Зови меня Лео. Том IV

Бревенчатые стены корчмы… как она называется? «Хромой пес»? Никогда не понимала, зачем называть подобного рода заведения в честь увечных животных. Ну да ладно, в данный момент это не важно.

Важно, что бревенчатые стены корчмы сотрясаются от угодившего в нее пушечного ядра. Мало нам снарядов от стволов поменьше калибром, свинцовых шариков и болтов, которыми нашпиговывают удивительно крепкие (дубовые, не иначе) стены этого заведения, так еще и царь-пушку подволокли, сволочи.

Не только стены, все здание содрогается, взметывая кучу пыли; с полок с чудовищным грохотом падает посуда; помещение заполняется пороховым дымом. Это в довесок к несмолкающему женскому визгу, ввинчивающемуся в уши не хуже уховерток; детского плача; ругани засевших в здании мужиков и бахвальства поливающих нас свинцом клутжей.

Коих немало.

– Сейчас вы сдохнете, сукины дети! – хохочут они. Особенно усердствует их предводитель, как его там? Забыла. Что-то связанное с семечками. – Сейчас мы накормим вас свинцом сполна!

– Человек тридцать, – говорит Якопо, выглянув в дыру, оставленную снарядом от кулеврины. – Никак не меньше. Вооружены до зубов.

– Святой Лёр! За что ты проклял меня? – причитает где-то сзади корчмарь, как и полагается – толстый и потный жадюга и прохиндей.

– Из мортиры[1] только что жахнули, точно! – улыбается Леонардо так, словно стал свидетелем чего-то необыкновенно прекрасного. – Еще разок вмажут и всё – прости-прощай, «Хромой пес»! И откуда только сперли, подлецы? Из Горио, не иначе. Эх, проворонил Шмулька пушку, проворонил… А я-то думал, он человек серьезный.

Вжик-вжик-вжик – точно разъярившиеся осы вонзаются в дерево пули и болты.

– Да, попадос, – говорю я, смахивая с головы мусор. – Блин, а так хорошо всё начиналось…

Всегда всё хорошо начинается. До первой кружки эля.

– Столько труда насмарку, столько сил, столько здоровья – коту под хвост! – вопит корчмарь в такт слезным воплям жены. – О Лёр милосердный! О святые угодники!

– Надо уходить, – невозмутимо говорит Ян, прислонившись к сотрясаемой стене и обнимая свой меч – «Готику». – А то посыпется строение и прямо на нас. Быть погребенным под завалами питейного заведения, причем не самого лучшего качества – нет, не так я себе представлял собственную смерть.

– А как ты ее представлял? – спрашивает Пегий.

– На мягчайшей перине, в окружении голых девиц как минимум, – со вздохом отвечает Ян и добавляет: – Надо уходить, Лео, нам не отбиться… И от стрелков наших толку мало…

– Но-но! – возмущается Леонардо, сжимая в руках свой драгоценный мушкет. – Что мы сделаем с парой ружей против мортиры?

– С тремя ружьями, ты хотел сказать, – поправляет его Пегий.

– Ну хорошо, с тремя.

– Нет, надо уходить, пока нас не окружили, – сокрушается Ян. – Их сдерживает твоя, Лео, дурная слава. Ведь ты – ведьма. А чем дольше мы сидим, тем больше они утверждаются во мнении, что ничего страшного в тебе нет. Надо уходить, пока целы.

– Кто первый прикончит эту рыжую дьяволицу, – не унимается во дворе главарь разбойников, – тому бочонок отборнейшего эля!

– Ты хотел сказать – уползать? – сплевывая пылюку, ядовито замечает Диана. Отчего-то она невзлюбила обладателя здоровенного меча.

– Так или иначе – думаю, моя мысль ясна.

– А может, ты выскочишь и помашешь там своей штукой? Нашинкуешь их в капусту, приговаривая: «я сожалею, парни»?

– Их слишком много, Диана.

– Ну и что?

– Пожить еще хочется.

– Я думала, ты – герой.

– Наличие здоровенного меча не означает, что его обладатель равен богам.

– Не в добрый час я пригрел это змеище! – скулит корчмарь. – А ведь Лёр Юный не зря говорил – все беды от женщин!

Лёр так говорил? Странный какой-то святой. Святой женоненавистник.

Горец со свойственным ему крайне серьезным видом поднимает палец вверх. Сейчас начнет вещать. Мы уже успели свыкнуться с этой его манерой, но не в этот же раз!

– Дух змея молчит, – изрекает он с важным видом.

– И что это значит? – спрашиваю я, пригибаясь и закрываясь руками. Надо мной раскалывается каким-то чудом уцелевшее окно. Осколки стекла разлетаются словно перья. Солнышко бликует на кусочках. Красиво.

– Нам – конец, вот что это значит, – отвечает за него Пегий. – А я предлагал заночевать в лесу, предлагал…

– Ой, замолчи, а, противный? – прошу его. – Еще твоего нытья не хватало.

– Дух оленя молчит, – говорит Горец, несмотря на грохот выстрелов.

– А кто первый повяжет ее, я имею в виду эту зловредную сучку, которая известна как Лео, – разглагольствует руководитель лиходеев, – тому лично отсыплю серебра!

Кард подзывает меня. Подползаю. Кузнец вытаскивает из дорожного мешка мешочек.

– О! – принимаю я подарочек со злорадной усмешкой. – Энчант[2]. Добро! Поджарим супостатов!

Кард мотает головой.

– Что такое, Кондратий? – Да, и Немого я переиначила по-своему. Впрочем, ему все равно. – Не поджарит? А что сделает?

Кард пожимает плечами. Типа, увидишь сама.

– Лады, посмотрим. Предчувствую, штука убойная.

– …и дам позабавится с ней! – заканчивает вожак бандитов. – Опосля, значится, меня самого, вот как!

– Дух медведя молчит, – как ни в чем не бывало, продолжает Горец.

– И долго он так будет? – интересуется Якопо.

Словно в ответ в стену врезается еще ядро. Пробивает огромную дыру. Левее нас. Кухню сносит к херам. Занимается пожар.

– Так их, ребята! – Похоже командир вошел в нездоровый раж. – Давно пора эту рыжую девку отправить в гости к безглазому! Заряжай!

– Пока всех зверей не перечислит, – усмехается Ян.

Мы прячемся в зале, где еще полчаса назад так славно сидели, попивая местный на удивление приятный эль. Ползаем на брюхе меж опрокинутых лавок, столов и кружек, прикрывая головы от волн щепы и мусора, от сыплющейся штукатурки и проклятий корчмаря. Больше всего незамысловатые тирады хозяина «Хромого пса» касаются меня.

– Это Лео, это она, проклятая бабища, виновата! – льет крокодильи слезы корчмарь.

Ну конечно, всегда и во всем виноваты бабы.

А Горец, между тем, заканчивает свою странную… молитву – не молитву, хрен поймешь:

– А дух орла – летит! – восклицает он, достает из внутреннего кармана какой-то… камешек? – не разглядела, – и бросает в окно. – Уходим, быстрее!

Клутжи замечают брошенный предмет. Ничего, кроме гомерического смеха это в них не вызывает.

– Совсем отчаялись ребята, раз уже булыжниками отбиваются! – кричит все тот же мужик. – Довела их эта чертовка. Жахнем, ребятки! Ну-ка, готовь!

А мы ползем. По завалам, мимо мертвецов и полыхающих предметов утвари. Думаем уйти через задний двор. Если там нет никого. А там и до леса недалеко.

По пути нам встречаются вжимающиеся в землю посетители. Смотрят на нас с нескрываемым ужасом.

– Ну быстрей ты, жопа ленивая! – рычит Диана на передвигающегося перед ним на четвереньках Якопо и подкрепляет свои слова смачным шлепком по пятой точке этнойца. – Не слышал того горластого ублюдка? Сейчас жахнет ведь!

– Эй! Потише, больно! – потирая ягодицы, огрызается Якопо. – Хочешь, иди вперед.

– Чтобы ты на мою задницу пялился? Нет уж!

– Ага, сейчас самое время на бабьи задницы пялиться. У тебя с головой все в порядке?

– Нет. И не было никогда.

– Запомню.

– Хватит вам собачиться! – рявкаю я. – Уходим. А то жахнет. Полагаю, в третий раз от нас останутся ошметки. После чего кое-кто полакомится местным чудным элем над моими останками.

И тут жахает. Оглушительно. Только как-то странно. Мы не сразу понимаем, что происходит, но потом до нас доходит. В прямом смысле – во дворе, где еще несколько секунд назад куражились клутжи, теперь раздаются истошные вопли. Судя по-всему, мортира взорвалась, а до нас донеслась взрывная волна.

Это что, так подействовал тот камешек? Ух ты!

– Таб-защитник, Таб милостивый, спали эту сволочь, пока она нас всех не отправила в преисподнюю! – снова начинает голосить корчмарь. – Порази ее огнем божественным!

Подползаю к нему.

– Испепели греховодницу, отче Таб, очисти… – увлеченно голосит он, но завидев прямо перед собой мою недовольную физиономию, осекается.

– Ну продолжай, – прошу его.

– Э…

– Что, душа в пятки ушла?

– Э…

– А я вот возьму и высосу сейчас из тебя твою праведную душу, негодник! – мурлычу борову в его грязную ряху. – Сожру, не подавившись. И облизнусь напоследок.

– Прошу, прошу, сударыня! У меня детишки, ребятишки… Не надо, умоляю!

– Заткнись!

– Молчу!

– Я задам вопрос – ты ответишь, понял? По существу.

– Ага!

– Не ты ли, дядя, навел эту шайку на нас? – спрашиваю, приставив к его горлу сай. – Чего молчишь?

– Э… добрая госпожа… как вы могли так подумать?

А глазки так и забегали, так и забегали! Ё-моё, сколько же тут плутов и шельмецов! Спасу нет! Тут я замечаю, что корчмарь обоссался. А я коленом угодила в лужу, которую этот толстопуз надудолил.

– Фу! Ну ты и урод! О боже, вляпалась!

– Да хватит тебе! – говорит подобравшаяся ко мне Диана. – Тут везде дерьмо. Кончай этого мудозвона и тикаем!

– Не надо, госпожа Лео, не надо! – тут же начинает канючить корчмарь.

– Не бойся, сейчас не убью, – хватаю его за шкибот и тяну за собой. – Пойдешь с нами, козлина, мы с тобой поговорим по душам.

Так, со стороны двора – тишина. Только единичные выстрелы, сопровождающиеся криками тяжело раненых и умирающих. М-да, досталось им основательно. Чем бы ни являлся этот загадочный камешек Горца, помог он нам знатно. Надо бы на досуге выяснить, что да как. Очень интересно.

Минуем то, что раньше называлось кухней, не без труда открываем перекосившуюся дверь и выходим в задний двор. И тут разгром. А также вездесущие курицы и свиньи. Куры невозмутимо кудахчут, хрюшки деловито похрюкивают. Им что война, что пожар – фиг один. Война даже лучше – вон сколько говна свалилось!

Но не только домашней скотиной примечателен этот захламленный закуток. Но и дюжиной бандитов с ружьями. Недолго думая, они дают по нам залп. Едва успеваем укрыться. Кто где. Я с Дианой и Пегим – ныряем в сарай напротив корчмы, Кард с Горцем прячутся за горкой дров, Ян с этнойцами юркают назад, в корчму.

– Ну, противный! – говорю. – Покажи, каким славным ты стал снайпером!

– Кем-кем?

– Пали по противнику! – кричит на него Диана.

– Хватит орать! – огрызается Пегий. – Разорались, в самом-то деле!

– Мы на стрессе, сам понимаешь, – задабриваю противного. – В смысле – волнуемся.

– Как будто у меня нервы в порядке! – заряжая мушкет, ворчит Пегий. – Я за вас переживаю, а вы!..

– Ну, не бурчи, милый мой! – гладит его по голове Диана. – Следующая ночь – твоя, обещаю.

– Дожить бы до следующей ночи… Так и знал, сунемся к безглазому в пасть, чуял – и вот тебе, приплыли! Никогда меня не слушают, вечно одно – заткнись, противный, пошел вон, противный…

Пегий бубнит, но сноровисто заряжает мушкет и выстреливает. Тут же – Леонардо с Якопо. Трое падают замертво, остальные вынуждено отступают.

– Пора, Дианочка! – говорю я, сыплю горсть порошочка из мешочка Карда на свою шашечку. – Горец, Кондратий, Янек! Вперед! Эй, стрелки! Прикройте нас! Пустим этим нахалам кровь!

Выбегаем. Я впереди всех, естественно. Клутжи оборачиваются, кто вскидывает ружье, кто просто бежит, а кто хватается за меч. Первых выносят Кард с Горцем. У кузнеца – цвайхендер, у Горца палаш в правой и кинжал в левой. Бегунам в спину вонзаются ножички Дианы. Шипы она бережет и правильно.

С теми, кто решил потягаться с нами силой, вступаю в схватку я. Их сразу пятеро. Пять кривых злобных орков против вашей покорной слуги. Не, они и правда похожи на орков – грязные, убогие, рожи перекошенные, зубы гнилые, одеты в разнообразные обноски, кои можно назвать доспехами только при наличии богатого воображения, в руках самые дешевые клинки с выщербленными лезвиями, ума – с горошину.

Недолго думая, замахиваюсь шашечкой. И тут случается сюрприз. Клинок озаряется нестерпимо ярким светом, с лезвия с яростным шипением срываются типа молнии, маленькие. Как разряды электричества. Вот это энчант! Зачаровала, так зачаровала! Аж зажмурилась на секундочку. Никак не могу привыкнуть к фокусам Немого.

Первому отсекаю полтулова вместе с головой. Второму – башку долой! Третий, видимо, самый боевитый и смелый, решается напасть. Парирую – его меч моя шашка перерезает так, словно это буханка хлеба, а не железо. Парень так и вытаращил глаза.

– Arrivederci, милый мой! – с улыбкой говорю ему, втыкая сай ему в яремную вену. Не забывая отскочить в сторонку – не хочется чужой кровью умываться. Парень валится, бахнувшись рожей о какой-то ящик. Проломил с треском. Да так, что распугал шныряющих между ног кур. С диким квохтаньем они разлетаются, роняя перья. Хорошо получилось и заряд поберегла. Кардовы порошочки – чудные штуки, но надо расходовать экономно.

Оставшихся добивают Кард, Янек и Горец. Готово. Вроде перебили всех. Ничего не скажешь, весело было. Размялись. Ничто так не сплачивает, как краткая и жаркая заварушка.

– Ну что, ребятки, все целы-здоровы? – интересуюсь.

– Кажется все, – отвечает, отряхиваясь, Якопо. Он у нас чистоплюй – чуть что, сразу начинает чиститься.

– Осмотримся, – велю я. – Вдруг еще кто остался.

– Слушайте, – подает голос Леонардо. – А где корчмарь? Только что был подле нас, на глядь – и след простыл негодяя!

– Вот же проныра! – чертыхаюсь я. – Смылся, гад! Ладно, зачистим поле боя, друзья.

А зачищать нечего. Все полегли. Оставшиеся в живых – если таковые были, конечно, – исчезли. Вместе с постояльцами корчмы.

Сама корчма горит. Всюду, куда ни кинь взгляд – побоище. Слава богу, конюшня с лошадками уцелела. Просто она в сторонке от мест, где разворачивались основные события. Старый глухой лопоухий конюх ошалело смотрит на нас, на поле боя, сидя на завалинке, почесывает лысину и приговаривает:

– Однако, гля, шо творится, гля! Поднял значит штукенцию, к носу поднес, даже понюхал, – вот так, гля! – а камушек тут ка-ак… И светануло-то! О-хо-хо светануло! Со свистом! Причем, как будто птица что ль взлетела, иль померещилось мне со страху? И голова с плеч. А рядом-то пушка ихняя… Вот она оказия какая! И тоже. Вот так. Бац – нет головы, нет пушки. Никого нет. Чудеса бесовские. Шо творится, шо творится-то, гля!..

Мортира разворочена. Вокруг – разодранные в клочья тела. Зрелище то еще.

– Смешались в кучу кони, люди, – декламирую известное стихотворение Лермонтова. – И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…

– Это точно, Лео, – кивает Ян. – Славный был бой.

– Что это было, Горец? – интересуюсь у дикаря.

– Дух орла воспарил, – отвечает он.

– И?..

– И всё.

– Не хочешь раскрывать секреты? Ну как знаешь.

– Дух орла воспарил!

– Да поняла я, поняла… Объяснишь потом как-нибудь.

Главарь клутжей валяется во дворе. Кираса с вытравленным на ней замысловатым узором, плащ лазоревого цвета, ярко-красные штаны с огненно-желтыми лампасами, начищенные до зеркального блеска сапоги, рапира с искусно выполненной pas-d'âne[2], дорогие пистолеты за поясом. Испачканная грязью и кровью шляпа с пером и кокардой чуть в сторонке.

Вместо головы – месиво.

– Как он назвался, вспомнит кто? – спрашиваю я, с отвращением глядя на впитывающиеся в грязь мозги.

– Лузгарем, кажется, – говорит Пегий.

– Не, вроде он по-другому, – возражает Ян. – Лузгарем величали его товарищи. Какое-то вычурное имя. Сигизмунд Гра… Гра… Вот черт, забыл.

– Да и бог с ним, – говорю я. – Это не по его душу мы твоего возлюбленного братца посылали, нет, Дианочка?

– Кажется, по его.

– Ну, Бунда с заданием не справился.

– Зато мы справились. Что лишний раз доказывает, что мой ненаглядный братец только срать и умеет. Навалить большую…

– Ну хватит! – прерываю ее. – Тут и так везде дерьмо, как ты говоришь. Нам лишнего не нужно.

– Куда дальше, Лео? – спрашивает Леонардо.

– Известно, куда.

– Я имею в виду, каким образом?

– Раком, Леонардо.

– Это как?

– Хватит задавать глупые вопросы! Смотрим, все ли лошадки целы, седлаем и валим отсюда! Меня от этого «Хромого пса» уже тошнит.

Но далеко уехать не удается. За забором нас поджидают – с полсотни вооруженных до зубов всадников. Среди них, как я погляжу, есть и женщина, весьма воинственного вида. А также замечаю того самого юношу, спалившего нас в лесу, неподалеку от Вилой Мякоши. Призрак, как он сам себя назвал. И у него в руках факел.

Факел в руках. Белым днем. Странно. Очень странно.

Толпу возглавляют двое – худой мужик в вороненном морионе с пышным пером, величественно трепещущим на ветру, щегольски закрученными усиками, оспинами на вытянутом, как у Дон Кихота, лицом, и плутоватым взглядом, а также невзрачный гладко выбритый типчик в черной широкополой шляпе и черном же плаще, возрастом ближе к шестидесяти. В руке, затянутой в кожаную перчатку тонкой выделки, – трость с бриллиантом в золотой оправе на навершии. Бриллиант, как я погляжу, аж светится. Даже искрится.

У первого знакомая рожа. Где-то я его видела, однозначно где-то видела… А не в компании ли Лузгаря на той памятной свадебке?

Точно! Захватчики, обложили, чтоб их! Вот вам еще довод в пользу полного и бесповоротного отказа от пьянства – ваша память всегда будет с вами. Имеет значение в стрессовых ситуациях. И не только.

А факел зачем?

– Ну как, господин? – усмехнувшись, спрашивает «Дон Кихот». – Что я говорил? Лузгарь хоть и дурень, но таланты видит издалека. У него глаз наметан.

– Прекрасно, – сухо отвечает дядя, поигрывая своей тростью. – Берем.

– Тогда начинайте, и желательно бы без промедления. Сами понимаете, бестия злая, господин…

– Без имен, – тут же обрывает его дядя.

– Как скажете, – почтительно соглашается «Дон Кихот» и обернувшись к своим, громко спрашивает: – Ну что, братья и сестры, жахнем?

– Что это значит, мать вашу? – спрашиваю я и…

Так, стоп. Что-то я увлеклась. Бегу впереди паровоза. Как мы здесь очутились? Кто такой Лузгарь, как его шайка на нас вышла, что вообще происходит? Нет, начну с самого начала.

Итак, несмотря на грусть расставания, денек всё же выдался хороший…

__________

[1] Мортира – крупнокалиберное артиллерийское орудие (пушка) с коротким стволом.

[2] Энчант (англ. – Enchantment) – зачарование.

[3] Pas-d'âne (фр., читается «па-дан», но по-нашему «пас-дане») или patillas («патильяс») по-испански – часть гарды клинка, в основном рапиры или шпаги, имеющая форму пластины или, чаще всего, перекрещивающихся колец, предназначенная для защиты руки.