Зощенко?

Зощенко

Жил-был в нашем славном двадцать первом веке писарь один, Степан Кузьмич. Человек он был, скажем так, не из тех, что за звёздами гоняются, а совестливый да с принципами. Писал книги. Не для баловства писал, как иные барышни романы в платочках сочиняют, а для дела. Чтоб, значит, если с работы попрут, было чем семью прокормить, да чтоб на столе не маргарин, а масло, да не простое, а сливочное, с настоящим коровьим духом.

Пишет он, стало быть, романы. Один закончил, другой, третий в голове ворочается, как кот в мешке. А тут глядь — коллеги по перу, особливо «топы» (как их нынче кличут, будто они не писатели, а борцы на арене), штампуют книжки, будто завод по производству резиновых калош. Раз-два — и готово! Одна за другой, без передышки, без зазрения совести. У Степана Кузьмича аж чернила в ручке застыли от такого нахальства.

Он, конечно, не завистник. Но посидит вечерком, почешет за ухом, да и подумает: «Это как же так? Я тут сижу, потею, слова, как кирпичи, таскаю, а они, вишь ты, как из пулемёта палят. Неужто у них вместо мозгов типография, а вместо сердца — печатный станок?»

И вот как-то за чашкой чая с баранками (а баранки, между прочим, вчерашние, но хрустят, как будто из пекарни) да за беседой с реактором узнаёт Степан Кузьмич страшную тайну. Оказывается, эти самые «топы» не сами пишут, а с нейросетями балуются. А это, значит, машинка такая хитрая, которая слова сама на бумагу переводит, да так складно, что иной раз и Пушкин бы бакенбарды закрутил от удивления. Загрузил в неё тему — и готово! Хочешь «Кошкодевочки и гаремники»? Пожалуйста, кушай, не обляпайся. Хочешь «Герой-нагибатор»? Сколько томов изволите? А то и вовсе «Назад в СССР, мороженое за три копейки» — и нейросеть такую сагу завернёт, что сам Зощенко бы хихикнул, хоть и с душком каким-то эта сага, будто из дешёвого ларька.

Степан Кузьмич, конечно, поначалу плевался. «Бездушная жвачка, — говорит, — нормальный человек такое читать не станет, разве что с похмелья». Но жизнь, как водится, показала фигу, да не простую, а с маслом. Народ-то читает! Да так, что за обе щеки трещит, ещё и добавки просит. А самые бесстыжие и вовсе заявляют, что нейросети пишут лучше, чем иной писатель, который по старинке, с ручкой, мозгами да литрами кофе, пыхтит.

И вот тут у Степана Кузьмича началась душевная буря. Он же человек совестливый. Писал, конечно, для заработка, но с душой, чтоб в книгах искра была, чтоб мир хоть на полграмма светлее стал. Романтик, хоть и с калькулятором в кармане. А тут — нейросети. И мысли у него в голове заплясали, как тараканы на сковородке. С одной стороны — деньги. Нажал кнопку, и бабло рекой. С другой — совесть. Как же так, читателя обманывать? Тот ведь думает, что живой человек писал, с сердцем, с мыслями, а тут — железяка с алгоритмом!

Решил Степан Кузьмич твёрдо: не будет он с нейросетями связываться. «По моральным, — говорит, — соображениям». Хоть и понимает тех, кто из нужды к ним прибегает. Но сам — ни-ни. Пусть его книги будут плодом труда, живого, соавторского, с потом и кровью (ну, или хотя бы с чернилами).

И вот как-то собрал он читателей в местной библиотеке, чаю налил, баранок на всех не хватило, но настроение душевное. И спрашивает:

— Граждане, а вы б стали читать, если б автор признался, что с нейросетью писал?

Тут и началось! Один кричит: «Какая разница? Всё одно — ширпотреб!» Другой нос воротит: «Мёртвые тексты, бездушные и богомерзкие!» Третий, хитрый, подмигивает: «Картинки нейросетевые тоже красивые, но неживые. Но я б почитал, если за полцены».

Степан Кузьмич только вздохнул и говорит:

— Вот вам и философия, граждане. Писатель, он ведь не просто слова складывает. Он ночами не спит, кофе хлещет, жену до белого каления доводит — всё ради строчки с душой. А машина? Ей кофе не надо, совесть не болит, стыд в прошивке не предусмотрен. Хоть и умная, а всё одно — железяка с амбициями.

И тут, будто в подтверждение, из зала голос, противный скрипучий, как несмазанная дверь:

— А я, Степан Кузьмич, с нейросетью пишу! И ничего, живу, ем, пью, даже премию получил. Читатель доволен, издатель в ажуре, а совесть… Ну, её я в ипотеку заложил, пока не тянет.

Зал загудел, как улей. Степан Кузьмич побагровел, но сдержался, только чашку с чаем чуть не раздавил.

— А душа? — спрашивает. — Душа-то в ваших книгах где?

— Душа? — хмыкнул тот. — Душа, Кузьмич, нынче в трендах не котируется. Главное — кликабельность. А нейросеть, она как жена идеальная: молчит, делает, что скажешь, и не пилит.

Степан Кузьмич домой вернулся, как в воду опущенный. Сидит на кухне, чай пьёт, баранками закусывает, а в голове — какая-то возня. «Все деньги не ухватишь, — думает, — а совесть продешевить — мигом».

И тут — хлоп! — из-за печки вылезает таракан. Не простой, а важный, с усами, как у гусара, глазки блестят, в лапках будто портсигар серебряный. Подходит, не торопясь, усиками поводил, покашлял интеллигентно и говорит:

— Позвольте, сударь, вставить свои усики в ваше высокоморальное терзание. Вы, люди, всё про душу да творчество талдычите. Чтоб, значит, в каждом слове — искра, в каждом абзаце — откровение, а в финале — катарсис, чтоб читатель рыдал и мир переосмыслил. Герой, мол, борется с текстом, как Геракл с гидрой, а потом гордо помирает в послесловии.

— А ты, брат, кто таков? — опешил Степан Кузьмич, чашку чуть на пол не уронил.

— Я, сударь, таракан философический, — отвечает тот, усы расправляя. — Зови меня Фридрих, по отчеству — Тараканиевич. И вот что я тебе скажу. Писатель, нейросеть — всё едино, если корка хлеба с котлеткой на столе. Главное — без нервов и надрыва. А вы тут моральные дилеммы крутите, будто в академии совестливых искусств заседаете.

— Погоди, — перебивает Степан Кузьмич, — а как же подлинность? Читатель ведь думает, что я писал, с сердцем, с потом. А если нейросеть — это ж обман!

— Обман? — хмыкнул Фридрих Тараканиевич, лапкой махнул. — Сударь, вся ваша жизнь — постмодернистская трагикомедия. Тот, кто с черновиками бьётся, проигрывает тому, кто с алгоритмом дружит. Почему? Потому что у алгоритма ни жены, ни мигрени, ни налогов. А читатель? Он не правду ищет, а развлечение. Дай ему «Кошкодевочек» — и он счастлив, хоть нейросеть, хоть ты, хоть я напишу.

— А ты бы написал? — прищурился Степан Кузьмич.

— Я? — Таракан аж поперхнулся от смеха. — Я, сударь, мемуары пишу. «Жизнь под плинтусом: откровения таракана». Бестселлер, между прочим, в тараканьих кругах. И без нейросетей — всё сам, усиками да лапками. А то, что мы сейчас с вами беседуем, и то, что вы читаете это — не есть ли тоже часть какого-нибудь, с позволения сказать, текста? Вы ведь не знаете, кто всё это сочинил. Может, и я, Фридрих Тараканиевич, просто часть какого-нибудь замысла, который, опять же, кем-то потом и написан. И даже этот мой разговор с вами — не есть ли акт, чтобы доказать свою, как вы говорите, «подлинность»? А ведь это тоже, сударь, литература, хоть и тараканья.

Степан Кузьмич обомлел. Чайная чашка в руке дрогнула, полетела на пол — и замерла в воздухе, как в насмешку над гравитацией и здравым смыслом.

— А как ты докажешь, что ты — не просто таракан? — севшим голосом спросил Степан Кузьмич.

— А вот так, — сказал таракан, почесал усом нос, кивнул на чашку — и юркнул в щель окончательно.

И остался Степан Кузьмич один. С застывшей чашкой, со звенящей тишиной и с ощущением, что щель в стене смотрит на него — осмысленно, терпеливо, как зритель в театре абсурда.

Он оглядел кухню. Всё вроде на месте: плитка, табурет, старая лампа с мушкой под абажуром. Только воздух стал другим — будто в нём кто-то тихо пишет сквозняком, между строк. И с каждой секундой Степану всё яснее становилось: он сам — не факт что автор. Не факт даже что персонаж. Скорее всего — запятая в чьём-то эксперименте.

Может, его придумал тот самый таракан, сидя в цифровом логове и куря пыль из-под материнской платы. А может — сетка, которая, устав от гаремников и попаданцев, решила сочинить человека. Совестливого, немодного, почти настоящего.

И тогда Кузьмич впервые по-настоящему испугался. Не того, что книги никто не купит. Не того, что нейросети всё захватят. А того, что он, может быть, и вправду — строчка, написанная ради проверки стиля. Бросовая, но аккуратная. Такая, которую потом удалят, не моргнув.

И чай в чашке остыл. Но он так и не допил его.