Зов Ктулху

Некоторые тайны лучше не узнавать никогда. Ибо знание это настолько отвратительно, что его миазмы отравят ваше существование, наполнят его бесконечным, неизбывным ужасом. Вы погрузитесь в пучину безумия и отчаяния, откуда нет возврата.

Глубоко в океане, под толщей холодных вод, лежит гигантский, невообразимый город. Странные здания, возведенные из черно-зеленого камня, покоятся на дне, их очертания размыты и словно ускользают от глаза. Эта геометрия не имеет ничего общего с евклидовой, она рождает уродливые, противоестественные формы, от созерцания которых мутится рассудок. Живые камни плачут прозрачной слизью, и плывет над пустынными улицами: «Ктулху фхтагн… Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн…»

Эхо этого зова тревожит умы людей, заставляет метаться во сне от предчувствия грядущего ужаса. Лишь некоторые отваживаются шагнуть в бездну, влекомые далеким, едва слышным пением. И тогда над гниющими, зловонными болотами Луизианы слышится: «Ктулху фхтагн… Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн…». Раздаются крики жертв, безумные вопли жрецов омерзительного культа, и льется кровь на алтарь спящего бога.

А бесплотный голос все звучит и звучит, пробуждая к жизни новых безумцев, готовых поклоняться чудовищу, древнему и непостижимому, как сама вселенная.

«Ктулху фхтагн… Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн…»

***

— А? Что? — Джош сел в постели, сжимая руками виски. Во рту было сухо и гадко, как в загаженном мышами чулане, промокшая от пота несвежая майка прилипла к телу.

— Ктулху фхтагн… Ктулху Р’льех… — скользящий по краю сознания тихий шепот не умолкал. В комнате пахло морем, озоном и черными гниющими водорослями.

— Господи. Твою мать. Опять. Ну третью же ночь подряд!

— Ктулху фхтагн…

— Да заткнись ты уже, падла такая!!

Голос оторопело замолк. Джош встал, на нетвердых ногах доковылял до холодильника и вытащил банку пива. На ледяном металле мгновенно набухли капли конденсата, и Джон прижал жестянку ко лбу.

— Ох. Хорошо-то как, — расслабленно выдохнул он и дернул за крючок. Пиво зашипело и вспенилось, распространяя над собой облако колкой морозной взвеси. Закрыв глаза, Джош сделал первый глоток. — Хорошо-о-о-о…

— Ктулху… — взбодрился бесплотный голос, видимо, восприняв удовлетворенный вздох как приглашение к продолжению беседы.

— Ты опять?!

— …фхтагн… — все же договорили на том конце несуществующего провода.

— Да отвали ты уже наконец! В шесть утра на смену пилить, козья ты задница!

В голове озадаченно помолчали.

— Чего орешь? — спросил наконец незримый собеседник. Голос у него был гулкий и сиплый, с отчетливым шотландским акцентом.

— Чего я ору?! Серьезно?! — Джош, подавившись пивом, заплевал многострадальную майку, поморщился и снял ее к чертовой матери. — Ты спрашиваешь, чего я ору?! Третью ночь подряд несешь какую-то хрень и удивляешься, что я не аплодирую стоя?!

— Это не хрень. Это песня, — обиженно объяснил голос.

— Знаешь что? Шел бы ты в задницу с таким хит-парадом. В гробу я видал такие задорные песни. И певцов, кстати, тоже, — обозначил свои музыкальные предпочтения Джош.

— Зря. Хорошая песня, — совсем расстроился голос. — Знаешь, сколько ей лет?

— Сколько? — неожиданно заинтересовался Джош.

— Ну… Погоди-ка… Так… Первая мировая, Крестовый поход, саксы в Британии, парни с пирамидами, эти, как их, загорелые такие… — голос замолчал, что-то подсчитывая в уме. — Тысяч пятнадцать, не меньше, — удовлетворенно объявил он.

— А, фольклор… — с уважением протянул Джош, допивая пиво. — Фольклор — это хорошо. Это культура.

— Ктулху фхтагн! — воспрял голос.

— Цыц! — Джош коротко размахнулся, и пустая банка, прочертив в воздухе пологую дугу, звякнула о кромку мусорного ведра. — О! Трехочковый! Ладно. Черт с ним, с фольклором. Ты мне лучше вот что скажи. Вот ты культурный вроде бы человек. Образованный. Историю знаешь. Ну кто ж тебя, суку культурную, в три часа ночи петь-то научил, а?

— Ктулху велик! Ктулху зовет темные души примкнуть к культу древних богов!

— Ктулху идет нахрен, — прервал экстатический речитатив Джош, распечатывая следующую банку. — Ты-то за каким дьяволом каждую ночь орешь?

— Потому что я Ктулху, — судя по голосу, незримый собеседник обиделся. — Ты не мог бы не выражаться?

— Не мог бы. Четыре часа до начала смены, мать твою. А у меня в мозгах как совы насрали. И перегаром наутро переть будет, как от пивного завода, на проходной сто процентов докопаются. А все из-за тебя, певуна долбанного. В Америке шесть миллионов безработных, пой — не хочу. Так какого же хера ты ко мне привязался?

— Но я не могу петь для каждого встречного, — охотно пояснил голос. — Меня слышат только избранные!

— Ага, — понятливо покивал Джош. – Значит, аудитории нет.

— Ну, в общем, да, — взгрустнул голос.

— Бывает, — сочувственно протянул Джош в темноту и уселся на край стола. Разговор, судя по всему, предстоял долгий. — Культура сейчас никому не нужна. Вот и Фрэнк наш тоже — пятый год в газету стихи свои шлет. Так не печатают же, суки очкастые! Неформат, говорят. Не зайдет целевой аудитории. А Фрэнки — натура творческая, чувствительная. После каждого отказа надирается в хлам и нам стишата свои вслух читает. Вот объясни мне, откуда такая несправедливость? Отказывают одни – а страдают другие! Если эта гребаная редакция еще раз Фрэнки отлуп даст, ей-богу — я их редактора после работы подстерегу. Ну сил же нет никаких эту тягомотину слушать! — он погрозил пустой комнате банкой, облив руку пивом. Бесплотный голос одобрительно вздохнул.

— Это да… Я вот жреца на той неделе нашел — перспективный мужик, с инициативой. А позавчера его в дурку забрали. Шизофрения, говорят. Укольчики проколем - и никаких голосов в голове. Что я инфекция мочеполовых путей, чтобы меня укольчиками лечить?!

Видимо, это обстоятельство сильно задевало невидимку. Джош напряг память. Да, позавчера пели как-то натужно, без души.

— И не говори, — шумно вздохнув, согласился он. – Понабирают врачей… Шизофреника от жреца отличить не могут. Но ты это, того. Не переживай. Наладится все, устаканится. Найдешь себе нового жреца, еще лучше прежнего. А может, и двух!

— Ага, найдешь тут… Зов слышат только избранные.

— Совсем с кадрами напряг?

— Не то слово. Вот лет триста назад — отбою от культистов не было. Конкурс — три человека на место, некоторые даже жертв с собой приводили. А сейчас… Хрен дозовешься же. А если и придет кто-нибудь — так смотреть же противно! Ни ума, ни навыков. Только девок по кустам тискают и самогон кукурузный жрут, ханыги долбаные.

Джош сочувственно покивал головой.

— Да, квалифицированных кадров сейчас дефицит. Но ты тоже хорош. Зачем алкашей набираешь?

— А кого набирать? Кого?! Других-то нет! Сам попробуй человека уговорить всю ночь на болоте скакать. Духота, комары, грязно, кровь с одежды не отстираешь.

— Может, спецовки им выдавать? — внес в причитания конструктив Джош.

— Ну… Вариант, — оживился голос. — Хорошая идея! У тебя есть организаторская жилка, мужик. Иди к нам! Работа на природе, в коллективе, график — ночь через две, выбор жертв свободный. Вот соседи твои, скажем… Ты с соседями часом не ссорился? Или начальник. Бывшая…

— А платишь сколько? — прищурился в темноту меркантильный Джош.

Темнота стыдливо притихла.

— Ага… Ясно. Нет, спасибо. Вынужден отклонить ваше щедрое предложение. И не надо так на меня сопеть. Бесплатно по болотам гнуса кормить я даже ради фольклора не готов. Без обид, чувак.

— Ладно, проехали…

— Вот и отлично, — обрадовался Джош. — Все, вопрос решен? Больше петь не будешь?

— Почему не буду? Буду, — удивился голос.

— С хренов ли? — симметрично удивился Джош.

— Система такая. Я сплю, и мой зов слаб, его слышат избранные, — невидимка возбуждался, говорил все быстрее, сбиваясь на речитатив с возвышенными подвываниями. Видимо, сказывался тысячелетний рефлекс. — Они приходят в ночи на болота, к капищу, приносят там кровавые жертвы, питающие мой дремлющий дух, и восклицают на мертвом языке, что древнее самого человечества. Зов избранных, постигших всю глубину запретных знаний, пробуждает меня ото сна, и тогда я наполняю ночи дремлющих безмолвным пением…

— Замкнутый цикл, — резюмировал Джош. — Ты поешь во сне, они поют, ты просыпаешься и поешь громче. Просто, блин, конкурс талантов. А если они не будут вопить — ты тоже заткнешься?

— Ну, можно лет двадцать и подремать… — нерешительно протянул голос. — Все равно пользы от этих долбоклюев ноль целых, ноль десятых. Халтурщики рукожопые.

— Отлично. А где, говоришь, капище?

— Там, на болотах. На северо-западе.

Джош распахнул окно трейлера. Пахнуло предутренней свежестью и терпким запахом скошенной травы. «Фхтаа-а-а-а-а-агн!,..» — истошно заголосили фальцетом откуда-то из мангровой чащи, немилосердно фальшивя.

— Ясно, — Джош почесал коротко стриженный затылок, посмотрел на часы. — До смены еще два часа. Дорогу покажешь?

Он расчехлил старое ружье, достал из ящика стола коробки с патронами. Поколебавшись, выбрал картечь-девятку, чтоб уж наверняка. Тяжелый металл приятно холодил ладонь. Щурясь в тусклом свете ночника, Джош зарядил ружье и старательно набил патронами жесткий от времени охотничий пояс. Иногда он задумывался, но доносящийся с дуновением августовского ветра очередной пронзительный «нагл фхта-а-а-а-агн!» заставлял его ускорить движения. Через двадцать минут Джош распахнул дверь вагончика и вышел в летнюю ночь, густую и синюю, как черничный джем.

— Ктуу-у-у-улху фхта-а-а-агн, ай-я-яй! — заверещали в болотах с надрывом.

— Цыган ты понабирал, что ли? — удивленно оглянулся на темноту в трейлере Джош. Невидимка пристыженно молчал.

Занимающийся луизианский рассвет, бледный, как лицо покойника, разорвали хлопки выстрелов и вопли, перемежающиеся окриками: «Куда, мать твою! Стоять, Карузо хренов! Я вам покажу фольклор, утырки бездарные!».

На смену Джош опоздал.

***

Дремлет в темных водах океана великий город Р’льех. Безмолвие лежит на домах его и на улицах его. Рыбы скользят меж черными громадами камней, заглядывают в пустые окна, разевают беззвучно рты. Древний ужас, спустившийся со звезд, плывет в глубинах сна, и ничто не тревожит его покой. Но придет, придет время, когда кошмарные боги воспрянут и явятся миру во всем своем чудовищном величии. Не сейчас. Попозже. Потом.

Еще пять минут…