Зов пустоты

Иван Петрович Козодоев сидел на кухне и читал газету.

Газета была трёхдневной давности, но Иван Петрович перечитывал её с таким выражением лица, будто от этого зависела судьба всего человечества.

Напротив, за столом, покрытым клеёнкой в мелкий цветочек, дочь Катя решала задачу по алгебре. Катя сопела и то и дело поднимала голову к потолку, словно ожидая оттуда спасительной подсказки.

Из комнаты, где играли близнецы, доносился ровный гул разрушения: так, должно быть когда-то, падая гудели стены Иерихона.

— Ну что ты сидишь, как истукан? — раздалось из коридора.

Жена, Вера, прошла на кухню и поставила перед Иваном Петровичем тарелку с остывшим супом. — Люди как люди: в выходные на дачу ездят, в театры ходят, а у нас вечно одно и то же. И ведро ты опять не вынес, между прочим. Стоит, загаживает прихожую. Совесть-то есть?

Иван Петрович молча опустил газету.

Он хотел сказать, что ведро он не вынес, потому что задержался на работе, потому что Петров из бухгалтерии опять перепутал квартальную отчётность, а шеф, как назло, устроил разнос.

Но вместо этого Иван Петрович послушно взял ложку и зачерпнул суп. Вера вздохнула той особенной, тяжёлой женской вздохой, которая означает одновременно и обиду, и усталость, и готовность нести этот крест дальше, и ушла в комнату разнимать близнецов.

Суп был невкусный.

Вернее, суп был нормальный, щи, но Иван Петрович жевал их без всякого удовольствия, механически. В голове стояла вата. Так бывает, когда изо дня в день делаешь одно и то же: утром на службу, вечером со службы, по субботам в магазин, по воскресеньям к тёще. И так уже десять лет. И ещё двадцать, наверное, так будет.

Иван Петрович зевнул и потянулся за газетой, но в этот момент в кармане брюк тренькнул телефон.

Звук был неожиданный, резкий, нарушающий вечернюю дрёму.

Вера редко звонила, будучи в соседней комнате, друзья по работе ограничивались рабочими чатами, а старые приятели как-то повывелись, рассосались по своим норам.

Иван Петрович достал телефон, глянул на экран и удивился.

Высветилось имя: «Серёга Дроздов».

Дроздов служил с ним в одной роте двадцать лет назад.

Двадцать лет! После армии они виделись раза три, да и то случайно. Потом Серёга уехал куда-то на Север, женился, и связь прервалась окончательно. И вот — здравствуйте.

Сообщение оказалось длинным, сбивчивым.

Серёга писал, что недавно вернулся на малую родину, что жизнь его потрепала, но он не унывает. А главное: неделю назад они собирались с пацанами из роты, отмечали какую-то годовщину.

«Сброшу фото, глянь, может, кого узнаешь. Старые мы стали, лысые, как боксёры» — добавил Серёга и прикрепил файл.

Иван Петрович открыл фотографию.

Снимок был плохого качества, сделанный на дешёвый телефон в полутёмном кафе.

За столом, заставленным бутылками и тарелками с нарезкой, сидели пятеро мужчин. Он вгляделся в лица.

Одного признал сразу: Славка Хомутов, по прозвищу Хомяк, такой же круглолицый и румяный, только теперь с блестящей лысиной. Рядом с ним, щурясь в объектив, сидел сам Серёга. Дальше — незнакомые люди. А на заднем плане, у стойки бара, маячил женский силуэт.

Иван Петрович хотел уже отложить телефон, но что-то его остановило. Он приблизил изображение, насколько позволяло качество, и прищурился.

Женщина стояла вполоборота, лица было почти не разобрать, только светлое пятно. Но в очертаниях фигуры, в том, как она держала голову, чуть склонив набок, было что-то до боли знакомое.

Сердце его вдруг ёкнуло, забилось быстрее, будто не сорокалетний мужчина с брюшком сидел над остывшими щами, а тот долговязый паренёк в казённых сапогах, который когда-то давным-давно стоял по стойке «смирно» в коридоре штаба.

— Пустота, — прошептал Иван Петрович одними губами, и от этого слова, сказанного вслух, по спине пробежал холодок.

Он посмотрел на дверь, за которой шумели свои, и вдруг почувствовал себя чужим в этой квартире, на этой кухне, в этой жизни.

Фотография в телефоне стала окном в другой мир. В мир, где пахло мастикой для пола, портянками и морозной свежестью, где было страшно и весело, где он был молод и глуп, и где среди казарменного однообразия вдруг появлялась ОНА.

Воспоминания нахлынули неожиданной, но сильной волной.

Армия вспомнилась не сразу целиком, а какими-то яркими, выпуклыми кусками.

Запах новой шинели, которую выдали в первый день, — сукно, казёнщина и что-то ещё, неуловимое, тревожное. Огромный пустой плац, по которому они бегали кросс, и казарма, длинная, как железнодорожный состав, где на два этажа стояли железные кровати с тощими матрасами.

Женщин там, конечно, не было.

Часть стояла в степи, в нескольких километрах от городка, и женское население ограничивалось тётей Зиной из санчасти да парой поварих в столовой.

Тётя Зина была женщиной могучей, с усами и голосом, который прошибал до печёнок. Для молодых солдат, оторванных от дома и женской ласки, тётя Зина становилась предметом тайных, почти болезненных фантазий.

Иван Петрович помнил, как однажды, после бани, кто-то из «дедов», кажется Хомутов, сказал, мечтательно глядя в потолок:

«А вот тётя Зина, если приодеть её... да если бы она не орала... может, и ничего была бы баба».

И все замолчали, потому что каждый представил себе эту картину, и выходило у каждого что-то своё, стыдное и смешное.

Тётя Зина была единственной доступной эротикой, грубой, почти карикатурной, но и она заставляла биться солдатские сердца чаще.

Но была и другая. Та, которую он мысленно назвал «Пустотой».

Иван Петрович помнил первую встречу до мельчайших подробностей, будто это случилось вчера.

Он стоял в наряде в штабе полка. Дело было зимой, за окнами кружила мелкая позёмка, в коридорах было тихо, только гудели лампы дневного света. Он, молодой ещё, глупый, переминался с ноги на ногу, боялся шелохнуться лишний раз. И вдруг дверь в конце коридора бесшумно отворилась, и вошла ОНА.

Она была невысокая, тоненькая, в военной форме, но форма сидела на ней так ладно, так не по-военному, что Ивану Петровичу показалось, будто он видит сон.

Светлые волосы убраны под шапку, но одна прядь выбилась и лежала на щеке. Лицо бледное, чистое, и глаза: большие, серые, смотрели куда-то сквозь стены, сквозь время.

Она прошла мимо, даже не взглянув на него, и запах от неё шёл не тёти-Зининым нафталином и хлоркой, а чем-то далёким, городским, чем пахнут, наверное, снег и мандарины.

— Ты видел? — спросил он у сменщика, когда она скрылась за дверью какого-то кабинета.

— Кого? — Сменщик, пожилой контрактник, удивлённо поднял брови.

— Да женщина же прошла! В форме!

— Никого не было, — буркнул контрактник и уткнулся в журнал. — Тебе, салага, от недосыпу мерещится.

Но Иван не ошибся.

Потом он видел её ещё несколько раз. Мельком, всегда неожиданно.

То в библиотеке, куда забегал по поручению старшины, то у штаба, когда она выходила из машины.

Кто она была? Библиотекарша? Писарь из особого отдела? Никто не знал. Солдаты прозвали её «Пустота». Потому что появлялась она из ниоткуда и исчезала в никуда, и после её ухода оставалось странное чувство пустоты и какой-то щемящей тоски по чему-то, чего не было и, наверное, не могло быть.

Были и другие истории. Была, например, попытка самоволки.

Они уговорились втроём: он, Хомутов и ещё один парнишка, Спиридонов, которого звали Спирькой. Решили сбежать в город, в увольнение, без спроса.

Додумали всё по-дурацки: переоделись в цивильное, которое хранили в тумбочке для дембеля, дождались темноты и сиганули через забор.

В городке том, возле части, делать было решительно нечего.

Покружили по тёмным улицам, нашли какую-то рюмочную. Зашли. Там сидел мужик, одинокий, небритый, и пил портвейн.

Мужик обрадовался им, как родным, и начал рассказывать про политику. Про то, что страну разваливают, что везде бардак, что житья никакого нет. Они сидели, слушали, кивали, пили мерзкое вино, и каждый думал о своём.

О женщинах, ради которых они, собственно, и рвались в город, никто даже не заикнулся.

Вернулись в часть под утро, злые, замёрзшие, чудом не попались патрулю. Вот тебе и «настоящая жизнь».

Но самым ярким, самым главным воспоминанием был другой случай. Случился он за месяц до дембеля.

Иван Петрович уже был «стариком», имел некоторый авторитет и мог позволить себе маленькие вольности. В тот день его оставили наводить порядок в ленинской комнате: это была такая комната отдыха с портретами вождей, телевизором и старыми журналами.

Иван возился со шваброй, мыл пол, злился, потому что все ушли на обед. За окном было серо, моросил дождь. И вдруг дверь открылась, и вошла ОНА.

Иван так и замер со шваброй в руках.

Девушка была без шапки, в шинели, накинутой на плечи. Волосы её, светлые, рассыпались по воротнику. Она оглядела комнату, увидела Ивана и спросила тихо, грудным голосом:

— Здесь есть книга... «Над пропастью во ржи»? Мне сказали, в библиотеке нет, а здесь, в подсобке, вроде бы хранят старые поступления.

Иван не нашёлся, что ответить. Он только мотнул головой куда-то в угол, где стоял запертый шкаф.

Она подошла к шкафу, подёргала дверцу, но та не открылась.

— А ключи? — спросила она, повернувшись к нему.

Тут только Иван Петрович обрёл дар речи. Голос у него был сиплый, чужой.

— У старшины, — сказал он. — Но старшина на обеде.

Девушка вздохнула, посмотрела в окно, потом перевела взгляд на него.

И вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была грустная, чуть насмешливая, но Ивану показалось, что в комнате стало светлее.

Она подошла к подоконнику, легко, по-кошачьи, вспрыгнула на него, обхватила колени руками. Шинель соскользнула с одного плеча.

— Ничего, — сказала она. — Я подожду.

Иван стоял как вкопанный. Сердце колотилось.

Он смотрел на её тонкие пальцы, на бледную кожу, на выбившуюся прядь волос. Он чувствовал запах чистоты, снега (хотя на улице был дождь) и ещё чего-то неуловимого, женского, от чего кружилась голова.

В комнате было тихо, только дождь стучал по стеклу да где-то далеко гудела казарма. Казалось, весь мир исчез, остались только они двое: он, дурак со шваброй, и она, девочка-видение на подоконнике.

Иван хотел что-то сказать. Хотел спросить, как её зовут, откуда она, почему её никто не знает. Но язык присох к нёбу. Он боялся сделать лишнее движение, боялся спугнуть это чудо. Прошло, наверное, несколько минут, а может, и час. Время потеряло свой ход.

И тут в коридоре раздались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге вырос старшина, побагровевший, с перекошенным лицом.

— А ну, боец, вышел вон! — рявкнул он так, что задребезжали стёкла. — Полы мыть поставлен, а он стоит, столбом! А вы, девушка, — старшина перевёл взгляд на неё, и голос его чуть смягчился, но остался грубым, — вам здесь чего? Посторонним в расположении находиться не положено!

Она легко спрыгнула с подоконника, поправила шинель. Взглянула на Ивана, и в этом взгляде он прочёл что-то, чему не мог подобрать названия.

Не насмешку, не сожаление. Что-то иное.

Она вышла, не сказав ни слова, и только у самой двери, уже скрываясь за косяком, чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

А Иван остался стоять со шваброй, и сердце его было готово выпрыгнуть из груди.

Больше Иван Петрович её никогда не видел.

Время понеслось дальше, замелькали дни, суета перед дембелем, радость от скорой свободы.

Он уехал, забылся в гражданской жизни, женился, родились дети, и образ светлой девушки на подоконнике затянуло быльём, как старую фотографию пылью.

Но сейчас, двадцать лет спустя, эта пыль слетела, и картинка стояла перед глазами с прежней, пугающей ясностью.

Иван Петрович посмотрел на телефон. Вера что-то кричала из комнаты, близнецы ревели. Он нажал кнопку вызова Дроздова.

Трубку долго не брали. Наконец, раздался запыхавшийся голос Серёги:

— Алё! Ванька! Ты?! Ну, здорово! Получил фотку? Узнал кого?

— Здорово, Серёга, — голос Ивана Петровича дрогнул. — Слушай, тут на снимке... за вами, у стойки, женщина стоит в светлом. Кто это?

— Женщина? — Серёга, кажется, искренне удивился. — А, ты про Любку! Это ж Любка из военторга. Помнишь, в части у нас магазинчик был? Она там продавщицей работала, пирожки пекла, мы у неё в долг брали. А что?

— Из военторга? — переспросил Иван Петрович, чувствуя, как внутри всё холодеет. — А... а высокая такая, худая, светлая? У неё ещё глаза большие?

— Да какая высокая! — засмеялся Серёга. — Она маленькая, толстенькая, как колобок. Сейчас-то её вообще разнесло, еле ходит. А ты что, запал на неё? Вань, ты даёшь! У неё уже внуки, наверное.

Иван Петрович замолчал. Пауза затянулась.

— Алё, Вань, ты чего? — спросил Серёга.

— Слушай, Серёга, — выдавил из себя Иван Петрович. — А была у нас в части... ну, девушка одна. В библиотеке работала, или в штабе. Худенькая, светлая. «Пустотой» её называли.

— «Пустотой»? — Серёга, кажется, напряг память. — Не, не было такой. Библиотеки у нас вообще не было, так, шкаф с книгами в ленинской комнате. И девок в штабе не водилось, одни мужики. Ты, Ваня, чего-то напутал. Или придумал. Бывает, знаешь, память играет. Всё чудится что-то несбыточное...

Они ещё поговорили немного о том о сём, договорились как-нибудь встретиться, но разговор уже не клеился.

Иван Петрович положил трубку и долго сидел неподвижно. В ушах стоял Серёгин смех и его слова: «Придумал... память играет... чудится несбыточное».

В комнате всё так же шумели дети, Вера гремела посудой на кухне, пахло щами и ещё чем-то обыденным, домашним. Иван Петрович посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки как руки, обыкновенные, с обручальным кольцом, немного потрескавшиеся от воды и бытовой химии.

Встал, подошёл к двери на кухню.

Вера стояла у раковины, мыла тарелки. Спина у неё была усталая, плечи опущены. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из-под резинки выбились седые прядки.

Иван Петрович смотрел на эту спину, на эти усталые движения, и вдруг с необыкновенной ясностью понял одну простую вещь.

Не было никакой «Пустоты». Не было той девушки, тонкой и светлой, с глазами, полными тайны. Была тоска по чему-то иному, по той жизни, которая могла бы быть, но не случилась. По молодости, которая прошла мимо, оставив после себя только серые будни, ипотеку, усталую жену и шумных детей. «Пустота» жила не в штабе части, не в ленинской комнате, а в нём самом. В той части души, которая так и осталась незаполненной, куда так и не пришло то самое, главное, что называют счастьем.

Иван Петрович подошёл к Вере сзади, обнял её за плечи, прижался лицом к её затылку, пахнущему не мандаринами и снегом, а простым мылом и кухней. Вера вздрогнула от неожиданности, замерла.

— Ты чего, Петрович? — спросила она тихо, не оборачиваясь. В голосе её не было привычной усталой раздражительности, только удивление и что-то похожее на робкую надежду.

Иван Петрович молчал. Вода шумела в кране, стучала по металлу раковины. За стеной, затихая, возились дети.

— Ничего, — сказал он наконец. — Просто... просто так.

Вера помолчала, потом чуть заметно повела плечом, устраиваясь поудобнее в его объятиях. И в этом маленьком движении было столько доверия и привычной, давней близости, что у Ивана Петровича защипало в глазах.

Пустота звала. Пустота манила своими миражами. Но здесь, на кухне, пахло щами и мылом, и это был запах его настоящей, его единственной жизни.