Зов Среднего мира

Утро выдалось холодным и звонким. Воздух, настоянный на запахе прелой хвои и мерзлой земли, был таким чистым, что, казалось, его можно пить, как родниковую воду. Низкое солнце еще не успело набрать силу и лениво цедило свой бледный свет сквозь темные, почти черные стволы старых лиственниц, расчерчивая поляну длинными, синеватыми тенями.

Удар, выдох, крик. Снова.

Айан стоял, прислонившись спиной к шершавой коре дерева, и слушал. Он слышал, как шелестит под легким ветром сухая трава, как где-то в вышине тонко и требовательно переговариваются птицы, как потрескивают от утреннего холода ветки. Но эти звуки были лишь фоном, тихой музыкой мира, которую грубо перечеркивали другие — те, что доносились с середины поляны.

Там, на пятачке утоптанной земли, пятеро юношей его возраста отрабатывали приемы с копьями. Их движения были резкими, полными силы. Воздух рассекали короткие выпады, глухо стучали друг о друга деревянные древка, сочно впивались в кожаную мишень, набитую сухим мхом, заточенные наконечники. Их дыхание вырывалось изо ртов белесыми облачками пара.

В центре, задавая ритм, двигался Дьулур. Широкая спина под меховой безрукавкой напрягалась, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Он был силен, быстр и знал это. Его крик был короче и громче, чем у остальных — крик вожака.

Айан смотрел на них, но не видел. Его взгляд скользил сквозь их напряженные фигуры, туда, где за кромкой поляны начинался лес и слышался едва различимый отсюда говор ручья. Копье — такое же, как у них, с хорошо подогнанным наконечником из кости — лежало у его ног в траве, покрытой инеем. Он к нему даже не прикоснулся.

Ему казалось, что он видит не тренировку воинов, а странный, шумный ритуал. Словно мир – это туго набитая кожаная мишень, и вся радость в том, чтобы снова и снова оставлять в ней дыру. Проткнуть, сломать, победить. Он этого не понимал. Он не хотел побеждать лес, реку или зверя. Он хотел их слушать.

Внезапно движение на поляне замерло. Тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, повисла в морозном воздухе. Дьулур, выдернув копье из мишени, повернулся к нему. Капельки пота блестели на его лбу.

— Эй, Слушатель Тишины! — его голос прозвучал нарочито громко, заставив птиц в ветвях испуганно замолчать. — Может, хватит подпирать дерево? Иди покажи нам, как ты просишь у рыбы разрешения проткнуть ей бок!

Несколько юношей коротко, нервно хохотнули. Смех получился рваным, не слишком веселым, но свою задачу выполнил — он отделил их от Айана, провел между ними невидимую черту.

На лице Айана не было ни злости, ни обиды. Лишь тень досады, как от жужжания назойливого комара, на миг пробежала по его чертам. Он медленно отделился от ствола дерева, выпрямился. Его молчание затягивалось, и в нем было больше веса, чем в громком крике Дьулура. Наконец, он наклонился и поднял свое копье. Но взял он его не по-боевому, перехватив посередине для выпада, а как пастух опирается на посох, взявшись за древко сверху.

Не сказав ни слова, не удостоив их даже взглядом, он развернулся и медленно пошел прочь с поляны, к той самой тропинке, что вела сквозь заросли к ручью. Его уход не был бегством. В каждом его шаге читался осознанный выбор — выбор тишины вместо крика, выбора шепота вместо приказа. Он уходил из их мира, где прав тот, кто сильнее, в свой — где прав тот, кто умеет слушать.

***

Тропа, едва заметная в густой траве, нырнула под сень деревьев, и мир мгновенно изменился. Шумные выкрики с поляны утонули в плотной стене из стволов и листвы, словно их поглотила тишина. Воздух здесь был другим: густым, влажным, пахнущим мхом и вековечным покоем. Шаги Айана стали неслышными на мягкой, пружинящей земле. Он шел не таясь, но лес принимал его, растворяя в себе звук его движения.

Вскоре сквозь переплетение ветвей донесся новый звук — ровный, успокаивающий говор воды. С каждым шагом он становился громче, отчетливее, и Айан чувствовал, как напряжение, оставшееся после столкновения с Дьулуром, покидает его. Он дышал глубоко, вбирая в себя прохладу и запахи этого места. Это был его настоящий дом.

Ручей оказался нешироким, но быстрым и полноводным. Он нес свои кристально чистые воды по ложу, усыпанному гладкими, отполированными до блеска камнями всех оттенков — от молочно-белого до иссиня-черного. Солнечные блики, пробиваясь сквозь листву, плясали на быстрине, рассыпаясь тысячами крошечных искр. Казалось, это не вода, а сама живая кровь земли бежит по своим венам.

Айан остановился на берегу. Копье, инструмент силы и смерти, казалось здесь неуместным и чужеродным. Он осторожно прислонил его к стволу ивы, склонившей свои ветви к самой воде. Затем подошел к большому плоскому валуну, который чуть выдавался над поверхностью, и опустился на колени. Он не собирался молиться. Он пришел слушать.

Медленно, почти благоговейно, он опустил правую ладонь в ручей. Ледяной холод мгновенно обожег кожу, заставив его коротко выдохнуть. Пальцы на мгновение свело, но он не отнял руки. Он ждал, пока первое, физическое ощущение пройдет, уступит место чему-то иному. Он закрыл глаза.

Сначала был только звук. Журчание воды, омывающей камень. Тихий перестук мелких камешков, которые поток ворошил на дне. Легкий шелест ивовых листьев над головой. Но Айан слушал не ушами. Он слушал всем своим существом, погружаясь в ритм ручья, становясь его частью. И постепенно, как проступает узор на замерзшем стекле, звуки начали обретать смысл. Простое журчание воды сплелось в единый, протяжный шепот — голос духа-иччи, хозяина этого ручья.

«Я здесь. Я слушаю», — послал Айан свою мысль, не разжимая губ. — «Что тебя тревожит, бегущая вода?»

Ответ пришел не словами. Он поднялся от холодных глубин, прошел сквозь его пальцы, вверх по руке и разлился по всему телу низкой, постоянной тревогой. Это было похоже на едва заметную дрожь земли перед тем, как она разверзнется. Айан увидел — не глазами, а сознанием — смутный, тревожный образ: верховья ручья, там, где он рождается из-под мшистых камней. Вода там была мутной, тяжелой. И вместе с образом пришло ощущение вкуса на языке — горького, металлического привкуса чего-то мертвого, застарелого. Словно в самое сердце ручья кто-то вылил яд. Дух не кричал от боли, он жаловался, как жалуется больной ребенок, не понимая причины своего недуга.

Айан открыл глаза. Мир вокруг был все так же светел и чист, но теперь эта красота казалась хрупкой, обманчивой. Он заглянул в прозрачную воду у своих ног, и его пальцы нащупали на дне небольшой, идеально гладкий белый камень, похожий на застывшую каплю молока. Он достал его, на мгновение согрел в сложенных лодочкой ладонях, вкладывая в это движение все свое сочувствие, и осторожно положил на сухую часть валуна рядом с собой. Маленькое, молчаливое подношение.

«Тише», — подумал он, обращаясь к невидимому собеседнику. — «Я услышал».

В этот самый миг с поляны донесся особенно громкий, торжествующий крик Дьулура. Наверное, он попал точно в центр мишени. Резкий, человеческий звук разорвал тонкую паутину связи. Айан вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. Магия момента пропала. Шепот ручья снова стал просто журчанием. Осталась только холодная вода, мокрые пальцы и тревога, которая теперь жила не в ручье, а в нем самом.