Зов Гаэтана

Тишина. Не та, что бывает в пустом зале, а глухая, тяжёлая тишина после спектакля — когда аплодисменты уже стихли, а ты всё ещё стоишь между сценой и жизнью, не зная, как переступить эту черту.

Валерий Николаевич Бравин сидел перед зеркалом. В руках — ватный диск, пропитанный тёплой водой. Медленно, почти ритуально, он стирал с лица грим: тёмные тени на скулах, ложную седину в бороде, резкие штрихи его нового персонажа. Каждый след был не просто краской, а частью образа, который он на себе носил несколько часов. Теперь оставалось только вернуться в себя. Если, конечно, это вообще возможно.

На столе лежали кисти, баночки, термос с чаем, раскрытая тетрадь. Страница, заложенная уголком. На ней — карандашный набросок. Молодая женщина. Глаза чуть прищурены, губы сжаты, как будто она не просто смотрит, а взвешивает. Он не знал её имени. Не знал, кто она. Но знал, что она приходит. Каждый раз. Без опозданий. Без шуршания программки. Просто сидит. Смотрит. И исчезает.

— Валерий Николаевич, вы ещё здесь?

Дверь приоткрылась. На пороге — Стелла Жермонская. Молодая, в лёгком пальто, в руках — папка с бумагами. Улыбка — вежливая, но не фальшивая.

— Заходи, Стелла. Я уже почти человек.

Она вошла, аккуратно закрыла дверь. Присела на край соседнего стула, не снимая пальто.

— Я не задержусь. У меня репетиция со студентами Щуки через полчаса.

— Петров, наверное, уже на месте? — спросил он, не глядя на неё, стирая последний след грима с подбородка.

— Да. Он проверяет вокал у молодёжи.

Бравин кивнул. Легко, почти незаметно. Но в этом кивке — целая история: «Петров. Георгий Вячеславович. Старше его на пять лет, но до сих пор держится как король сцены. И конкурент. Тот же репертуар. Те же роли. Тот же голос — чистый, блестящий, «внешний». Их часто ставят друг против друга. Кто лучше? Кто глубже? Кто первый среди баритонов Московского театра оперетты, или, как его обычно называли поклонники - МТО?»

— Ну что, — сказал он, наконец откладывая вату, — рассказывай, зачем пришла

— У меня к Вам просьба. Как раз по поводу того курса, который три года назад Крымов и Петров набрали в Щукинском. Вы же помните, зачем они это сделали?

— Помню. Геройская попытка вырастить себе смену.

— У нас завтра премьера. Их первый спектакль — «Принцесса цирка». Я выступаю как режиссёр-постановщик, и для меня это очень важно. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы были среди зрителей, чтобы Вы пришли….

Он усмехнулся.

— Меня? На дебют юных талантов?

— Я прошу Вас прийти не как народного артиста, а как… как того, кто помнит, как сложно начинать играть... Кто знает, что это не просто «пою и ухожу». Что за каждой репликой стоит выбор. За каждым жестом — страх.

Он впервые за вечер посмотрел на неё пристально.

— Ты ведь не просто так просишь. Ты хочешь, чтобы я сказал им что-то после спектакля?

— Если захотите. Вы — один из немногих, кто умеет говорить так, чтобы не обидеть, но, при этом так, чтобы запомнили. И… Вы ведь тоже начинали с «Мистера Икс».

Он замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Дипломный спектакль. Уральская консерватория. А ведь, когда я туда поступал, я ещё не знал ни нот, ни техники. Были только голос, рост, растоптанные ботинки 46 размера и желтая рубаха-гавайка, которую мне дали за победу на конкурсе народной песни.

— И что, рубаха помогала?

— На свиданиях — да. В театре — нет. Но она была как знамя. Мол, я не из тех, кто просто пришёл. Я прошёл. Конкурс среди баритонов 13 человек на место.

Стелла улыбнулась. Потом серьёзно добавила:

— Они похожи на Вас. У них нет ни Вашего опыта, ни таких голосов, как у Вас и Петрова. Но у них есть честность. Они не играют на эффект. Они боятся. И это — хорошо.

«Да», — подумал Бравин — «Она права. Это хорошо, что они пока еще боятся. Потому что страх — это знак того, что они ещё не превратились в машину для представлений. Они не знают, как «правильно» делать сцены — значит, они делают их по-настоящему».

Он посмотрел в зеркало. На своё отражение. На седину на висках. На глаза, в которых уже не было того огня, что был в двадцать пять. Но был опыт, тяжкий груз прожитого.

— «Принцесса цирка» … — прошептал он. — Лёгкая, светлая, но… обманчивая. Как и всё в оперетте. Кажется, что всё просто. А на самом деле нужно обрести баланс. Юмор и боль. Маска и лицо. Как канатоходец на канате…

— Вот об этом я и хочу, чтобы Вы им сказали. Если захотите.

Он помолчал. Потом закрыл тетрадь. Аккуратно, так, чтобы не было видно, что там было нарисовано.

— Я приду, — сказал он. — Не ради Вас. И уж тем более, не ради Петрова. А ради того, кем был я когда-то. Когда ещё не знал, что успех — это не аплодисменты. А когда ты смотришь в зал и видишь, что есть кто-то, кого я тронул, сумел что-то донести….

Стелла встала.

— Спасибо.

— Только не ждите монолога. Я не люблю учить. Я люблю… напоминать.

Она кивнула, уже у двери.

— Я знаю. Поэтому и просила Вас, а не его.

Он не спросил, кто «он». И так знал. Тем более, что он и так там будет.

Дверь закрылась. Он остался один. Взял тетрадь. Открыл. Посмотрел на рисунок. На девушку. На её взгляд — тот самый, в котором нет восторга, нет обожания, нет поклонения. Есть… интерес. Вопрос.

Он достал карандаш. Под рисунком написал:

«Ты прийдёшь на премьеру?»

Потом зачеркнул «прийдёшь» — старая орфографическая ошибка, с которой он так и не распрощался. Написал: «Придёшь?»

Смешно. Народный артист, который боится подойти к зрителю. Который годами рисует её, но не может передать записку. Который каждый вечер говорит перед тысячами, но не может сказать одному человеку два слова: «добрый вечер».

Он закрыл тетрадь. Сунул её в ящик. Ключ повернул. Никто не должен её увидеть. Это не слабость. Это — святое. Его тайная связь с тем, ради кого он ещё выходит на сцену.

Он встал. Посмотрел в зеркало. Уже не актёр. Почти человек.

— Ну что, Валера, — сказал он себе. — Пойдём посмотрим, как начинают другие.

И вышел. Запер дверь. Оставил за собой тишину. И одну-единственную мысль, висящую в воздухе, как незвучная нота: «а вдруг она тоже придет на премьеру?»