Зов пустоты

Тихая ровная музыка - пианино, приглушенные ударные, электрогитара и пронзительная, словно надрывающаяся, труба, - сочится из скрытых в подвальной тени динамиков. Она пропитана грустью и одиночеством, как и каждый из присутствующих здесь так хорошо знакомых незнакомцев. Здесь нет имен, нет жизни за пределами стен этой забегаловки, странным образом все еще существующей в мире, захваченном утопающими в ярком свете холодных светильников аквариумами новомодных едален, предлагающих широкий спектр развлечений для тоскующего от обыденности домашних блюд пищеварительного тракта. Нет, здесь только лица. Незапоминающиеся лица без прошлого и будущего. Настоящие в настоящем. Здесь не спрашивают имен. Здесь не ищут ответов. Здесь каждый наедине со своими мыслями и все вместе со своей грустью. Такое вот, мать его, «Общество анонимных мудаков».

Сизый табачный дым, заменяющий собой отравленный воздух старого города, обволакивает меня, медленно идущего от лестницы к барной стойке. По сути, из одного отравленного воздуха я попал в другой. Какая, в принципе, разница? Все равно каждый вздох неминуемо приближает нас к смерти. Но она в будущем, которого не существует. Забавная логическая цепочка, делающая меня бессмертным. Надо за это выпить.

Бармен - гармонично вписанный в антураж сей забегаловки, словно изначально выросший прямо за стойкой, мужик неопределенного возраста - наливает мне коньяку. К нему бы еще прекрасно подошел ломтик лимона, но лишь в качестве элемента декора, поскольку закусывать дешевую спиртосодержащую гадость лежалым цитрусом - такое себе удовольствие. Да я и не за этим сюда пришел. Мне просто нужно очиститься от мыслей, чтобы внутри распустилась вакуумным цветком успокаивающая пустота, позволяющая мне сосредоточиться на деле. Пустота, подернутая легким флером грусти и нотками дешевого спирта и табачным амбре. Нет лучшего места для настройки себя, чем этот подвал.

Залпом выпиваю коньяк, расплачиваюсь, еще раз окидываю уже безразличным взглядом унылое «Общество анонимных мудаков» и покидаю одно настоящее, дабы сразу же окунуться в душное другое. Я вновь попадаю в мир, стиснутых панельными домами просторов, на границе которого подпирают ясное майское небо разноцветные столы многоэтажных человеческих муравейников, лишенных своих маток, что делает их биологически чуждыми природе.

Старый город. Старые рельсы. Старый трамвай.

Громыхающий металлический гроб везет меня вдоль промзоны к заброшенному парку. Когда гектары деревьев располагаются посреди жилой застройки, там гуляет много людей, когда же они окружены с двух сторон широкими проспектами, а с других двух - бетонными блоками металлургического завода, то среди кишащей клещами и мошкарой зелени можно встретить лишь тех, кто когда-то имел душу, но сейчас уже представляет собой только оболочку.

Я давно приметил ее. Она здесь работает. Если женщина получает за то, что она делает, плату, то это можно назвать работой. Когда-то они стояли вдоль дороги, чтобы удобнее ловить изголодавшихся мужчин, но власти распорядились убрать их из виду, поэтому основная масса перебралась в онлайн, а те, кто не смог запрыгнуть в последний вагон технического прогресса, ушли в глубину.

Подхожу к ней, одиноко сидящей на старой скамье, не ремонтировавшейся с незапамятных времен, изрезанной сотнями ножей и исписанной несчетным количеством маркеров. Она с вопросом смотрит на меня. Ее лицо, покрытое толстым слоем косметики, скрывающим истинный возраст, болезненный цвет кожи и синеву кровоподтеков, похоже на потрескавшуюся маску. Оболочка. В ее глазах пустота, нужным образом резонирующая с моей. Достаю из внутреннего кармана пиджака две тысячные бумажки и протягиваю ей. Больше все рано никто не заплатит. На мгновение в ее взоре вспыхивает интерес, который тут же поглощается безразличием. Она берет деньги, и мы сходим с покрытой потрескавшимся асфальтом дорожки, скрываясь в неухоженной зелени.

Минут через пять моя спутница останавливается и поворачивается ко мне. Я внимательно осматриваюсь. Да, здесь нас никто не видит. Прислоняюсь спиной к дереву и позволяю ей самой все сделать. Она опускается на колени, расстегивает ремень моих брюк и ширинку, приспускает трусы. Она думает, что меня возбуждает предвкушение ее ласк, однако это не совсем так. Да, я в предвкушении, но в предвкушении другого.

Она поглаживает мой член - у нее грубоватая кожа на руках, но это терпимо, - затем достает из потертой сумочки блестящий прямоугольник упаковки дешевого презерватива.

Я не люблю минет в резинке. Словно через одежду чешешь зудящее место, вдобавок нацепив на руку кухонную прихватку: процесс, вроде, идет, а толку никакого. Вот и ее голова сейчас ритмично двигается в районе моего паха, заглатывая член, а я погружаюсь в собственные фантазии. Главное, не упустить момент.

Она помогает себе руками, чтобы я быстрее кончил. Это ее работа. Я не против. Кладу левую руку на ее голову, а правую опускаю в карман пиджака. Еще немного. Ощущаю усиливающееся давление внутри. Инстинктивно с силой прижимаю ее голову к себе, чтобы войти как можно глубже. Она пытается отодвинуться, но я не даю. Одновременно большим пальцем правой руки сталкиваю колпачок с иглы.

Когда пульсация члена прекращается, выхожу из нее - она облегченно вздыхает, - и резко втыкаю шприц ей в шею. Она удивленно таращит на меня свои влажные глаза. Пытается нащупать то, что внезапно укололо ее.

Уже поздно, милая.

Сейчас все закончится.

Падает на траву. Снимаю презерватив, завязываю его и убираю в карман - не хватало мне еще оставлять следы.

Вытыкаю шприц из ее шеи, закрываю иглу колпачком. Также прячу его в карман.

Надеваю латексные перчатки.

Достаю из внутреннего кармана пиджака одноразовый скальпель. Снимаю с лезвия защитный колпачок.

Моя пустота призывает меня украсить это еще одно скучное незапоминающееся лицо, удивленное смертью.