Зов океана

В этот предрождественский день в зоопарке «Жарден-де-Плант» царил особый ажиотаж. И не удивительно! Уже которую неделю в Париже – да о чем говорить! Во всей Франции! — только и говорили, что о русалках. Об этих двух удивительных существах, коих совершенно случайно изловили у берегов Африки и в бочках на корабле доставили сюда, в «Жарден-де-Плант», дабы каждый желающий мог вживую полюбоваться ими.

Русалочья тема полностью захлестнула Париж пред Рождеством. Все открытки были украшены изображениями этих волшебных созданий, а елочные игрушки, пряники и даже целые торты — выполнены в форме хвостатых дев! А одежда! Дамы — богатые и не очень – выстраивались в очереди к портнихам, дабы те расшили их наряды блестками наподобие чешуи! А бальные залы, дворцы, площади, ярмарки, витрины лавок и магазинов! И даже самые что ни на есть простые дома! Теперь их судорожно перенаряжали, украшая морскими звездами и кораллами из папье-маше, а также водорослями из разноцветной бумаги! Повсюду развешивали разноцветных сверкающих рыб, переливающиеся перламутром жемчуга и затейливые искусственные морские цветы, что совершенно не имели ни капельки сходства с теми, что и впрямь произрастали на морском дне. Да какая в принципе разница! Главное — как прекрасен был Париж в эти дни! Эх! Если бы только русалки знали о своей популярности! Насколько счастливы и горды бы они были! Хотя — они и так должны были гордиться собой! Оказаться в Париже — можно сказать в самом центре цивилизованного мира — да к тому же предстать пред взором лучших его людей! Даже Его Величество почтил своим присутствием «Жарден-де-Плант» дабы взглянуть на этих чудных созданий! Вот же — свезло так свезло!

Русалки, правда, оказались далеко не так хороши, как их обыкновенно описывали в сказаниях и легендах. Уж больно странна была их бледно-зеленая кожа, длинные рыбьи хвосты и, особенно, острые зубы. А как они ели! Бррр! Вгрызались словно дикие звери зубами в рыбу — не важно живую иль мертвую, или порой, даже заглатывали целиком мелких мальков. Вот же неразумные существа, ничем не лучше обыкновенных мартышек! Правда, пели они и правда красиво. Их голоса охватывали никак не менее трех октав, а мелодии — столь странные и в то же время столь завораживающие — не оставляли никого равнодушным. Вот и сегодня — одна из русалок все пела и пела свою дивную песнь — столь возвышенную и столь печальную, что у посетителей зоопарка аж слезы на глаза наворачивались. Хвостатая дева нежно прижимала к груди голову своей спящей подруги, у коей был до неприличия круглый живот — явно беременная! Весь Париж, да что говорить — вся Франция и весь цивилизованный мир! — с нетерпением ожидали появления на свет русалочьего малыша, все споря о том, какого же он будет пола. При этом не забывая подкармливать русалок чем-нибудь вкусненьким. Пряником или конфетой. А порой даже и целым яблоком — невиданная роскошь в Париже зимой. Все же его жители были очень и очень добры…

Оллрики умирала. И умирала уже давно. С тех самых пор, как эти уродливые двуногие твари выволокли ее из вод океана и жестоко над ней надругались. До смерти перепуганная Ннилу, что была связана грубой тяжелой сетью, тогда никак не смогла помочь ей. Жуткие крики Оллрики, веселый гомон насильников болью отдавались в ее ушах, терзали ее нежный слух, непривычный к столь резким и громким звукам. Но хуже всего было другое — Ннилу чувствовала все то, что переживала в тот момент ее дорогая Оллрики. Грубые прикосновения, страх, отвращение, то, как разрывали изнутри ее дорогую сестру. И не только Ннилу знала об этом. Весь их русалочий род, чье сознание и чувства испокон веком были связаны воедино, был свидетелем боли и унижения Оллрики. Но они ничего, совершенно ничего не могли с этим поделать. Совершенно никак не могли ей помочь.

А после их — Ннилу и от боли потерявшую сознание Оллрики — заперли в ловушках с водой. «Бочки» — это слово Ннилу узнает намного-намного позже. Как и другие слова: «корабль», «Париж», «зоопарк»… И — «люди». Именно так называли себя те уродливые двуногие твари. Но тогда Ннилу не могла этого знать. Свернувшись клубком в тесной ловушке с застоялой водой, она мечтала лишь об одном: вновь очутиться на дне океана. Как можно дальше от всех этих безжалостных мерзких созданий. И – чтобы ВСЕ ЭТО обернулось лишь дурным сном. Затянувшимся ночным кошмаром, что навсегда сотрется из памяти с приходом нового дня. Но каждый раз, Ннилу вновь и вновь просыпалась в тесной и темной бочке с затхлой водой. И порой ей казалось, что вся ее прошлая жизнь, столь радостная и счастливая, была не более чем сном…

Оллрики забирали снова и снова. А после, наигравшись, зашвыривали обратно в бочку с затхлой водой. И каждый раз Ннилу явно чуяла запах крови и чего-то ещё. Чего-то, о чем лучше было не думать. Их бочки стояли вплотную, и, когда двуногие монстры наконец уходили, Ннилу высовывалась из воды, и долго-долго гладила свою любимую Оллрики, целовала ее безвольные руки. Все тянулась к разуму своей несчастной сестры, пытаясь хоть немного утешить. Пыталась — и не могла…

Ннилу пробыла в бочке столь долго, что начала забывать, насколько синим может быть небо, сколь ярким бывает солнце, как ласков может быть морской ветерок. Лишь песнь океана всегда неизменно была с нею. И глас ее племени, что никогда не утихал в ее голове. Но, в какой-то момент, она лишилась и этого...

Когда двуногие монстры, наконец, пришли за ними обеими, Ннилу до последнего пыталась укрыться в своей тесной бочке, которую невольно уже начала считать своим домом. А Оллрики… От ее любимой, вечно веселой Оллрики осталось лишь изломанное безвольное тело. Глаза ее были пусты, словно у мертвой рыбы, а истрескавшиеся в кровь губы все что-то беззвучно шептали. Но хуже всего был ее разум. Ннилу вновь и вновь прикасалась к нему и — не находила ничего кроме бессвязных обрывков воспоминаний. Вот, они взявшись за руки, танцуют в закатных лучах. Вот — весело несутся наперегонки, распугивая стайки серебряных рыб. Вот, вплетают друг другу в волосы разноцветные раковины, сияющие перламутром жемчужины и морские цветы…

Когда бочка вдруг опрокинулась, Ннилу показалось, что она вновь оказалась на воле. Столь огромным и ярким был мир вокруг после стольких дней проведенных в тесноте и кромешной тьме . А вода! Какой же чистой и вкусной она показалась после той мерзкой тухлятины! Не помня себя от радости Ннилу заметалась по водоему, наслаждаясь мнимой свободой. И — далеко не сразу осознала, как же он мал! Что из него никак нельзя выбраться! И — лишь тогда увидала ту безмерную, колышущуюся массу людей, что сгрудились вокруг, галдя словно стая голодных чаек и тыча в них пальцами.

Как же много было вокруг этих уродливых бесхвостых монстров! Большие и маленькие, толстые и худые, все они как один были замотаны с головой в какие-то цветастые водоросли. Ннилу вновь заметалась не в силах вынести жадные липкие взоры этих двуногих чудовищ. Все пыталась и все никак и не могла отыскать никакого укрытия. Даже треклятая бочка и та куда-то пропала…

— Оллрики! Оллрики! Что же нам делать, Оллрики? Как же нам отсюда спастись?! Ты… Ты слышишь меня?! Оллрики?! — вновь и вновь спрашивала она сестру, что безвольно пялилась пустыми глазами в серое небо. Но, так и не дождалась ответа…

Лишь сейчас, при свете дня, Ннилу смогла увидать, что именно сотворили с ее бедной сестрой. От некогда пышных волос цвета закатного неба почти ничего не осталось. Все ее прекрасные острые зубы были безжалостно выбиты. Серебристый хвост неестественно согнут и — видимо сломан. Но самым ужасным было не это. А огромный разбухший живот, словно Оллрики была на сносях. Но разве такое возможно за столь короткое время?! И потом — разве прежде ее сестра была настолько горячей?

— Оллрики! Оллрики! Не умирай! Пожалуйста, не умирай! Не оставляй меня здесь одну! — все пыталась пробиться в разум сестры Ннилу. Тщетно. И тогда — она закричала. Не мысленно — а через рот. Надеясь хоть так пробудить из забвения свою дорогую сестру. Свою любимую Оллрики.

— Ннилу…, — наконец еле слышно отозвалось в голове, — прости меня… Ннилу… Это я… Я во всем виновата… Это я уговорила тебя подняться наверх… Это я…

— Оллрики! Только не умирай, Оллрики! — Ннилу крепко-крепко прижала ее к себе, уткнулась лицом в ее яркие волосы, точнее в то, что от них осталось, — не бросай меня здесь одну! Мне так страшно! Так страшно!

— Прости…

Это было последнее, что сказала ей Оллрики. Ннилу то вновь и вновь пыталась ее разбудить, то — металась по водоему, моля двуногих тварей освободить их, возвратить обратно домой, в океан. Но те лишь насмешливо рокотали в ответ и, явно в издевку, то и дело кидали в них какие-то странные камни. Отчаявшись, Ннилу пыталась докричаться до своих родичей — но те были слишком уж далеко и не могли услыхать ее зов. Да и она сама более не слышала глас Океана…

Ннилу так и не поняла, когда именно Оллрики умерла. Она ещё долго перебирала пальцами пряди ее поредевших волос цвета закатного неба, гладила ледяной лоб, целовала закрытые веки. И — никак не могла поверить в то, что ее прекрасной сестры, ее веселой и нежной Оллрики более нет. Становилось все холоднее и холоднее, а с неба начало сыпаться что-то белое, холодное, но при этом пушистое — прямо как перья птиц. Это что-то укутывало их с Оллрики словно морская пена, заботливо укрывая от глаз треклятых двуногих существ. Ннилу устало прикрыла глаза, мечтая лишь об одном, уснуть и более уже не проснуться. Ещё никогда прежде она не чувствовала себя столь несчастной и столь одинокой. Ещё никогда прежде ее душу не терзала столь сильная боль. И тут, когда она было совсем сдалась, ее вновь настиг он, Зов Океана.

Утешительный шелест волн, сладковато-солоноватый запах морской воды, резкие крики чаек… А затем… Затем до нее донесся и глас ее племени.

«Будь сильной, дитя мое…»

«Не бойся, ты не одна, мы с тобой…»

«Сестра, борись, не сдавайся…»

«Верь нам! Ты обязательно, обязательно вернёшься домой…»

Слеза сбежала по щеке Ннилу, растапливая снежинки, налипшие на лицо. Она встрепенулась, вырываясь из снежного забыться.

— Я не умру… Не умру! Я буду бороться! Обещаю, Оллрики, я ещё отомщу за тебя… И я обязательно… Обязательно смогу возвратиться домой!

А Париж… Париж пылал Рождественскими огнями. Весело сверкали на гирляндах и елках разноцветные рыбки, морские звезды и пышногрудые русалки. Подобно чешуе переливались бальные платья дам. Из рук в руки передавались открытки с хвостатыми девами — розовенькими и хорошенькими как херувимы. А из граммофонов доносилось протяжное русалочье пение. И никому, ни единой душе не было дела до одинокой русалки, что прижимала к груди изувеченное тело сестры и мечтала лишь об одном — возвратиться домой. В океан…