Зов предназначения

Андрей пришёл на работу с ощущением, будто мир немного перекосился.
Голова гудела — последствия того дурацкого вируса, которым он переболел на прошлой неделе. Врачи сказали: «Обычная слабость». Но слабость была странной — словно он смотрел на реальность через тонкое стекло.

Офис жил своей привычной жизнью. Клавиатуры стучали, кофемашина шипела, кто-то смеялся слишком громко и не к месту. Всё как всегда.
И именно это пугало больше всего.

Около одиннадцати он почувствовал запах.
Сладковатый, тягучий — как карамель, оставленная на солнце. Но при этом противный, липкий, вызывающий тошноту.

Андрей поморщился и поднял голову.

— Ребят, — сказал он вслух, — а вам не кажется, что здесь чем-то странно пахнет?

Марина, сидевшая напротив, оторвалась от монитора и улыбнулась. Слишком ровно.

— Конечно, — сказала она. — Это специальный запах. Его чувствуют только люди. Чтобы их выявлять.

Андрей усмехнулся, но внутри всё сжалось.

— Зачем выявлять? — спросил он. — Мы что, не люди, что ли?

Марина посмотрела на него внимательно. Потом улыбнулась шире.
Улыбка была идеальной. Вызывая ощущения зловещей долины.

— Так ты ещё сопротивляешься, — произнесла она почти ласково. — Твоё сознание не смогли полностью подавить. А я думала, что уже всех таких поймали.

Он медленно встал.
Сердце билось где-то в горле. Инстинкты кричали: опасность, но разум цеплялся за привычное — офис, работа, знакомые лица. Так не бывает. Так просто не бывает.

Андрей начал оглядываться.
Он ловил взгляды коллег — искреннюю улыбку, усталое лицо, смех у кофемашины. Его друг. Его коллега. Егор.

Тот, как всегда, шёл к кофе и по дороге остановился.

— Ну что, — сказал он, — опять наш начальник козёл, да? Я утром на пять минут опоздал, а он уже у входа стоял. У него что, работы нет?

Голос — родной. Интонации — те же.

Но что-то было не так.

— Егор… — Андрей шагнул к нему. — Тебе не кажется странным всё это? Люди в офисе.

— И тебе привет, — фыркнул тот. — Да они всегда странные. Нас не понимают, зато умничают.

Андрей сглотнул.

— Марина только что сказала… — он понизил голос. — Про запах. Что его только люди чувствуют.

Егор пожал плечами.

— Ну мало ли, маркетинг какой-нибудь.

И тут Андрей вспомнил.
Пароль.

Их глупую шутку, которую придумали пол года назад. Одно слово. Одна фраза.
«Если нас клонируют — и не смогут скопировать в сознание клона», — смеялся тогда Егор.

Андрей посмотрел ему прямо в глаза.

— Зонт…

Егор моргнул.
Улыбка осталась, но на долю секунды в ней появилось что-то пустое.

— Какой зонт? — спросил он. — Я разве брал твой зонт?

Мир словно щёлкнул.

Андрей понял.
Перед ним стоял не его друг. И, возможно, вообще не человек.

Он замер. На лбу выступил пот. Он огляделся — вокруг были люди, десятки людей. И ни одного человека. Я наверное схожу с сума подумал он про себя, еще не отошел от болезни. Развернулся и пошёл.

— Стой, — сказал Егор за спиной. — Подожди, я понял.

Андрей радостно развернулся к другу.
Но увидел на лице «Егора» грусть. Настоящая на вид, но неглубокая — как сожаление о сломанной игрушке.

— Я понял, — сказал он. — Так ты всё ещё сопротивляешься. Жаль.
Он наклонил голову слегка в бок как всегда делал Егор — очень жаль что такая часть моей новой жизни выпадает, я так хотел в первый раз поговорить со своим лучшим другом.

Андрей не ответил.
Он развернулся и побежал.

Мимо лифта — туда нельзя.
Прямиком на лестницу.

Сзади не было крика. Не было погони.
Только шаги. Спокойные. Уверенные.

Запах стал сильнее. Сладкий. Тошнотворный.

На бегу он столкнулся ещё с несколькими «людьми», поймав их недоумённые, скользящие взгляды. Никто не кричал. Никто не пытался его остановить. Это было страшнее всего.

Лестницу разрешалось использовать только при чрезвычайных ситуациях. Дверь не поддавалась.
Андрей стиснул зубы и толкнул её изо всех сил.

Она распахнулась.

Он резко выскочил и едва успел затормозить — перед самым бетонным тупиком лестничного пролёта. Стена возникла слишком близко, будто пространство сжалось. Секундная пауза — вдох, выдох — и он ринулся вниз по ступенькам.

Он был слаб. Напуган. Дезориентирован.
Но ноги не слушали голову — они просто несли его.

Он бежал, перескакивая через ступени, иногда оглядываясь назад, проверяя, не гонится ли за ним кто-нибудь. Там было пусто. Слишком пусто.

И в следующий миг, когда он снова обернулся, нога соскользнула.

Равновесие исчезло.

Время почти остановилось.
Ноги остались там, где были, а тело понесло вперёд. Всё вокруг поплыло, будто в замедленной плёнке: перила, серые ступени, полосы света. Он отчаянно попытался зацепиться, вернуть контроль, но уже понимал — поздно.

Картинка перед глазами начала резко мелькать, сменяясь то потолком, то ступеньками. Мир переворачивался, ломался, терял форму.

И так же внезапно, как началось падение, всё оборвалось.

Глухой удар.
Голова встретилась со стеной.

Всё поплыло. Звуки стали далёкими, словно через воду. Мысли рассыпались, не успевая сложиться во что-то цельное. Последним ощущением было странное тепло — не боль, а усталость. Глубокая, окончательная.

Потом стало темно.

Очнулся я от того, что кто-то тыкал меня кроссовком в бок.
Не больно — раздражающе, как проверяют, жив ли.

Я открыл глаза и, прищурившись, поднял взгляд. Надо мной стоял Егор. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он что-то говорил, но слова сначала не складывались — доходили обрывками, будто через толстый слой ваты.

— …решил посмотреть, как далеко убежишь от полиции, — наконец разобрал я. — А ты даже из здания не смог выйти.

Он отвёл взгляд и задумчиво ухмыльнулся.

Именно это было самым странным.
Не страх, не злость — безразличие. Такое, каким смотрят на случайного прохожего, а не на человека, с которым делил обеды, жаловался на жизнь и смеялся над глупыми шутками.

Я резко смахнул его ногу, которую он, оказывается, всё это время держал на мне, и кое-как поднялся. Мир качнулся, но я устоял.

Егор посмотрел на меня сверху вниз.

— Знаешь, — сказал он спокойно, — я не собираюсь рисковать телом и ловить тебя.
Он чуть наклонил голову.
— Так что беги. Кыш-кыш. Он пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя надоедливое животное.

Я не ответил. Подозрительно, не сводя с него взгляда, я побрёл вниз по лестнице, раскачиваясь, как маятник. Это не удивляло — голова гудела так, будто внутри работал старый трансформатор.

Пролет.
Ещё один.

Когда я понял, что «Егор» за мной не идёт, напряжение вдруг схлынуло — и тело сдало. Меня резко вывернуло. Завтрак, перемешанный с горьким офисным кофе, остался на бетонных ступенях.

Сотрясение. Другого объяснения не было.

Сил идти дальше не осталось. Я сполз по стене и сел рядом, стараясь не смотреть на то, что осталось от утра. Только теперь до меня по-настоящему дошло, в какой ситуации я оказался.

Я был один.

Не просто без поддержки — один среди чужих.
Страх перед неизвестностью снова подкатил к горлу, тяжёлым комом. Я сглотнул, но легче не стало.

Нужно было думать. Что делать? Куда идти? Кому верить?

Но голова гудела, мысли путались, сбивались в плотный, липкий клубок. Чем больше я пытался их разгрести, тем сильнее накатывала паника.

Страх окончательно сковал меня.
Тело дрожало, как от холода, хотя вокруг было тепло.

И тогда, сквозь этот шум и дрожь, мне показалось, что где-то глубоко внутри — очень тихо — кто-то произнёс моё имя.

Не вслух.
Не голосом.

Как будто что-то ждало, когда я перестану бежать.

Этот голос будто встряхнул меня изнутри.
Мысли вдруг встали на места, шум в голове стал тише. Я понял простую вещь: нужно выбраться из тесноскрёба. И незаметно попасть домой.

Как ни странно, тот… не-Егор… всё же помог. Пусть и по-своему. Значит, полиции нужно избегать. И ещё — самое важное — игнорировать сладкий запах, каким бы сильным он ни был.

Перед выходом в вестибюль первого этажа я отряхнулся, вытер ладонями брюки и постарался придать себе вид нормального человека. Насколько это вообще возможно после всего случившегося.

Я выглянул за дверь.

Там кипела жизнь.
Люди разговаривали, смеялись, спешили по делам. Всё выглядело настолько обычным, что становилось жутко. Даже не скажешь, что мир уже не тот.

Я ещё раз поправил мятую рубашку и вышел. Спокойным шагом направился к выходу, стараясь не ускоряться и не озираться.
Никому не было до меня дела.

Когда я подошёл к турникету и полез в карман за пропуском, пальцы нащупали пустоту.

Сердце ухнуло вниз.

Я замер, потом судорожно начал шарить по карманам — пиджак, брюки, снова пиджак. Ничего. И тут вспомнил: бейдж остался на столе в офисе.

Страх снова сковал меня.
Возвращаться туда, где уже точно знают, что я человек… странно даже думать об этом.

Надо что-то придумать.

И тогда я увидел охранника. Знакомого.
Так выходило, что почти каждый раз, когда я забывал бейдж, была именно его смена. И я часто просил его отметить мой вход в системе по паспорту.

Я решил рискнуть. Может, они ещё не в курсе.

Я сделал пару неуверенных шагов в их сторону. Два охранника не обратили на меня никакого внимания — болтали о своём. Я подошёл ближе, уже увереннее.

— Здравствуйте, — сказал я.

Они посмотрели на меня.

— Здравствуйте, — ответили оба почти одновременно.

— Простите, я забыл свой пропуск в офисе. Можете открыть турникет?

Тот, что обычно меня выручал, прищурился.

— Смотрите, я, конечно, могу вас выпустить, — сказал он, — но внутрь потом без пропуска не пущу. Вам лучше подняться за ним. Или попросить кого-нибудь принести вниз.
Он окинул меня взглядом.
— И вообще, у вас вид какой-то потрёпанный. Всё в порядке?

— Да, всё хорошо, — быстро ответил я. — Коллега кофе пролил. Вот, поеду домой переодеться.

— Ну как знаете. Могу полицию вызвать, если нужно.

Меня накрыла паника.

— Нет, не надо, — вырвалось резко.
Я тут же взял себя в руки:
— Всё хорошо у меня. Правда.

Он кивнул, не настаивая.

— Ну так кто-то вам принесёт пропуск?

— Да… потом, когда вернусь. Просто тороплюсь, у меня совещание через час, нужно успеть.

— Ладно. Но обратно без пропуска не пропущу. Даже если срочно.

— Конечно, — кивнул я. — Как вернусь, пройду по пропуску.

Он зашёл в пульт управления охраны, нажал кнопку и крикнул:

— Проходите.

Я медленно подошёл к турникету. Так же медленно прошёл его, будто за прозрачной перегородкой меня ждала засада.

Но ничего не произошло.

Никто не схватил меня.
Никто не окликнул.

Толпа в вестибюле текла мимо, не обращая на меня внимания.

Я вышел на улицу.

С виду всё было как всегда. Машины, люди, шум города. Ничего не кричало о катастрофе, никто не бежал, не прятался. На секунду в голове мелькнула почти спасительная мысль: может, мне просто показалось? Может, коллеги разыграли меня? Глупо, жестоко — но розыгрыш.

Хотя нет.
Егор бы так не поступил.

На улице всё было слишком хорошо. Чисто, спокойно, правильно. Люди улыбались, говорили по телефону, кто-то смеялся. Эта правильность давила.

И запах никуда не делся.

Приторно-сладкая карамель.
Она висела в воздухе, липла к носу, будто разъедала его изнутри. Я пошёл к метро, стараясь держаться уверенно. Хотелось заткнуть нос — рукавом, ладонью, чем угодно. Но я понимал: это привлечёт внимание. Поэтому я просто терпел.

Шаг быстрее.
Вдох чаще. Глубже.

И от этого только хуже. Сладость становилась омерзительной, вязкой, как сироп. Меня передёрнуло. Я поймал себя на мысли, что после всего этого, наверное, ещё долго не смогу смотреть на карамель без отвращения.

Когда впереди показался вход в станцию Московского метро, я ощутил запах шаурмы, это было приятно.

О, этот приятный аромат жареного мяса, тёплый, жирный, манящий. Он был таким знакомым, таким живым, что я на мгновение даже остановился. Запах ударил в нос сильнее, почувствовал вкус на языке: сочное мясо, хруст свежих овощей, горячий лаваш.

Я подошёл к Best Шаурма 24 почти автоматически, за окошком стоял улыбчивый узбек, сделал заказ, даже не задумываясь.

И только когда встал у стойки, до меня дошло:
тошнотворный сладкий запах карамели больше не терзал моё обоняние.

Его не было.

Я вдохнул ещё раз — осторожно.
Только еда. Никакой сладости.

Сердце билось быстро, но ровнее.

Почему здесь? — подумал я.
Почему именно тут?

Я взял горячию шаурму в руки и сделал первый укус, и понял, что это самая вкусная шаурма в моей жизни, по какой-то причине я оказывается жутко проголодался. Я ел медленно, хотя руки сами торопили — будто боялись, что шаурма исчезнет, растворится, как сон. Горячий соус обжигал губы, жир стекал по пальцам, и это было… правильно. Реально. Забив рот кусками шаурмы я поднял взгляд снова на улицу и это было первое место за весь день, где мир снова пах по-настоящему.

И мне очень не хотелось отсюда уходить.

Люди проходили мимо. Обычные люди — уставшие, раздражённые, залипающие в экраны. Никто не морщился, не оглядывался, не зажимал нос. Значит, дело было не в улице. И не в городе.

Только во мне.

Я сделал ещё один укус и вдруг поймал себя на странной мысли: запах карамели как будто упирался в невидимую стену метрах в пяти от киоска. Там, дальше, мир снова был идеальным — слишком чистым, слишком ровным. А здесь… здесь он был живым.

— Я вижу ты очень голоден, может добавки? — спросил парень за прилавком, не глядя на меня.

Голос у него был обычный, но слова почему-то прозвучали с задержкой, будто сначала прошли через что-то плотное.

— Нет, — ответил я и осёкся.

Запах. Я только сейчас понял: шаурма пахла не просто мясом. В этом аромате было что-то ещё — дым костра, холодный вечер, дорога, по которой давно не ходили. Запах дома, запах полыни. Этот запах унес меня в детство в маленькую деревушку под Москвой.

Я встряхнул голову — что-то меня занесло в дебри воспоминаний о дедушке с бабушкой.

Я доел, вытер руки салфеткой и остался стоять. Просто стоять. Смотреть, как вертится мясо, как капает жир, как живёт это маленькое пятно нормальности посреди вылизанного до блеска мира.

Наверное головой ударился — сказал я вслух

И мне стало по-настоящему страшно.

Потому что я понял:

если сейчас отойду — сладкая карамель вернётся.

А если останусь… придётся признать, что это не розыгрыш. Не усталость. Не сон.

Что-то здесь знало, кто я.

И решало — пускать меня дальше или нет.

Из глубокого размышления меня вытянул голос Алима.

— Я вижу, ты в беде, брат. Я знаю, что тебе поможет, — сказал он и протянул ко мне руку. В ладони лежал печёный пирожок. Такой, как бабушка готовила — я сразу это понял, даже не задумываясь, откуда это знание.

Румяная корочка была чуть потрескавшейся, с тёмными точками поджаренного теста. От него пахло тёплым домом, старой печью и чем-то забытым, но родным. Таким запахом, который появляется ранним утром, когда ты ещё не проснулся до конца, а в доме уже кто-то хлопочет, заботится.

— Бери, тебе нужно. Произнес мягким голосом Алим

(Имя Алим (араб. عليم‎, عالم‎) имеет арабское происхождение и широко распространено у узбеков. Оно означает «знающий», «сведущий», «учёный» или «всезнающий».)

Дед мне говорил, что все мы связаны. Что кровь предков проливали здесь, в полыни на пригорке, под Москвой, и потому это место помнит больше, чем кажется.

Я молча протянул руку и взял пирожок. От него исходило мягкое тепло — не обжигающее, а спокойное, уверенное. Оно медленно проходило сквозь ладонь, по руке, внутрь, до самой глубины, будто согревая не тело, а что-то гораздо важнее.

Усталость не исчезла совсем, но словно отошла в сторону, давая передышку. Мир вокруг стал чётче: шум улицы выровнялся, дыхание стало глубже, голова — яснее. Я стоял, держа пирожок в руках, и впервые за весь день не чувствовал, что вот-вот потеряю равновесие.

Я положил пирожок во внутренний карман и направился ко входу в метро. Остановился у края невидимой границы — я отчётливо ощущал её, хоть и не мог объяснить, где именно она проходит. Маленький шаг — и снова в реальность, где меня могут выловить из потока, как рыбу на крючке.

Я сделал еще шаг. Шум города сразу стал чётким, объёмным, будто я вынырнул из-под воды. Гул машин, обрывки разговоров, шаги — всё обрушилось разом. И почти сразу я заметил у входа двух полицейских.

Другого выхода не было. Придётся рискнуть. Может, не заметят в толпе. Да и как вообще они отличат меня от других?

Я бодрым шагом направился ко входу. Странная встреча у шаурмы наполнила меня решимостью — словно внутри появилось что-то, за что можно держаться. Уже подходя, я решил оглянуться ещё раз, чтобы запомнить это место, сохранить его в памяти.

Но, обведя взглядом улицу, я не нашёл ничего, что напоминало бы о нём. Никакой вывески, никакой точки опоры для взгляда. И тогда в голове ясно и холодно оформилось понимание: всех продавцов шаурмы у метро в Москве давно уже убрали.

День становился всё страннее. Люди — будто люди, но не до конца. Видения — словно наяву. И самое неожиданное: я почти перестал чувствовать сладкий, приторный запах карамели. Он ещё был где-то на краю восприятия, слабый. Зато другое ощущение становилось всё ярче.

Из внутреннего кармана тянуло тёплым, живым запахом. Печёный пирожок дышал картошкой, тестом и чем-то ещё — лугом у деревенского дома, влажной землёй, тёплым вечером, когда солнце уже садится, а окна отражают свет заката. Этот аромат будто держал меня изнутри, не давал рассыпаться.

И именно в этот момент полицейские обратили на меня внимание.

Я заметил это не сразу — сначала просто почувствовал взгляд. Потом увидел, как один из них указывает пальцем в моём направлении. Сердце болезненно дёрнулось и заколотилось быстрее. Я невольно сжался, плечи сами ушли внутрь, будто тело пыталось стать меньше.

Я ускорил шаг.

И тут — удар.

Я не заметил пару парней у самого входа в метро — они выходили навстречу потоку. Одного я сильно задел плечом. Не останавливаясь, просто пошёл дальше, надеясь раствориться в движении, исчезнуть до того, как полицейские решат, что я им нужен.

Не получилось.

Чья-то рука — жёсткая, уверенная — сомкнулась у меня на плече.

— Слышь, а ты не обнаглел? — сказал парень спортивного телосложения. — Думаешь, за такое можно уйти, даже не извинившись?

Второй шагнул ближе и попытался выглядеть угрожающе. Получилось плохо — в его лице было что-то пустое, туповатое. Из тех, кто сначала лезет, а потом, если повезёт, думает.

— Да! Мы тебе не просто так здесь! — выкрикнул он слишком громко, будто сам себя подбадривал.

От такой экспрессии даже его напарник бросил на него косой взгляд — в котором читалось какой же ты тупого.

Я успел рассмотреть их внимательнее: бритые головы, берцы поверх джинсов.

Серьёзно?
Они что, из двухтысячных сюда телепортировались?

— Ну что молчишь, а? — первый наклонился ближе. — Бабки гони. Штраф за грубость, так сказать.

Мне нужно было уйти. Просто уйти. Чем быстрее — тем лучше.

— Минуту… — сказал я тихо.

Руки дрожали, когда я шарил по карманам. Бумажник пуст. Телефон — еще нужен. Карта — бесполезна. Наличные… только одна сторублёвая купюра.

Я протянул её.

— Вот.

И сразу понял, что это ошибка, — по тому как напряглись лица, как изменилось их дыхание.

Первый рванул меня за грудки и притянул слишком близко. Я почувствовал запах дешёвого одеколона и агрессии.

— Мы сейчас с тобой по-другому поговорим.

— Да! По-другому! — радостно подхватил второй, будто наконец понял, что происходит.

И в этот момент я заметил движение сбоку.

Полицейские уже шли к нам.

От страха я наверно даже побледнел, поскольку второй тупо гыкнул — смотри как он испугался.

Они не сразу заметили что полиция идет к нам, но даже им понятно стало когда два полицейских уже были в пару метрах. На что первый отпустил меня и похлопал по плечу, лица у них стали очень дружелюбными.

Они повернулись на встречу полиции когда те уже подошли, — Капитан Тарасов,- произнес один из полицейских, небрежно отдав честь. — Что тут у нас – протянул он.

Да ничего, — произнес один из парней тот что поумнее, — вот обронил друг сто рублей, мы ему их вернуть хотим.

— Ну так, а что хватаете гражданина? — произнес Сержант

— Недоразумение вышло, господин полицейский- попытался выкрутиться один из них

Капитан посмотрел на меня — Ну а ты что скажешь. Не бойся их, ты скажи как есть мы их быстро заберем и научим себя вести в обществе – на последних словах сделал ударение и посмотрел на парней

Я не хотел раскручивать ситуацию, вдруг заберут как пострадавшего – Да все нормально, просто недоразумение вышло — и криво улыбнулся стараясь не смотреть на полицейских. Вдруг как-то поймут.

— Ну понятно, — расстроенно произнес Капитан

— Сержант задержите всех троих — приказал он

Увидев непонимание на лицах моих обидчиков, Капитан уточнил — За нарушения общественного порядка

Сержант как-то лениво подошел к одному из них и взял под руку. — За мной – приказным тоном.

Туповатый здоровяк решил пошутить, — Вам нужно сменить дезодорант

Сержант злобно посмотрел на него — ты что хочешь что бы я дубинкой тебя огрел

— Ну серьёзно, этот сильный сладкий запах конфет, у меня аж глаза слезятся

И в этот момент меня будто бы ударило молнией, я не мог пошевелиться.

Сержант выхватил дубинку и ударил его по голове так сильно что здоровяк упал потеряв сознание. Второй бросился бежать. Капитан рванул за ним.

В этот момент Сержант надевал наручники на здоровяка, посмотрел на меня и сказал с улыбкой на лице, поймали еще одних людей. Хорошо что вы их нам показали. Можете идти дальше по своим делам.

И эта улыбка была…неестественной.

Я быстро пошёл вниз, к платформе и вагонам, стараясь не оглядываться. В голове навязчиво крутилась мысль: это я их преподнёс им. Тут же попытался отмахнуться — нет, таких дураков они бы и без меня поймали, быстро и без лишнего шума. Но чувство вины всё равно цеплялось, не отпускало.

Сколько ещё таких глупцов им попадётся?
А ведь сейчас каждый человек на счету.

Дорога домой, в Калугу, дала слишком много времени для мыслей. В метро, потом на пересадке, потом в электричке — всё прошло без проблем, слишком гладко. Это пугало даже больше, чем препятствия.

Я смотрел в окно и пытался понять, что делать дальше, когда окажусь в квартире. Сидеть дома, пока не закончатся деньги? Так за мной придут раньше — на работе точно сообщат. Я уже засветился.

Может, в деревню?
В дом бабушки и дедушки. Там тише, дальше от камер, от потока, от этого сладкого воздуха. Может, там ещё остались нормальные люди.

Да. Так и сделаю.

Возьму с собой как можно больше — документы, одежду, еду. Два дня в пути. В последние годы я почти не заезжал туда, разве что мельком — проверить, не вломился ли кто без разрешения. Дом стоял, ждал. А теперь, возможно, именно он был единственным местом, куда ещё можно ехать.

Электричка замедлилась, и за окном появился мой район.

Человейник.

Высокие дома, тесные дворы, бетон и стекло — всё ради того, чтобы впихнуть побольше квадратных метров и выжать побольше денег. Тогда это раздражало абстрактно, а теперь — лично. Теперь мучиться здесь мне.

Я усмехнулся.

Ипотека.
Кстати, теперь её можно не платить. Конец света всё-таки.

Хоть одна хорошая новость за день.

В переулке за поворотом, в сгущающихся сумерках, я заметил двух человек. Они стояли слишком спокойно. Ждали. Я понял это не сразу — понял телом. Холодком под кожей.

Я развернулся и пошёл назад.

И почти сразу из тени вышли двое полицейских.

Тогда я побежал.

Они — за мной.

Четыре… шесть человек. Только двое в форме. Никто не кричал, не требовал остановиться. Только неумолимый, ровный стук ботинок за спиной. Будто механизм работал без эмоций.

Я не заметил, как наступил в лужу. Обувь тут же промокла, холодная вода залилась внутрь, и ботинок начал мерзко хлюпать с каждым шагом.

Я бежал ещё метров двести, резко свернул — и упёрся в тупик.

Они догнали меня быстро. Остановились полукольцом, начали смещаться, перекрывая пути отхода. Ни спешки, ни злости — только точный расчёт.

И меня вдруг накрыло.

Я истерически рассмеялся.

— Вы слышали, как у меня ботинок хлюпал? — выдавил я. — Ну правда смешно… Я понял, вы типа пришельцы, разум людей захватили… но дорогу-то починить могли! Там теперь яма и лужа!

Они не ответили.

В их глазах был холод. Не злость. Не раздражение. Пустота.

Когда они уже почти дотянулись до меня, за их спинами мелькнули тени.

А потом — крики.

Что-то тяжёлое, дикое, с воплем обрушилось на них. Железяки, палки, обломки труб — и даже катана в чьих-то руках. Всё смешалось.

Я было обрадовался: люди.
Но радость погасла почти сразу.

Я присмотрелся.

Лица — бледные, синеватые, зеленоватые. Одежда — рваная, грязная. У одного не было половины ноги — торчала кость, и, судя по всему, его это нисколько не смущало: он бодро размахивал палкой, рыча от усилия.

Зомби.

Мои преследователи открыли огонь. Выстрелы хлопали глухо, сухо. Но пули будто не причиняли тем вреда — лишь отталкивали, сбивали с шага.

Лица у пришельцев, запертых в человеческих телах, исказились — словно их действительно душили.

Меня эти существа не тронули. Ни один из них даже не посмотрел в мою сторону. Зато они прижали к стене тех, кто охотился на меня.

Патроны у пришельцев быстро закончились. Началась драка.

Одному из них не повезло — с ним сцепился зомби без одной руки, но с катаной. Лезвие блеснуло в сумерках и вошло точно — один короткий, чистый удар в грудь. Тело осело.

Второму удалось вырваться.

Он побежал в переулок и скрылся за поворотом…
…и тут же вылетел обратно — со стрелой в груди.

Он всё ещё попытался бежать.

Ещё две стрелы ударили ему в спину.

Он упал и больше не поднялся.

Из-за поворота медленно выехал всадник. Самурайские доспехи, лук в руке, спокойная, выверенная осанка.

Все зомби, что только что дрались, развернулись и пошли к нему. Послушно. Как по сигналу.

Всадник поднял руку — и они прошли мимо, дальше, растворяясь в темноте.

Он снял шлем.

И я офигел.

Это был не зомби.

Обычное человеческое лицо. Уставшее. Живое.

Образ всадника в профиль был по-настоящему впечатляющим. Доспехи только усиливали это ощущение — не показной, не театральной силы, а собранной, выверенной, настоящей. Он повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд был стремительный и чёткий, как у орла — без лишних эмоций, но всё видящий.

От страха перед неизвестностью я был парализован. И одновременно — восхищен. Цельность человека и лошади ощущалась почти физически, будто это было не два существа, а одно.

Всадник медленно направил лошадь ко мне.

Я не чувствовал угрозы. Только мощь. И потому сам сделал шаг навстречу.

Он остановился рядом. От лошади исходила напряжённая сила после боя — тяжёлое дыхание, горячий пар. Видимо, и конь не был привычен к таким схваткам. Я на мгновение задержал взгляд на его морде — тёмные глаза, вздрагивающие ноздри.

Всадник тем временем смотрел на меня оценивающе. Снизу, под его взглядом, он казался ещё выше, ещё внушительнее.

— Ты кто? — спросил я.
Голос прозвучал тише, чем я ожидал.
— Откуда ты взялся… и это войско твоё? Что вообще происходит?

Он помолчал. Одно короткое, многозначительное мгновение — будто решал, сколько мне можно знать.

— Меня зовут Кенес, — сказал он наконец. — Пора уходить отсюда. Они их задержат.

Он кивком указал в сторону, куда ушли те существа.

— Я вообще собирался в деревню поехать, — сказал я хрипло. — Там, возможно, безопасно. Да и вещи забрать надо… деньги.

— Нет безопасных мест, — ответил он сурово. — И времени на сборы нет. Андрей, ты пойми — они тебя найдут.

— Да! — меня прорвало. — И какой тогда смысл бегать, если они всё равно найдут?!

Голос сорвался, в нём было больше отчаяния, чем злости. Я уже не мог держать себя в руках — слишком много всего навалилось за этот день.

— Там, куда мы пойдём, не найдут, — спокойно сказал он, будто не заметив моего крика.

— Так ты же сам сказал, что нет безопасных мест.

Он слегка наклонился вперёд в седле.

— Времени нет на разговоры. Поехали.

И только в этот момент до меня дошло.

— Подожди… — я замер. — Я не говорил тебе своего имени.
Как ты узнал, как меня зовут?!

В голове мгновенно вспыхнула цепочка мыслей, одна хуже другой.

Ты с ними заодно?
Нет… тогда зачем весь этот спектакль?
Но я ведь вообще ничего не понимаю…

— Андрей, — сказал он ровно, — мне сказали, где ты и как тебя зовут.

— Кто сказал?

— Объясню на месте. И ты сам увидишь.

Где-то неподалёку раздались выстрелы. Потом — крики, глухие удары, шум боя, быстро приближающийся и такой же быстро уходящий.

— Нам пора, — коротко сказал Кенес.

Он протянул руку, приглашая меня сесть на коня.

И в этот момент я понял:
если я сейчас не пойду с ним — второго шанса может не быть.

Я глубоко вдохнул, чувствуя запах пыли, металла и всё того же тёплого, почти забывшегося аромата пирожка из кармана — и сделал шаг вперёд.

Мы мчались галопом по городским улицам, и сумерки незаметно превратились в ночь. Асфальт отражал редкие огни, копыта гулко били по нему, будто отбивая тревожный ритм. Конь дышал тяжело и яростно — из ноздрей вырывался густой пар, горячий даже в холодном воздухе. Его дыхание чувствовалось спиной, как живое, беспокойное сердце подо мной.

— Кто тебе сказал, где меня искать?! — закричал я, перекрывая стук копыт. — Есть ещё выжившие люди?!

Кенес не ответил. Он лишь смотрел вперёд, не моргая, будто видел дорогу, которой не существовало для остальных.

Вдалеке завыли сирены — сначала глухо, потом всё отчётливее. Они приближались слишком быстро. Мы почти достигли окраины Калуги, когда Кенес резко дёрнул поводья и свернул с дороги прямо в лес.

— Нам там от них не скрыться! — вырвалось у меня. Лес был небольшим, слишком прозрачным, чтобы казаться спасением.

В ответ — тишина.

Конь даже не сбавил темпа. Ветки хлестали по лицу, воздух стал влажным и тяжёлым. Я ждал, что вот-вот мы выскочим с другой стороны, но минуты тянулись. Прошло десять минут — мы всё ещё были в лесу. Ещё глубже. Деревья сомкнулись, подлесок стал густым, будто сюда не ступала нога человека. Ни тропинок, ни следов — словно местные никогда не ходили сюда за грибами, словно лесу было на это всё равно.

Ещё десять минут безумной скачки — живот скрутило, дыхание сбилось, тело протестовало. И вдруг лес расступился.

Мы выехали на поляну.

Конь остановился сам. Я спрыгнул и только тогда понял, что именно заставило меня замереть. Поляна была идеально круглой, словно её вырезали по лекалу. А в самом центре стояла юрта.

Кенес спешился, подошёл ко мне и устало улыбнулся:

— Здесь они нас не найдут.

— Как?! — я оглянулся на тёмный лес. — Они же за нами едут. Даже если пешком — через полчаса будут здесь.

Он ничего не ответил. Вместо этого направился к юрте и начал медленно снимать с себя доспехи японского самурая. Металл глухо звякал в ночной тишине.

— Ты меня вообще слышишь?! — я подбежал к нему. — Они за нами!

Кенес повернулся. Его голос был спокойным, почти усталым:

— Я же сказал — не найдут. Успокойся. Я сейчас переоденусь и всё объясню.

Он зашёл в юрту. Я — следом.

— Посмотрим… — пробормотал я. — Если всё-таки придут, у тебя есть для меня оружие? Палка? Меч? Лук?

Кенес копался в сундуке, будто никуда не спешил. Наконец вытащил тёмное худи с надписью Nirvana, надел его и усмехнулся:

— У тебя уже есть оружие. И получше мечей и луков.

— Да где?! — я демонстративно провёл руками вдоль тела. — Чем мне от них отбиваться?

Он сел на пол и жестом пригласил меня. В юрте всё было устроено просто: стол тоже стоял на полу, на нём — чайники и миска с молоком. Уютно. Почти неправдоподобно спокойно.

Кенес выглядел увереннее, словно шум сирен остался где-то в другой реальности.

— Садись, — сказал он. — Попьём чаю. Я тебе всё расскажу.

Разговор оказался долгим. Моя догадка о том, что это пришельцы, подтвердилась. Но как именно они сюда прибыли — мы, люди, до сих пор не знаем.

— А зомби? — спросил я после паузы. — Откуда они взялись? И почему… почему они нам помогают?

На этот раз Кенес не ответил сразу. Он будто собирался с мыслями.

— Надо начать с самого начала, — сказал он наконец, сделав медленный глоток горячего чая с молоком. Пар коснулся его лица. — Примерно полторы недели назад всё и началось.

Он на секунду замолчал, прислушиваясь к тишине юрты.

— Люди начали вести себя странно. Сначала — мелочи: раздражительность, вспышки злости. А потом появился запах. Странный. У всех он был разным… но было одно общее — он бесил. Так сильно, что люди не могли молчать об этом. Они ругались, кричали, сходили с ума.

Кенес снова сделал глоток. Я не перебивал. Горячий чай приятно разливался внутри, напряжение понемногу отпускало, мысли становились вязкими и медленными.

— Так вот… — продолжил он. — Я в тот день был на приёме у ЛОР-врача. Аллергия. Он брызнул мне лекарство — и я перестал чувствовать запахи. Совсем. Тогда я даже расстроился. А оказалось… это меня и спасло.

Он посмотрел на меня, словно проверяя, понял ли я.

— Остальных начали хватать прямо на улице. Я сначала не понимал, что происходит. Людей уводили — без шума, без стрельбы. А потом мне сказали: их не убивают сразу. Потому что они всё ещё люди.

Эта фраза прозвучала особенно тяжело.

— Я решил узнать, что с ними делают дальше, — продолжил Кенес. — Их отвозят в специальные места. Там готовят к внедрению. А если не получается… — он сжал пиалу сильнее, — их утилизируют.

Он резко выдохнул.

— Как мусор, Андрей. Просто… как мусор. Ты можешь это представить?

В его голосе впервые прорвалась злость. До этого он казался спокойным, почти отстранённым, но сейчас стало ясно — всё это он носил в себе давно.

— Прости, — вдруг сказал он тише. — Мне не с кем было этим поделиться. Я уже неделю здесь сижу. Иногда выхожу за едой… и каждый раз они пытаются меня поймать.

— Тогда… — я сглотнул, — откуда они знают, что ты не из них?

Кенес криво усмехнулся.

— Теперь знают все. Эти твари. Я им сильно жизнь испортил.

— Каким образом?

Он опустил взгляд, будто вспоминал что-то неприятное.

— Украл у них кое-что. Хотя… — он покачал головой, — не украл. Это они считают, что им всё принадлежит. Даже мы.

Он произнёс это с глухой, почти усталой горечью.

И в этот момент я понял: он знает гораздо больше, чем говорит. И чай, и тишина, и уют юрты — всё это было лишь передышкой перед тем, что мне ещё предстояло услышать.

— Когда я узнал, что происходит с людьми, которых они увозят… — я замолчал, подбирая слова. — Мне стало по-настоящему страшно. Я просто попытался выбраться из города. Хоть куда-нибудь. В лес. В деревню.

— Я тоже так хотел сделать, — тихо произнёс Андрей.

Кенес поднял на меня взгляд. В нём не было ни удивления, ни сочувствия — только понимание.

— Там то же самое, — сказал он. — Я сам в этом убедился. На горьком опыте.

Он отставил чашку и немного подался вперёд, будто снова возвращался туда мыслями.

— Когда я доехал до ближайшей деревни, лекарство начало отпускать. Постепенно. Сначала я просто почувствовал запах цветов. Но не обычный… слишком сильный. Словно мне засунули голову в пчелиный улей. Нос горел изнутри, дышать было невозможно. Я сходил с ума, пытался перебить его хоть чем-нибудь.

Он хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

— Даже стыдно говорить… нашёл навоз. Прямо в деревне. Держал его в руках, как спасение.

Я невольно поморщился.

— С навозом в руках меня и увидели, — продолжил он. — Люди были очень вежливые. Слишком вежливые. Я тогда подумал, что они ничего не заметили. Ошибся. Через несколько минут приехали полицейские. Потом — военные. Без суеты, без криков.

Кенес сделал паузу.

— Я побежал. В лес. В этот самый лес. Шёл наугад, пока не вышел на эту поляну… и увидел юрту.

Он посмотрел вокруг, будто проверяя, всё ли ещё на месте.

— Меня встретил пастух. С овцами. Спокойный такой, будто мир не рушился. Он дал мне шелпек (это традиционная тонкая лепешка казахской и среднеазиатской кухни, обжаренная в раскаленном масле (фритюре) до золотистого цвета)… — Кенес улыбнулся чуть теплее. — Запах был просто чудесный. И самое странное — я даже не понял, как это произошло, но тот запах, что меня мучил… отступил. А потом исчез совсем.

Он вдохнул глубже, словно проверяя.

— Он напоил меня, накормил. Я уснул здесь же, в юрте. А утром проснулся один. Ни пастуха, ни овец. Только я и юрта.

Я сидел, замерев. Внутри что-то неприятно щёлкнуло, как совпавший пазл.

— У меня… — медленно сказал я, — было то же самое.

Кенес улыбнулся. На этот раз — уверенно.

— Знаю. У казахов это называют аруак. Духи предков. Обычно они приходят к тем, кто с этим связан. К шаманам, проводникам.

Я покачал головой.

— Я этим никогда не интересовался.

— Я тоже, — спокойно ответил он, пожав плечами. — До этого момента.

— «Зомби» звучит грубо, — спокойно сказал Кенес. — Всё-таки они тебе жизнь спасли.
Он сделал ещё глоток чая, отломил кусок шелпека и протянул его мне.
— Это всё те же люди. Просто… после смерти.

Я взял тёплый хлеб, от него шёл мягкий, почти домашний запах.
— А разве это не определение зомби?

Кенес усмехнулся краем губ.

— Зомби из фильмов хотят есть мозги. Эти — нет.
Он произнёс негромко, почти нараспев:
— Дәметкен аруақ, торха тие берсін, — и откусил шелпек.

— Это значит, — продолжил он уже по-русски, — «да будет наша молитва принята духами предков».

Он посмотрел на меня внимательно, но без нажима.

— Ты, Андрей, можешь просто подумать о них. Этого достаточно. Потом можно есть.

Я на мгновение задержал хлеб в руках. Тепло шелпека, тишина юрты и спокойствие в голосе Кенеса странным образом выравнивали мысли. Впервые за долгое время мир не требовал от меня бежать.