине. Впрочем, как покажут дальнейшие события, возможно ему ещё повезло, что он отделался такой лёгкой смертью.

Но это будет потом. А сейчас…

— Он не дышит, — произнесла Лена со всхлипом.

— Уже проверял, — глухо отозвался Костров. — Сердце стоит.

Руднев отвернулся. Ему внезапно стало ясно: гора взяла первого.

Наступило отчаяние. В первый же день восхождения, и такая нелепая смерть!

— Ох, Валька! — заламывала руки Лена, рыдая на первой каменной могиле. Первой! Никто ещё, разумеется, и представления не имел, что именно последует дальше.

Похоронив под камнями и отметив место в походном журнале, чтобы потом вернуться за телом бедного парня, оставшиеся семеро решили двигаться дальше вниз, поскольку вверх дороги не было. Слишком узко, слишком скользко, слишком много разрушенного льда. Трещина вела вглубь, иного выбора не оставалось.

Через десять метров ледяной тоннель перешёл в камень. Черный. Гладкий. Не тронутый морозной крошкой.

— Здесь не должно быть породы, — прошептал Виктюк сзади, заменявший профессора при необходимости. — Только лёд.

Руднев коснулся поверхности перчаткой. Камень на ощупь оказался тёплым.

Дрожащей рукой записал в дневнике:

«Похоронив Валентина, ушли вниз. Ушли вглубь чего-то живого».

Запись получилась неровной, пальцы не слушались. Руднев захлопнул блокнот резче, чем хотел, и сразу пожалел о звуке. В расщелине каждый шорох жил дольше, чем было нужно, отражался, возвращался, цеплялся за нервы. Неприятное эхо прокатилось вдоль стен. Время замерло.

— Ты чего там застрял, Лёша? — голос Кострова донёсся сверху, напряжённый, с налётом усталого раздражения. — Дальше ход есть? Видишь что-нибудь?

— Есть, — ответил Руднев после паузы. — Камень тёплый. Это неправильно.

Сверху повисло молчание.

— Здесь всё неправильно, — нарушила тишину Лена. — Мы уже давно не там, где должны были быть.

Мишин шумно втянул воздух. Его дыхание соскальзывало с ритма, сбивчиво, с визгливым надрывом.

— Это из-за напряжения, — заговорил он быстро, цепляясь за слова. — Камень не может быть тёплым. Это давление, это трение, это… это физика. Всё объяснимо, если не надумывать.

— Ты когда последний раз молчал больше минуты? — резко бросил Литвинов. — Здесь не физику сейчас проверяют, а нас самих.

— А я не хочу, чтобы меня проверяли! — Мишин повысил голос, и в этой ноте уже слышалась истерика. — Это не по договору было! Мы шли на подъём, а не в эту дыру!

— Мы шли покорять новый пик, доселе непокорённый, — отрезал Костров. — И ты подписывался под этим.

Руднев снова коснулся камня. Тепло не исчезло. Оно не пульсировало, не менялось, не било током. Оно просто существовало. Как живая кожа под слоем льда.

Внизу кто-то задел карабин. Лязг разлетелся по каменным стенам, и Руднев в этот момент осознал, что пространство под ними глубже, чем должно было быть. Не по метрам — по ощущению. Там была такая ошеломляющая пустота, что дух захватывало от одной мысли спускаться вниз.

Медик Соломин шёл в связки следом за Литвиновым, двигаясь осторожно, слишком точно, как человек, привыкший к операционному столу.

— Давление странное, — сказал он, оказавшись рядом. — Голова гудит. И запах… чувствуете?

Спустившийся за ним Виктюк закашлялся от плотной наэлектризованной атмосферы провала.

— Металл. И гарь. Как после короткого замыкания.

— В камне нет проводки, — пробормотал Литвинов сверху. — Это невозможно.

— Здесь многое невозможно, — ответила Лена, уже стоя по другую сторону узкого уступа. — Вопрос в другом. Мы идём дальше или разворачиваемся?

Костров задержался наверху дольше остальных. Профессор смотрел вниз, изучая каждого, пересчитывая живых заранее.

— Идём, — сказал он наконец. — Разворота уже нет.

Литвинов хмыкнул, но не возразил. Его взгляд цеплялся за стены, за тени, за пустоты между выступами. Руднев заметил, что Виктюк стал чаще моргать. Не от холода, а от какого-то необъяснимого напряжения, державшего всех в тисках.

Мишин сползал последним. Цепляясь слишком усердно, молодой техник группы проверял каждый карабин по три раза, шарил ногами, туда ли опирается.

— Я вниз не полезу первым, — выдавил он. — Если что-то сорвётся…

— Если сорвётся, то сорвёмся все вместе, — оборвал Костров. — Здесь никто по одному не ходит. Или уже успел забыть Валентина?

Эта фраза, вырвавшаяся у профессора в пылу гнева, застряла в Рудневе тяжёлым отголоском.

Дальше шли почти молча. Проход расширялся, стены уходили вверх за пределы налобных фонарей. Свет вяз в породе, не отражался, а впитывался каким-то странным мерцанием. Так люминесцируют водоросли в толщах океанской воды. Так светятся огни «Святого Эльма», как их в старину называли суеверные моряки. Под ногами начиналась не каменная крошка, а сплошная, гладкая поверхность, тёплая, как подоконник в нагретой комнате.

— Это не скала, — определил техник Мишин, присев и коснувшись ладонью пола. — Структура не та. Это не гранит.

— А что? — спросила Лена.

Тот не ответил. Руднев достал дневник, нащупал карандаш. Рука дрожала сильнее, чем раньше.

«Температура внутри расщелины выше, чем снаружи. Источник не установлен. Поведение людей меняется. Страх растёт. Камень тёплый. Это не гора».

Позади коротко вскрикнул Виктюк. Мишин, вскинув руками, оступился на ровном месте. Его удержали, рванули обратно в связку, но этот мгновенный панический всхлип пронёсся по расщелине, вернувшись десятком отражений.

Литвинов медленно повернулся к нему.

— Если так кричать будешь — нас найдут быстрее мёртвыми, чем живыми.

— Кто найдёт? — сорвался Мишин. — Кого найдут?! Здесь никого нет! Тут пусто! Пусто, вы понимаете?!

Руднев посмотрел на тёплую поверхность под ногами.

— Ошибаешься, парень. Здесь не пусто.

Тёплая поверхность под ногами уже не казалась аномалией — она становилась нормой. Хуже было другое: стены расщелины начали сужаться не геометрически, а живо, рывками, рывками давления, когда пространство то выпускало их, то снова сжимало, заставляя идти боком, плечом вперёд, втягивая животы и задерживая дыхание.

Литвинов первым остановился.

— Стойте.

Костров поднял руку, связка замерла. Фонари выхватили перед ними провал — тёмный карман в стене, углубление, уходящее в бок.

— Здесь пустота, — пошарил Литвинов лучом. Голос из шутливого стал другим. Более хриплым, более глухим в плотном воздухе. — Пустота геологическая. Полость выжжена изнутри.

— От ч-чего? — заикаясь, насторожился техник.

— От температуры. От давления. От чего-то, что тут жило много лет. Я тебе не Руднев, чтобы объяснять. Спроси у него.

Мишин сзади задышал так шумно, что Руднев обернулся.

— Ты чего?

— Мне тяжело, — прошептал Мишин. — Здесь трудно дышать. Стены давят. Я не могу вдохнуть до конца.

Руднев уже хотел ответить, что давление здесь нормальное, но осёкся. Он тоже ловил себя на том, что вдох стал короче. Не из-за воздуха, а из-за какого-то непонятного ощущения, что у тебя сдавливают лёгкие.

Лена присела у края полости, посветив внутрь фонарём.

— Тут следы.

— Какие? — сразу встрепенулся Костров.

— Не сапоги. Не лапы. Не когти. Это не следы движения. Это вмятины. Часть поверхности вдавлена внутрь, как от удара, но без трещин.

— Что там? — сделал шаг вперёд Мишин.

— Назад! — коротко приказал профессор, дёрнув того за рукав.

Литвинов уже лез внутрь боком.

— Если мы здесь обойдём, потеряем маршрут вниз. Это не отросток. Это узел.

— Узел? — переспросила Лена. — Какой такой узел? Ты о чём, шутник?

Литвинов ответил не сразу. Он провёл ладонью по стене. Его лицо побледнело.

— Узел тела.

Руднев почувствовал, как мороз пошёл изнутри наружу, из груди к коже.

— Ты что-то сказал? — спросил дрожащим голосом техник.

— Я сказал именно это, — Литвинов медленно поднял к ним голову в каске, на которой был прицеплен фонарик. — Это не расщелина в горе. Это рана.

Внизу внутри лежало что-то тёмное, бесформенное, и…

И, как всем показалось, оно… шевельнулось.