Зови меня тульпой

О, шепоток любви глухой и темной!

Безрунный плач овечий, соль на раны,

река без моря, башня без охраны,

гонимый голос, вьюгой заметенный!

О, контур ночи четкий и бездонный,

тоска, вершиной вросшая в туманы,

затихший мир, заглохший мак дурманный,

забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,

не заводи на пустошь вековую,

где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай снегом голову живую,

сними мой траур, сжалься и не мучай!

Я только жизнь: люблю – и существую!

Федерико Гарсиа Лорка

Я медленно всплывал из вязкой и липкой чернильной тьмы. Тьма злобствовала. Хищно шарила щупальцами в моей душе и с присвистом шипела в уши: Не спеш-ши! Не спеш-ши! Не спеш-ши! Я не слушал ее, но душа дрожала и сжималась в комок. Это было… неприятно. Верхняя граница черноты приближалась. Манило ли меня неведомое? Я не знал. Я даже понятия не имел, кого или что можно обозначить словечком меня. Раздражала сосущая и саднящая пустота внутри. Казалось, именно она притягивает темные щупальца…

Тиньк! Картинка! Живая картинка.

Мгла. И тут мгла. Мгла клубилась, клокотала, переливалась из себя в себя же, играла всеми оттенками черного – от почти серого до блестяще-угольного. Вороний грай резко рванул, расплескал мрак. Из черноты стал расти силуэт неведомой и невозможной твари. Она напоминала гигантскую жабу. Только когти на лапах впечатляли размером и остротой.

Только? Только когти? Тебя удивляют только когти, чучело? А то, что на жабье туловище вместо башки насажен хренов осьминог, это ничего? А то, что в пучке щупалец раскачивается слоновий хобот, полная ерунда? То, что под щупальцами прячется зубастая акулья пасть, и вовсе фигня? А кровавый третий глаз?

Мгла ласково вылизывала монстра. Монстр довольно урчал. Вроде задремал даже. Но спокойствие твари было обманкой. Внезапно вырвался из пасти длиннющий язык, выстрелил куда-то в глубины мглы. Жуткий визг оглушил меня. Язык возвращался с добычей. В его кольцах извивалась пышнотелая блондинка, завернутая в ворох радужного тряпья. Монстр заурчал громче и принялся сосредоточенно обдирать тряпье. Обрывки и клочки сыпались, словно луковая шелуха. Едва луковица была очищена, тварь захлестнула четырьмя блестящими удавками конечности жертвы, растянув тело так, будто намеревалась разорвать на части. Свободные щупальца похотливо вились вокруг, тщательно исследуя дрожащую плоть...

Мерзкий гнусавый голос в один миг разрушил видение. Говорящий противно растягивал слова, картавил и глотал звуки:

– Ма-адой чеоэ-эк, вы так выга-азительно и так хе-ентайно пгедставляете со-отственную аниму. Но кто? Кто на-асильник?

Испуганный и очень знакомый голос боязливо прошелестел:

– Ктулху.

Гнусавый расхохотался…

Я вынырнул из тьмы и открыл глаза. У меня были глаза. Надо же! А еще я знал чертову пропасть слов, которыми можно описать окружающую реальность.

А-а-а! Больно! Лечу! Лечу! Улетаю!

Герой идиотской книжки… Я читал книжки? Или не-я читал книжки? Но кто-то ж читал. Да. Этот гребаный герой выдернул себя за волосы из болота. А я за что-то там… за хер, что ли?.. выдрал себя из собственного тела.

Вон! Лежу там внизу. На чем? Алтарь? Не-не-не, ни в коем разе. Каменюка, обычная каменюка. Но очень правильной формы. И черная, будто ночь. А я беленький, голенький, мускулистенький. Но какова благородная бледность лица. А-рис-ток-ра-ти-чес-кая. Я аристократ? Угу, с нордической физямордией. Истинный ариец. Белокурая, мать ее, бестия. Синеглазая. Глазки открыты.

Кстати, о хере… Хорош. Величествен. Он может покорять сердца. Ну, и все остальное тоже.

А вокруг… Пещера. В потаенных недрах земных.

Хаотичный лес сталагнатов обступал мою каменюку. По их массивным телам пробегал, победительно рассеивая темноту, голубой огонь. Черные стены пещеры испещряли серебряные прожилки. Они тоже светились. Музыка остро и нежно пронизала воздух, разбрасывая созвучия. Высокие женские голоса стройно выводили чуждую песнь:

Наарэа танаи вэлла,

Ахикаи тулэо камма.

Аллэидэ тэй кэлла,

Аллэидэ фэй амма.

Я заметался под шероховатым потолком, высматривая певуний. Они обнаружились сразу, но… Не люди! Не люди! Не люди! Десятка три огромных, почти в человеческий рост, рубиново-красных кристаллов. Общая алая аура окружала их. Они вибрировали и звучали.

Мелодия внезапно ударила меня, будто вражеское копье. Раненный, я рухнул в закаменелую плоть, наполняя ее жизнью. Судорога скрутила тело. Спазм скрутил сознание. Я вспомнил!

М-мать вашу! Зачем? Я же швырнул ему все, что его. Как кость кинул. У меня должна быть амнезия! По законам гребаного жанра! Нет, я надеялся сохранить то, что считал своим. Очень надеялся. Я не желал расставаться с собственными великими деяниями. Ведь это было уже мое. Вру. Соображал я, какое оно мое. Я обязан был забыть все. Стать чистым, девственно белым листом. Но теперь во мне, как заноза, сидит чужая память.

Подлянка! Вот подлянка! Я помню его. До разделения. А где я? Помню, как куролесил. Помню. Но чистое действие. Деятель-то тю-тю. Ни имени…

Без имени и в общем без судьбы, – пропел некто внутри. Ему откликнулись кристаллы:

Встань Никто, стряхнувши небыль –

Пыль чужой прогоркшей жизни,

Чуждого существованья.

Встань соринкой, встань пылинкой,

Малой и ничтожной каплей

В жизни огненном потоке.

Встань! Иди! Чтоб стать собою,

Имени обретши правду…

И я встал. Некоторое время я просто разминался, бродил нетвердой спотыкающейся походкой вокруг алтаря, который не алтарь. Или все-таки алтарь? Хрен с ним. Короче, бродил. Наконец походка выровнялась, выправилась, стала упругой.

Пора выступать. Куда? Хороший вопрос.

Я присел на бывшее свое лежбище и стал ждать озарения в полной уверенности, что оно обязательно придет.

Память подсуетилась зверски невовремя…

…Он-я метался по маленькой комнатенке от стены к стене. Подскочил к столу, схватил лист бумаги, несколько мгновений злобно комкал его, потом запустил в угол с чем-то средним между рычанием и стоном. Сгорбился, обмяк, опустился на стул, оплыл весь, будто догорающая свеча. Потом вдруг заорал:

– Урод никчемный! Дебил!

Осекся, подавился криком, пожевал губами и забубнил так, словно зарыдать готовился:

– Все. Спекся. Ничего ж по жизни не умеешь. Единственное хоть как-то выходило, и то закончилось. Сказка сдохла. Да что Сказка? Пару строф зарифмовать час пытаешься. Почему? Ну, почему оно все так? Ага. Поверил, будто что-то значишь, идиот. Предназначение у тебя есть. Ха! Ты просто лузер. Лузер, лузер, лузер. Ни на что не способный, ни к чему не пригодный. Лишний всегда и везде.

Он-я замолк, но ненадолго. Завел волынку опять.

– Любовь все искал? Нашел. Жри, не обляпайся.

Вскочил и закружил вновь. Забормотал под нос, подскочил к столу, вперился взглядом в один из разбросанных по нему чистых листов.

– Ага, ага, ага.

Ручка запорхала по бумаге. Он-я писал и черкал, черкал и писал. Хмыкал, бубнил, дергал себя пятерней за чуб.

– Вот.

Он-я начал читать вслух. Здорово читал, с душой:

Я уже воспоминанья до костей сгрыз,

Но никак мне не разбиться хрусталем вдрызг.

Я квартировать не стану у судеб-стерв.

Все чужбины прорезает телефонный нерв.

Ветер на голову юбки

Туч закату задрал.

Белый шепот телефонной трубки,

Жженых слез аврал.

Шепот слушаю и плачу –

По тебе, по себе.

Враг, повесь мою удачу

На фонарном столбе.

Только, чур, связать ей руки

Облаком покрепче не забудь.

До колен подкатывая брюки,

Босонож ступаю на прощеный путь.

Может статься, это путь букашки

Под прицелом муравьиных рот.

Где-то вновь переставляет шашки

Маленький урод…

…Сквозь дурацкое, мое-и-не-мое, воспоминание прорвалась, прорезалась картинка. Темный, довольно узкий проход, идущий наклонно куда-то вниз. Вниз так вниз. Я не стал рассиживаться и бодро запетлял между сталагнатами. Вот он – мой заветный выход. Я погрузился во мрак и зашагал в неизвестность. Правда, в темноте я видел неплохо. Способность эта никуда не делась.

Проход оказался труднопроходимым. Местами он сужался так, что приходилось протискиваться боком. С большим трудом. Острые выступы впивались в плоть, и боль с наслаждением проводила по телу острыми когтями. Теплые струйки крови сбегали по коже. Но тело быстро затягивало повреждения. Способность к регенерации тоже меня не покинула. Это хорошо. Особенно тут.

В совсем недавние времена я просто спел бы что-нибудь эдакое и раздвинул дурацкую кишку до приемлемой ширины. Но сейчас я боялся попробовать. Если сила ушла… станет обидно. Его дразнил трусом, хе-хе. Ведь не рискнешь.

Не рискну. Но можно попробовать другое. Коль пропало, то оно ж все равно его. Виршики, рифмоплетство. Ну, давай, безымянный герой! А про чё стиш-то? Тот все про любофф. А я что про нее знаю? Да, то же, что и он, но оно ж опять и снова чужое. Ядрён батон! А про секс слабо? Про секс, но романтишно. Да? А ведь это он – романтик. Плевать! Я тоже хочу. Давай, красава, давай.

Строчки вдруг полезли откуда-то изнутри, будто пытаясь заполнить ту нутряную пустоту, что осталась после…

В створках облачных ворот

Вечер вызрел.

Поцелуй в открытый рот –

Словно выстрел.

Поцелуем вечер вскрыт,

И священно

В нем дух тел, двух душ – навзрыд –

Совмещенье.

Влажно прядь волос вналип

Взгляд прикрыла,

И дыхание – навсхлип –

Тяжкокрыло.

Руки огненно – навскид –

Кожу чертят

Заклинаньем от тоски

И от смерти.

По окну созвездий пыль –

Неба пудра.

Ну! Еще! Ошестикрыль

Ночь и утро.

Ему посвятил, да? И этой его… Забыл… Ну, которая его так изящно кинула… Они понимали в сексе толк. А ты ведь тоже про секс знаешь. А что ты про него знаешь? О-о-о! Много интересного. Помнишь? Деву, мать ее. Хотя с матерью-то у нее напряженка. Тот за папашку идет. Все они – дочурки его фантазий. Дева, дева. Луговая, кажется. Или лесная. Не, луговая. Точно.

Чего ты тогда хотел? Это же он читал книжку про короля фейри, охотившегося на собственных подданных. Ему понравилось. А ты? Решил: слабак, мол, дрочил только. А попробовать…

Хотя нет, он даже не дрочил. Это было другое. Парниша уже перерос собственного Ктулху.

Память услужливо подкинула фрагмент из мечтаний братца.

…Вороной жеребец яростно скалил тигриные клыки. Наездник кичился огромной шляпой с пышным веником перьев – белых и красных, серебристым дублетом с высоким стоячим воротником и широченными рукавами-буфами, необъятным рингравом и остроносыми ботфортами. За плечами крылато бился алый плащ. Лик являл надменность и бесстрастие, лишь ноздри трепетали нервно, выдавая страсть охотника и жажду крови. Жеребец мчался по вересковой пустоши, и медовый вереск угодливо кланялся всаднику. С неба жадно глазела громадная багровая луна и устало помаргивали тусклые бутылочно-зеленые звезды.

Красавчик уверенно гнал добычу. Добыча летела, не разбирая дороги. На ней не было ничего, кроме тяжелых и грубых крестьянских башмаков. Длинные черные волосы метались по ветру. Хрупкое худощавое тело и скуластое полувосточное лицо взмокли от пота. Открытый рот с хрипом всасывал воздух.

Я следил за тобой изнутри, братик, когда ты впивался губами в этот рот, стискивал вздрагивающими ладонями эти небольшие грудки… И даже в такие моменты ты не раз мечтал о скачке под злой багровой луной…

Преследователю наскучила гонка. Стремительно взлетел аркан и захлестнул плечи жертвы. Всадник пустил коня в галоп. С отчаянным криком упала женщина. Аркан поволок ее сквозь заросли каких-то колючек и по острым камням, метя путь кровавыми следами…

Он мечтал. Я решил: попробую. Я ведь тоже читал ту книжку, пусть и чужими глазами. И у меня имелось свое видение такой охоты. Я хотел сделать все по-своему. И уж точно не взялся бы за аркан. Да я за него и не взялся.

Все вышло лучше, нежели на затертых страницах и в чужих мечтаниях. Она бежала. Как она бежала!

Длинные ноги отчаянно молотили траву, вбивая ее в землю. Сильное тело разрывало воздух, а воздух в отместку безжалостно рвал легкие. Пышные груди отчаянно прыгали и мотались из стороны в сторону. Идеально выверенное лицо корежил ужас. Безобразно кривился разинутый рот. Крик летел впереди бегуньи.

Черные птицы то стремительно настигали беглянку, клевали, били крыльями, вцеплялись когтями в пышные пшеничные волосы, то повинуясь воле повелителя – моей воле – отставали и давали фору.

Я… Я неторопливо, почти лениво летел следом, плавно взмахивая огромными крыльями, выращенными специально для этой погони. Я смеялся. Хохотал от души. Забава казалась мне привлекательной. Но все приедается. Моя воля была выражена ясно. Удары клювов и крыльев сбили деву наземь. Она лежала ничком, прикрывая голову руками, и жалобно скулила. Я вальяжно приблизился и наступил ногой ей на спину.

– Пощади! – провыла она.

Я не собирался ее щадить. Король из книжки такой привычки, кажется, не имел. Мечтательный братец тоже не болел милосердием. Но тут меня посетила презабавнейшая мысль.

– Может и пощажу. Сегодня я как-то неумеренно добр. Раздвигай костыли пошире.

Она поверила мне и послушно раздвинула ноги. Я навалился сверху, вогнал свое орудие и принялся ее обрабатывать. Она забавно взвизгивала. Наверное, ей было больно. Впрочем, ее ощущения меня не волновали. Мои же были исключительно приятными. В книжках писали правду: власть опьяняет.

Уже подкатывало. Вот-вот финал. Не прекращая движений, я произнес слово. Как она взвыла! Превращение произошло мгновенно. Ниже пояса она еще оставалась человекообразной. Выше – стала забавным подобием панголина. В момент трансформации мышцы ее влагалища резко сократились, и я кончил с торжествующим воплем. Потом вскочил, и превращение завершилось. Панголиноподобная тварь с хрюканьем заметалась туда-сюда и со всей возможной быстротой помчалась прочь.

– Не забудь! – заорал я вслед. – Слово я сдержал. Пощадил тебя.

Если она не погибла, когда мне втемяшилось в голову все заморозить, до сих пор хрюкает где-то. Чары вряд ли с нее спали с моим исчезновением.

Я упорно лез все вперед и вперед. И совершенно неожиданно сообразил, куда я так стремлюсь. Братец понамутил всякого. Везде. И под землей тоже. Где-то в глубинных глубинах горит-пылает Изначальный Огонь. Что он такое, и сам братец вряд ли понимает. Впрочем, неважно. Короче, доползу я до этого Огня, представлюсь ему, так сказать, а он меня или спалит на хрен в пепел и золу, или имя даст, ну, и сущность новую соответственно. Рискованное дело. А куда мне деваться? Дальше таким огрызком жить? Нет уж, лучше пепел с золой.

Когда же все началось? С чего? Наверное, с одиноких бесед. Братец обожал болтать с самим собой. Особенно о творчестве.

…Он утвердился посреди комнаты и упер левую руку в бок.

– Хватит ли в этом стише аллитерации или подпустить ассонансов?

В бок уперлась правая рука, а голос изменился:

– Да не заморачивайся ты так. Тут и аллитерации-то лишние. Ты, блин, вечно все усложняешь.

Новая смена рук и смена голоса.

– Критик из тебя отвратительный.

Так могло продолжаться часами…

Потом закрутилась любовная история. Или истерия.

Брательник вообразил себя Дон Жуаном. Нет, не банальным сердцеедом. Тем самым, героем легенды. Свою пассию он именовал исключительно донной Анной, а ее прежнего любовника Командором. И, конечно, бренчал стихами. Помню один.

Была горька и нежданна

Ночей безудержных сила,

И светлая донна Анна

Моею строкой скользила.

И в танце чинном и строгом

Роднились струны и страны.

Просительно ветер трогал

Парадный плащ Дон Жуана.

Металась рифма-менада,

Мотив затеплился странный

Сиреневой серенады

На празднике донны Анны.

Верни, луна-недотрога,

Нам вкус поцелуйной манны.

Уже клинки у порога

Поют о жертве желанной.

Пусть будет лаком и дорог

Укус открывшейся раны.

Покинутых командоров

Шаги уныло чеканны…

Но, вероятно, к этому времени я вызрел окончательно. И уже совершенно точно я с самого начала был наиболее разумной его частью. Я видел то, что видел, и начал перечить ему по-настоящему.

– Ты идиот? Или прикидываешься? Твой Командор куда как умнее. Въехал уже, что светлая донна Анна развлекается за ваш счет, и любезно предоставил все тебе одному. А ты тешишь себя байкой, будто его победил, господин сочинитель. Понимаю, она хорошо дает. Но есть другие, которые дают не хуже. Воробышек так и вовсе… Донна Анна ей вообще в долю не падает. Ты просто простить не мог, что ей виршики твои до одного места, а эта играет любовь к поэзии. Посредственно, кстати.

– Заткнись! – взвился братец. – Тебя нет! Ты пустота! Тульпа! Я сочинил тебя. Исчезни!

– Уже исчезаю. Растворяюсь. К психиатру сходи. Он тебе тульпогонное пропишет.

– Ага! – прошипел братец. – Понял тебя, тульпа. Знаю, чего добиваешься. В дурку меня упечь. Не выйдет. Найду на тебя управу.

Мы постоянно лаялись, будто две собаки. Потом прозвенел звоночек. Но для меня одного. Братец так в неведении и остался.

Это произошло ночью. Братец дрых, а я с отвращением смотрел его сны. Последнее время потоком шло садо-мазо с ним и донной Анной. И тут его бред мгновенно выключился, и я… я увидел свой собственный отдельный сон.

…Парк был чудовищно огромен. В нем нашлось место широким аллеям – настоящим проспектам, скромным аллейкам, интимно затененным древесными кронами, узеньким дорожкам и тропинкам, прихотливо петляющим между деревьев и кустов, искусственным озерам, соединенным каналами, над которыми выгибались горбатые мостики, помпезным фонтанам, вычурным беседкам, ротондам и эрмитажам... Братец никогда не бывал в этом парке. Следовательно, и я тоже. Да и город, где модерн переплетался с псевдоготикой и настоящим барокко, город, сердцем которого являлся парк, не существовал нигде и никогда. Но видение привело меня в него. Я зашел в парк и долго бродил по самым глухим его закуткам. Потом выбрал скамейку возле небольшого пруда, тихонько прикорнувшего среди ив, и удобно устроился на ней.

Наверное, я странно смотрелся тут, где все тяготело к старине. На мне были легкие мокасины, джинсы, усеянные заплатами и обшитые бахромой, потрепанная футболка с надписью «Make love, not war». Длинные волосы удерживал хайратник.

Не просто так сидел я здесь. Я ожидал. И она пришла. Высокая, эротично-полноватая, медноволосая и кареглазая. В легком сарафане и сандалиях.

– Здравствуй, Воробышек.

– Привет. Это все же ты. Хорошо.

Она опустилась на скамейку рядом со мной.

– Я была бы разочарована, если б ты впустил сюда его.

Я улыбнулся.

– Вот уж чего бы никогда не сделал.

– Я это знаю. Просто бурчу. Прости. Все оттого, что мы больше не увидимся.

Я взял ее руку в свои и, склонившись, стал водить языком по линиям ладони. Она звонко смеялась. Потом выдернула руку и поцеловала меня в губы. Поцелуй был долгим и жадным. Когда мы наконец прервались, она вдруг спросила:

– Ты ведь тоже умеешь стихи. Скажи, неужели они так важны?

– Для меня – нет.

Она вздохнула:

– Я и это знаю. Но важно было услышать. Ох, если б можно было загнать его в какой-нибудь кувшин, запечатать и бросить в море. Ладно. Пошел он… Время, которое осталось, наше. Идем.

Мы поднялись. Она вложила ладонь в мою и повела меня в самые недра парка. На какой-то дальней полянке она остановилась.

– Здесь.

Сарафан полетел прочь…

Сон стал предвестием надлома. Сам надлом приключился, когда он посвятил мне стихи.

Я с самим собой играю в прятки

У окна в

Поле, где смешались в беспорядке

Явь и навь.

Не гадая, светел ли и прав ли,

Жду врага.

Извне на меня уже направлен

Ураган,

Извне – из нигде, из ниоткуда,

Из Ничто.

Там живет мой киллер, мой Иуда –

Тень, никто.

Призраки его тягучих мыслей,

Леденя,

Куполом над городом нависли,

Как броня.

Я в последний раз погрею руки

У свечи.

Где-то кони, флаги, трубы, луки

И мечи.

Строем скачут славные герои

По сердцам

Дам. А здесь лишь я – единый воин –

Жду конца:

Завершенья схватки, жизни, строчки,

Холодов.

Это все. Не достает лишь точки.

Вот. Готов.

Почти сразу же мы впервые столкнулись лицом к лицу.

Он опять метался по комнате, и сравнение со зверем в клетке не казалось банальщиной. Лицо его было бледным, одутловатым и больным. Он невнятно бормотал:

– Небес – хребет. Небес – хребет. Плохо. Приблизительно. Но пусть. Сне – мне. Совсем хреново. Тоже пусть. Одиночество… Одиночество – главное. Однажды, однажды, однажды…

Однажды я полечу во сне

И упаду с небес,

И одиночество хребет

Сломит коленом мне.

Парам-пам-пам. Парарам-пам-пам. О! Пошло. Полетело.

Однажды я отчаюсь понять

Ту к чьим губам привык,

Но позабуду чужой язык,

Стану слова на слова менять,

Стану у льда просить огня,

Зов к пустоте клоня.

Зов к пустоте клоня – бред, полная бессмыслица. А где смыслица? В чем? Была, да вся вышла. Она вышла, и никого нет дома. Смерть, смерть, смерть… Хрен рифмы подберешь. Твердь, круговерть, круть-верть… Херня. Но про смерть надо. Обязательно.

Однажды утром я вспомню смерть.

И сразу в ладони ее

Ветхой судьбы моей рванье

Прахом взлетит, истлеет гнильем.

Строчкам – забыться.

Пыли склубиться –

Взверть, взверть, взверть.

Я не могу писать. Я совсем не могу писать. Болен. Руки вот немеют. Взверть? Есть такое слово? А, ладно. Есть, так есть. Нет, так будет.

Он снова начал повторять готовый стих. Весь. Полностью. И тут меня просто вырвало из него. Я пролетел на другой конец комнаты и, привалившись к стене, со священным трепетом наблюдал, как сгущается и становится видимой моя плоть – руки, ноги, туловище.

Тут братец перестал пялиться в пол и поднял голову. Глаза его вылезли из орбит. Рот распахнулся Он жутко завыл:

– Ы-ы-ы-ы-ы!!!

Потом вскочил, схватил со стола вазу и запустил в меня. Я с хохотом растворился в воздухе.

Рано радовался. Попытка улететь прочь с треском провалилась. Меня со страшной силой поволокло обратно – к братцу. Я увидел, как над его макушкой вращается фиолетовый шар. Шар стремительно вырос, заполнил всю комнату и поглотил меня…

Было еще несколько прогулок на воле, но все они заканчивались одинаково. Потом между мной и им вдруг выросла стена. Я сидел внутри него, как в тюряге, полностью утратив связь с его мыслями и чувствами. Мог только за действиями наблюдать. Казалось, братец нашел все же средство от меня избавиться. Еще немного и мне конец. И вдруг…

С натужным кряхтением он выволок старинный тяжеленный стол на середину комнаты, залез на него, встал во весь рост – руки по швам, глаза закрыты.

Все крыша улетела. Я заперт в безумце. Набегут доктора с таблетками…

Тяжко ударил колокол. Боммм! Льстиво подпели мелкие колокольцы. Динь-дон, динь-дон, динь-дон. Воздух в комнате с шелестом пришел в движение. Ш-ш-шу-у, ш-ш-шу-у, ш-ш-шу-у. На расстоянии вытянутой руки от братца медленно и торжественно разверзлась серебристая воронка. И начала вращаться. Быстрее, быстрее, быстрее. Братец шумно вздохнул и шагнул в нее.

Мы очутились в его мире, но я оставался пленником. Кажется, я начал сходить с ума.

Тульпа, сошедшая с ума. Смешно? Хохочут все!

Меня сожрала тьма. Я уже не мог его видеть. Приближалась смерть.

…Вспышка молнии разорвала мрак. Грохот грома несся со всех сторон. Неистовый взбесившийся звук накатывался горным обвалом и грозил, смять, раздавить, уничтожить меня.

Еще одна молния ударила прямо мне в сердце.

Врешь! У тебя не было сердца.

Плевать! Она все равно туда ударила.

О! Говорю сам с собой. Что дальше? Размножаются ли тульпы делением?

Молния выбила меня из братца. Он стоял с разорванной грудью, держа в руке собственное сердце, и блаженно ухмылялся. А я полетел прочь. Я был свободен…

Я с трудом протиснулся в очень узкий лаз и буквально вывалился в широкий коридор. Стены его были сложены из красного с белыми прожилками камня. То там, то здесь торчали какие-то желтые наросты, светившиеся теплым золотистым светом. Пол был ровным. Передвижения ничто не затрудняло.

Я вновь вспомнил о своих способностях приказывать миру. Ведь мог не меньше братишки. А то и больше. Когда я случайно обнаружил это, чего только не вытворял. Крышу сорвало конкретно. Сейчас… Я не сомневался, что кое-что еще могу. Но именно кое-что. Мелкий маг-недоучка. И пока я не добрался до Огня лучше вообще вести себя, как обычный человек.

Выростов становилось больше. Свет горел ярче. Это бодрило и придавало оптимизма. Передохнуть бы не мешало. Да места подходящего пока не видно. Обходиться вообще без пищи и питья, совершенно не теряя сил, я мог много дней. Есть мне не хотелось вовсе. А вот холодной воды я бы выпил. Но воды тут не сыскать. Ладно, где-нибудь она да есть.

Я шел, шел и шел, механически переставляя ноги и изгнав из башки все мысли. Впереди замаячил зев бокового прохода. Я приблизился к нему вплотную и запнулся от неожиданности. Прямо на меня выскочил панголин размером с человека. Знакомый такой панголинчик.

Я увидел зверушку. Зверушка увидела меня. Но вместо того, чтобы пуститься наутек, припала к полу и замерла. Я стоял и задумчиво разглядывал ее. Куда она торопилась, понятно. К Огню. В надежде на обратное превращение. И так не повезло.

А мне-то что делать? Убивать, конечно, надо. Расскажет же братцу, мол, жив еще душегубец. Братец – идиот. Но даже он элементарные вещи соображать должен. Про тень, например, которую он радостно в себя впустил. Не я это. Часть меня, но не я. Какое-то время на осознание безусловно уйдет. Но не так, чтоб много. Как допрет, пустится на поиски. До другого континента, где я отметиться не успел и в лицо меня никто не знает, мне тогда не добежать, не долететь.

И что, властитель беглый? Новую жизнь начинать будешь с тотального истребления свидетелей? Мало ли кто по дороге еще встретится. И всех под корень? Так новая жизнь хуже старой выйдет. Нет, когда я стужу устроил, живых существ померзло много. Виновен. Но чтоб специально, целенаправленно и собственноручно… Как в заморозке тренировался, неудачи были. И в общем-то все. Эту ж вон хотел прикончить, да передумал. Превратил. В основном-то я и превращал.

Зверушка изо всех сил старалась не дышать. Умирать не хочет. А что если… Терять мне нечего.

– Стань, как была. Пожалуйста, – прошептал я.

Тварюшку скрючила судорога. Раздался жалобный визг, перешедший в тихий скулеж, и тело панголинки стало стремительно меняться. Еще один взвизг, и на камне растянулась дева. Она зачем-то прикрыла голову руками. Точно, как тогда. И она по-прежнему была аппетитна. Желание несыто зашевелилось во мне, но я его тут же придушил.

– Встань! – приказал я.

Она поднялась, хоть и с трудом. Ноги у нее дрожали, и она оперлась на стену. Я уставился на ее сиськи, но тут же отвел взгляд.

– Мне надо было бы тебя прикончить. Чтоб ты братцу о нашей встрече не донесла. Он-то бедняжка думает, будто меня больше нет. Спит спокойно. А я его сон портить не хочу. Но нарисовалась проблемка. Пощадить я тебя обещал. Помнишь?

Дева закивала головой.

– Во-от. А слово нарушать нехорошо. Поэтому убирайся отсюда поскорей. А то опять трахнуть тебя захочу.

– Я могу… – прошептала она, губы ее тряслись.

– Ты можешь. Я могу. Но обойдемся без этого. Прощай.

Я развернулся и зашагал прочь. Донесет – донесет. Через некоторое время сзади послышался шелест шагов. Я остановился и обернулся. Дева догоняла меня, прихрамывая.

– Ну? – резко спросил я; резче, чем хотел.

Дева замерла, глядя на меня огромными сапфировыми глазами.

– Я… я не скажу про тебя.

– Спасибо, – отозвался я довольно сухо.

– Куда ты идешь?

Я промедлил. Что сказать? Соврать? А смысл? Правда в каком-то смысле даже выгодней. Я решился.

– Я проиграл. Я больше никто. Пусть Огонь примет меня или уничтожит.

Глаза девы стали еще больше.

– Я пойду с тобой.

Ни фига ж себе. Заявка, однако.

– Зачем?

– Говорят, Огонь можно просить за кого-то. Я попрошу за тебя.

– Зачем? Я слабый, конечно. Трусливый. Не хочу подыхать, не хочу сгорать. Но мозги-то у меня на месте. Выживу, дальше все время прятаться да бегать – по-другому не выйдет. Найдут – убьют. Еще неизвестно, как сдохнуть доведется. Ежели конец, так быстрый. А тут как раз быстро. И проблемы решены – лучше не придумаешь. Пусть уже будет, как будет. Чтоб не мне решать.

В ее глазах зажегся упрямый огонек.

– Я хочу, чтоб все жили. Любая былинка малая.

– Ну, так вспомни, сколько я твоих былинок извел. И не только их. Кстати, тебя я вроде бы изнасиловал. Или ты и это забыла?

Дева криво усмехнулась.

– Я помню. Было жутко страшно и немного больно.

Я начинал злиться. Какого хрена надоеде надо? Благую карму что ли нарабатывает?

– Врешь про немного. А я жалеть начинаю, что обещал тебя пощадить

– Врешь, – припечатала дева.

– Вот, – огрызнулся я. – Еще и лгун. Иди-ка ты с миром.

– Нельзя мне уходить! – дева возмутилась, аж ножкой топнула

Кажется, окончательно страх забыла. Пугануть? Или не стоит? Но я все же попытался понять ее логику.

– И почему же тебе нельзя уходить?

Дева принялась объяснять с рвением молодой учительницы:

– Каждый должен иметь возможность начать все сначала. Ты хочешь измениться. У тебя получится. Доказал уже. А если я уйду, обязательно подумаешь: Зачем? Все равно они меня не простят и не примут. Тем, кому ты зла не делал, все одно, жив ты или мертв. И прощать им нечего. А мне ты боль причинил. Зла я на тебя не держу, мне и помогать.

Бред. Полный бред. Дичь дичайшая. Но толпы всяческих дев братец создавал, а он псих законченный. Тут я обогатился ценной мыслью.

– Хорошо. Пойдешь, попросишь. Огонь решит: жить ему незачем. Что с тобой станется?

Дева погрузилась в раздумья. Неужели отлипнет?

Но в глазах девы загорелся фанатичный огонек.

– Раз я просила за тебя, он может сжечь нас вместе.

Ой-ёй! Я что-то в ней поломал, и она жить не хочет? Или это Стокгольмский синдром?

– Ну так, пошла вон! – заорал я вовсю глотку, уже не сдерживаясь.

Она вздрогнула и подалась назад. Но глаза по-прежнему светились нехорошо.

– Нет! – ответно заорала она.

Ох, что-то ноги мои ослабли, руки опустились. Доконала она меня. Я, не чинясь, уселся прямо на пол, поерзал чуток, спиной к стене привалился и прикрыл глаза. Некоторое время держалась хрупкая тишина. Потом дева спросила тихонько:

– Ты чего это, а?

– А ничего, – отозвался я, не открывая глаз. – Притомила ты меня. Силой гнать не стану. Хочешь идти, иди. Но за последствия не отвечаю. А вдвоем вроде как и подыхать веселее. Если передумаешь вдруг, не обижусь. Вот тебе весь мой сказ.

– Не передумаю, нет, – горячо, горячечно даже, заверила меня дева.

Может, и правда горячка? Белая. Что там панголины жрут? Муравьев? Да она ж ненастоящая. Только похожа была. Объелась перебродивших плодов или грибочков каких-нибудь. Крышу-то и снесло.

Я приоткрыл один глаз. Дева уселась напротив меня, практически копируя мою позу.

– Эй, зовут-то тебя как?

Она явно растерялась.

– Никак. Нет у меня имени.

Блин. Интересно, братец хоть что-нибудь нормально до конца доделал? Ладно. Я и сам хорош. Ехидне братцу пришлось имя выдумывать. Правда, не я ее создавал. Самозародилась зараза. Поименовать, однако, мог бы. Да не стал. Но с этой-то мы два сапога пара. Двое безымянных.

Я громко расхохотался. Дева непонимающе вытаращилась на меня.

– Опять проблема! – объявил я злорадно. – И как мы будем друг к другу обращаться? Эй, ты?

– Н-не знаю, – дева совсем растерялась.

Я хотел было ляпнуть, что стану звать ее Панголинчиком, и этот миг сообразил кое-что. Я ведь по-прежнему способен имена раздавать. Наградить ее? Или не надо? Я ж хотел до Огня продержаться без этих штук. А хрен с ним.

Я занырнул поглубже в себя. Там было темно, пусто и мрачно. Но я упорно вглядывался во мрак и пустоту, пока зрение мое не открылось. Из мрака выплыл вдруг громадный бесформенный камень. На его выпуклом сером боку красной краской – кровью? – было начертано одно слово: Шэттара.Я вынырнул с именем в зубах и тут же выплюнул его.

– Ты будешь Шэттара. А я тебя стану звать Шэтта.

Дева вздрогнула, как от хорошего пинка, и застыла, ловя широко открытым ртом воздух. Лицо ее залила краска. Из горла ее вырвался какой-то мышиный писк. Наконец она вдохнула, шумно выдохнула и приобрела более-менее нормальный вид. На меня она глядела прямо-таки с экстатическим восторгом.

Братец – идиот, говоришь? А ты кто? Она ж теперь уже точно не отвяжется. Хоть палкой гони.

А что я теряю?

Эй, придурок, кончай болтать сам с собой! Личную тульпу захотел?

– Я… ты… спасибо… – проблеяла Шэтта.

– Да пожалуйста. Мне не жалко, – ответил я снисходительно.

– А как тебя называть? – осторожно спросила дэва.

– Зови меня тульпой, – брякнул я без лишних раздумий.

– Ту-у-ульпой? – недоверчиво протянула Шэтта. – А это что? Мне… мне… ну… оно будто не очень хорошее.

Чует мерзавка. Конечно, нехорошее. Зато правда.

– Тульпа, – заявил я назидательно, – это очень плохое. Но я – оно и есть. Примет меня Огонь, чем-то другим стану. А пока – тульпа.

– Но ты не будешь на меня злиться? – спросила Шэтта жалобно.

– Не буду, – заверил ее я.

Мы посидели еще немного, и я решил, что пора и честь знать.

Ладно. Вставай и пошли.

И мы пошли.

Темные и узкие коридоры сменялись более широкими и поросшими светящимся мхом. Потом снова надо было протискиваться в какой-нибудь совсем узкий лаз. Но мы шли и шли, не останавливаясь. Я начал казаться самому себе роботом, способным дошагать до проклятущего Огня, ни разу ни присев. Однако Шэтта определенно стала выбиваться из сил, хотя старалась не показывать усталости. Я изрядно позлорадствовал, правда, лишь внутренне, но внезапно поймал себя на том, что мне постепенно становится жалко спутницу. Блин, неужели я такой привязчивый? Вроде не замечал за собой…

Вскоре мы нашли отнорок – что-то типа довольно просторного грота.

– Отдыхаем, – скомандовал я.

Мы забрались в грот и устроились на полу. Все-таки у братца есть и хорошие стороны. Непреодолимая любовь к теплу, например. Не знаю, как Шэтта, а я после утраты большей части силы запросто б тут померз, кабы не братцева теплынь.

Ежели хорошо разогнался, останавливаться вредно. Посидев буквально пару минут, я перестал ощущать себя машиной. Усталость рухнула на меня гранитной глыбой и изрядно придавила. Я ей не сопротивлялся. Свернулся на полу калачиком и заснул.

…Парк. Тот самый. Осень… Сюда пришла осень. Ветер сосредоточенно рвал тучи в клочья и таскал обрывки в зубах, хаотично расшвыривая их по бледно-серому небу. Красные листья стекали с веток на асфальт и плиты аллей и дорожек. Листья шипели под ногами и отчаянно злобствовали, а я равнодушно давил их толстыми подошвами ботинок. На мне были джинсы, стального цвета рубашка и короткая кожаная куртка – черная. Гладко выбритую голову прикрывала черная бандана.

Я забирался в чрево парка все глубже и глубже. Перешел по мостику широкий канал и очутился в самой дикой его части. Вокруг хороводили клены и еще какие-то деревья, опознать которые я не мог. Ветер тяжело дышал в спину, всхлипывал, жаловался на одиночество. Я понимал его. Если бы… Но Воробушек твердо сказала, что мы больше не увидимся. У меня не было причин сомневаться в ее словах. Но если бы…

Внезапно в голове запульсировали строки. Они словно жили своей жизнью, пытались попасть в ритм шагов. Не получалось. Два ритма никак не хотели совпасть.

Душа, как мышь, шуршит среди опавших,

Пожухших листьев, уходя от тела.

Знать, осени единство надоело

Сновидца-духа, утомленной плоти

И звезд, всегда в пустой ночи не спавших.

И вот теперь по собственной охоте

Скользит душа, чтоб отыскать пропажу, –

Распутав памяти седую пряжу,

Найти твой след, засыпанный листвою.

Замуровать любовь в ее оплоте,

Уже касаясь плахи головою, –

Такая неподъемная задача.

Пускай услышит осень отзвук плача

В моих словах, что ждут в пустой аллее,

Когда взойдет строка плакун-травою,

Последний лист на ветке заалеет,

А губы вспомнят горечь поцелуя,

Мою тоску в последний раз балуя.

Я сошел с более-менее приличной дорожки на совсем узенькую тропку. Деревья шушукались за спиной. Вероятно, сговаривались против меня. Но мне было все равно. Между стволами замаячил чей-то силуэт. Расплывчатый какой-то. Призрак?

Я направился прямо к нему, невольно замедляя шаги. Силуэт не двигался. Еще несколько шагов, и я понял, что происходит. Она была здесь и не здесь. Силуэт то расплывался и становился совсем бледным и прозрачным, то оплотнялся, обретал объем и цвет.

Я сделал еще шаг.

– Здравствуй, Воробышек.

– Здравствуй, – еле слышно прошелестела она. – Прости. Я не смогла иначе. Только так. И совсем ненадолго.

– Что ты? – я зачем-то тоже перешел на шепот. – Лучше хотя бы так.

Я ощутил, как слеза медленно сползает по моей щеке.

– Я так хотел тебя увидеть еще раз.

– Возьми меня за руку. Это должно помочь.

Я протянул к ней слегка дрожащую руку. Ее рука потянулась навстречу, но я не сразу решился на прикосновение, боясь, что пальцы встретят пустоту. Однако, когда руки все же соприкоснулись, в моей ладони была настоящая плоть, сперва почти ледяная, но быстро отогревшаяся.

Метаморфоза произошла мгновенно. Теперь Воробышек была здесь полностью. Я обнял ее, прижал к себе и стал гладить по волосам. А слезы все текли.

Она провела ладонью по моей щеке.

– Бедный мой, ты совсем заблудился.

Ну почему, почему так больно? Я постарался говорить твердо:

– Понимаю, о чем ты. Но они все, все тоже были тульпами. А он научил меня… Тульпы ничего не значат.

Ее голос окреп.

– Не верь ему. Никогда не верь. Он всегда лжет. Хотя в основном самому себе. Но все равно он – законченный лжец.

– Ненавижу его! – глухо хрипнул я.

Воробышек еще теснее прижалась ко мне.

– Не надо. Лучше пожалей. Ты же способен жалеть.

Я хотел возмутиться, протестовать. Но… он же… он же и вправду жалкий…

– Я попробую, – прозвучало не слишком убедительно.

Воробышек удовлетворенно улыбнулась.

– У тебя получится. Я знаю.

Некоторое время мы молчали. Потом она снова заговорила:

– Ты шел, и у тебя сочинились стихи. Прочти, пожалуйста.

– Но ты ведь…

– Он – лжец. Пожалуйста.

И я прочитал, сбиваясь и запинаясь.

– Вот. Только тут мне до него далеко.

Ее губы нашли мои. Какое-то время нам было не до разговоров. Потом она грустно улыбнулась.

– Снова вранье. Я запомнила эти стихи. Унесу с собой, – она вдруг помрачнела. – Чувствую: время истекает. Прошу, не обижай ту девочку. Она… Такой могла бы быть я. Но не сумела. Прошлый раз я ошиблась. Получилось все-таки. Может, еще… Когда-то и где-то за гранью… Может, все трое… Здорово было бы. Теперь отпусти меня. Все равно исчезну. А вдруг… вдруг тебе больно сделаю.

Я хотел сказать, что больнее уже не будет. Но просто молча разжал объятия. Воробушек исчезла.

Может быть… когда-нибудь… за гранью… А слезы текли.

Ветер взвыл и пронесся по парку. Листья летели, летели, летели…

Я поднял глаза и увидел на ветке последний алый лист…

Я пробудился. Шэтта еще спала и тихонько всхлипывала во сне. Прошу, не обижай ту девочку. Значит, теперь мне от нее не избавиться. А вот если Огонь нас спалит? Куда уходят жареные тульпы?

Тульпы ничего не значат.

Он всегда лжет.

Вот я и узнаю, что мы все значим. Скоро.

Шэтта открыла глаза, потянулась и села. Лицо ее было бледным и каким-то линялым. Кошмары, видать, мучили. Ну, от кошмаров я ей не лекарь. Сам оживший кошмар.

Прошу, не обижай ту девочку.

Ладно, не буду.

– Что, спалось худо? – поинтересовался я, стараясь, чтоб вопрос не прозвучал злорадно.

Шэтта поморщилась, словно от какой-то ноющей боли.

– Сны, – сказала она неопределенно.

Сны – так сны. Я не стал томить ее расспросами.

– Если готова, пошли.

Поднялась она как-то не очень уверенно, а я сделал вид, будто ничего не замечаю. Девочка, в отличие от меня, может и назад повернуть.

Мы покинули грот и зашагали дальше. Ать-два, ать-два, ать-два. В голове вдруг зазвенела развеселая песенка:

Колесом крутящимся сансара

Тащит от кошмара до кошмара

Ночью заблудившихся бродяг.

Выше стяг!

В этой иллюзорной круговерти

Тульпы маршируют прямо к смерти.

Может стать последним каждый шаг.

Вперед, дурак!

Тульпа – это проклятое слово.

Недожизнь твоя – увы! – полова.

Станешь ты добычей крысолова,

Сгинешь, как и не был, без следа.

Не беда!

Шагать под нее было легко. Так мы и вышагнули в огромную пещеру. Здесь было темно и пусто. И ничто не предвещало неприятностей.

Мы уже забрались в самую сердцевину гигантской полости, когда резкий свистящий звук заставил нас притормозить. И тут же взлетел к невидимому своду заунывный вой. Нечто тянуло и тянуло одну-единственную нудную ноту. Я не сразу сообразил, что происходит.

Температура вдруг резко начала падать. Короткое мгновение – и из моих ноздрей уже вырывался пар. Ветер хлестнул меня по лицу холодным крылом, резанул острыми ледяными перьями. Тяжелыми хлопьями полетел, посыпался снег. Ветер ворвался в его густую пелену и превратил падение в кружение и полет. Завихрилась настоящая метель. Шэтта вскрикнула, пошатнулась и упала на колени. Под ногами синевато мерцал лед.

Холод все усиливался. Снег превратился в острую ледяную крошку. Стужа сковывала движения, перехватывала дыхание, подбиралась к сердцу.

У тульпы не должно быть сердца. Ты хотел стать тульпой, братец? Зачем?

Шэтта так и застыла в коленопреклоненье. Лицо ее посерело. В волосах сверкали ледышки. В глазах еще билась жизнь. Взгляд вперился в меня, умоляя.

О чем? Я потерял силу.

Когда-то и где-то за гранью… Уже иду… за грань…

Прошу, не обижай ту девочку.

Я не обижаю. Я просто бессилен.

Прошу…

Да, Воробышек, да.

Где-то в районе солнечного сплетения взорвалась, раскидывая искры, жаркая бомба. Желтое пламя радостно рванулось на волю. Желтая аура окутала меня, растапливая вокруг снег и лед. Я шагнул к Шэтте, поднял ее, подхватил на руки. Из пересохшего горла вырвался хриплый смешок.

– Все нормально, девочка. Хрен они нас заморозят! Тульпы не сдаются.

Шэтта впитывала всей плотью желтый огонь, и жизнь постепенно возвращалась к ней. Я вновь хихикнул и танком попер сквозь снежное марево.

Я не обижу девочку, Воробышек, не обижу.

Шаг мой стал тверже, и я заорал во всю глотку:

Колесом крутящимся сансара

Тащит от кошмара до кошмара

Ночью заблудившихся бродяг.

Выше стяг!

Так, с идиотской песней, я и шагал, гордо неся свою ношу. Гребаная пещера вдруг закончилась. Начался какой-то коридор. Я снова окунулся в теплынь, опустил Шэтту на теплый, почти горячий камень пола и сам опустился рядом…

Какое-то время мы лежали, словно мертвые. Потом Шэтта завозилась и пробубнила, перемежая слова кашлем:

– Испытание… кхе… кхе-кхе… первое…

Мыслить умеешь, Панголинчик. Я до того же домыслился. Нерадостный, кстати, вывод. То, что убивать специально не собираются, конечно, жирный плюс. Но прикончить можно и не специально, а практической разницы никакой. Моя былая сила вроде бы оживать стала. Вроде бы… Вяло, однако, оживает. До меня прежнего, как до луны ползком. В следующий раз силенок может и не хватить. Опять же довесок… который обижать нельзя…

– Не надумала вернуться? Назад тебя точно пропустят без проблем.

Нет, я ни на что не надеялся. Просто спросил.

– Я должна за тебя попросить. Должна, – фанатизма меньше не стало.

– А если не дойдешь?

– Ну… – тут ее великолепная уверенность в собственной правоте слегка пошатнулась, но не упала – выправилась. – Тогда так и надо.

Фаталистка, мать ее.

Я не стал продолжать бессмысленный спор. Над нами, между нами повисло молчание. Но долго Шэтта не выдержала.

– А скажи, зачем ты с братом войну затеял?

Хороший вопрос, честный. Ну, честный ответ ты заслужила.

Я чуть повернул голову. Она снова лежала на спине, как я ее положил, и пялилась куда-то вверх. Мой взгляд скользнул по ней, и она едва заметно вздрогнула, будто взгляд этот ее оцарапал. Ответного взора я не дождался. Испугалась собственного нахальства? Или просто смутилась? А какая разница?

И я заговорил:

– Все просто. Он меня выдумал. Как забаву. Хорошо выдумал, постарался. Ну, я возьми, да и начни оживать. Он струсил. Уничтожить меня пытался. Почти добился своего. Верно, решил, будто добился. Выпустил случайно на свободу. Он все ныл: умереть хочу, умереть хочу. Я обождал чуток. Гляжу, не умирает. Даже не собирается. Тут я и решил ему отплатить.

– Ты хотел его убить? – в ее голосе зазвенели нотки священного трепета.

Я хихикнул.

– Убить? Нет. Всего лишь поставить на место. Ты с мирком сейчас пристанешь. Так он мне противно-слащавым показался. Я пытался сделать его яростным. Ведь ярость прекрасна. Яростным, безумным, танцующим на грани. Я победил братца. Тут и боя-то не было. Он лапки сразу поднял. Ныл только громко. Ну, он всегда ноет. Естественное состояние. А вот мирок… Мирок противился. Я его зауважал даже. Он ведь, как я, своей жизнью жить захотел. Знаешь, что самое смешное?

– Нет, – священного трепета стало больше.

– Мы могли договориться. Мы должны были договориться. Если бы мирок прислал своего лиса ко мне, а не к нему, я бы сказал: хорошо, отыграем все назад, но пусть останется немного безумия, толика ярости. А мирок встал против меня. Но доконало другое. Этот уродец, братец мой, целую вселенную задумал. Такое он может. И всю жуть, которая внутри него плескалась – годами ж копил – туда и вылил. Потом, видно, сам испугался, затормозил, забросил игрушку. Если б с этим мирком получилось, я б и за то взялся. Там были ярость и безумие. Только многовато. Я б уменьшил. Глядишь, там и жить нормально стало б можно. И что? Приперлись из недоделанной жути персонажки: мы тебе поможем, только дострой нам наш кошмар, без кошмара никуда. А я один. Не устоял. Правда, надурил братца. Выскользнул. Коль не сгорю, удеру на другой континент. Братец туда ежели доберется, так через пару столетий, не раньше. Поживу чуток спокойно.

Вот теперь она головенку повернула. Любопытство в глазенках заискрилось.

– А там, на континенте том, там как?

– Точно так же. Братец однообразный до коликов.

– А ты… – она резко осеклась.

– Давай. Говори уже, – подбодрил ее я.

Зря подбодрил.

– Возьми меня с собой.

Превратить, что ли, обратно. Зверушка домашняя будет. На поводке водить стану. Но девочку обижать нельзя.

– Давай сначала выживем, а потом разберемся.

Она кивнула головой. Обрадовалась небось, что сразу не послал. Разговор затух.

Он всегда лжет. Хотя в основном самому себе. Но все равно он – законченный лжец. А сколько правды в моем рассказе? Сверху-то он правдив весь. Ну, почти весь. А внутри?

…Я выбрался из лесу на речной берег и уселся на поваленный ствол. Голова гудела от впечатлений. Братишка, конечно, законченный подонок, но рай сотворить сумел. А за это многое простить можно.

Река текла медленно, важно, с достоинством. Пожалуй, горделиво даже. Солнечные блики плавно скользили по поверхности воды. Противоположный берег игриво прятался в синеватой дымке. А вода… Откуда мне знать, какая она бывает? Но в другомирной памяти брательника подобная чистота и прозрачность не запечатлелись. Наверное, вкусная она – водица.

Из глубины поднялось здоровущее веретенообразное тело. Рыба. Акула целая. Жареной рыбки бы откушать. Что-то тянет меня все на вкус попробовать. Хотя… я ж все через урода в основном и знаю. А хочется самому. Ничего теперь потихоньку наверстаю.

А небо… От такой синевы в груди щемит. Облака… Там – словно гряда горная. Там – зверушки неведомые. Красотища.

Живи и радуйся. Мир огромный. Заберусь от урода подальше. Он и не узнает, что и я тут. И они жили долго и счастливо, пока не умерли. Впрочем, тульпы так просто не умирают. Да и не хочется. Братишка – тот мечтает о благородной смерти. Врет скотина. И поголовье разномастных дев развел не ради того, чтоб пользовать, а из чисто эстетических соображений. И хрен с ним. Забуду про него. Совсем.

В кустах что-то зашуршало. На белый свет выползла жутко уродливая тварь. Серо-зеленая ящерица. В метр длиной. Или чуть больше. Шкура в каких-то наростах. На голове рога торчат. В приоткрытой пасти зубки почти собачьи. Вокруг пасти… борода – не борода… Не разобрать.

Что-то у меня от нее мурашки по коже. И не от страха. От омерзения. Нет, что тут часть зверья не травкой питается, я понял. Оно и нормально. Но это… Оно другое. Не пойми какое, однако гадкое.

Тварь поглядела на меня с холодным презрением и отвернулась. Через мгновение что-то заинтересовало ее в тех самых кустах, которые она недавно покинула. Тварь стремглав метнулась к зарослям, из пасти выстрелил длинный язык. Тонюсенький жалобный визг в клочья изорвал идиллические ощущения. В петле языка билась натуральная феечка. Сантиметров пятьдесят ростом. С четырьмя прозрачным стрекозиными крылышками. Утробно урча, тварь опустила добычу на землю, придавила когтистой лапой, убрала в пасть язык и деловито пообкусывала крылышки. Феечка верещала, не умолкая. Тварь перевернула ее на спину и склонила над ней башку. Борода зашевелилась. Отростки оплели жертву и заскользили по ее тельцу. Тварь дрожала и мерзко скрипела. Из пасти потоком стекала слюна. Вот скрип перешел в вой. По телу ящерицы прошла судорога. Она ж кончила!

А мерзость скрипнула как-то совсем иначе – ехидно? – и откусила феечке голову. Обескрыленное и обезглавленное тельце дернулось пару раз и затихло.

Ну, здравствуй, мелкий Ктулху! Вот значит как? Рай, да? С особыми удовольствиями для избранных? А ты лицемерная мразь, братишка!

Тварь глянула на меня, заурчала довольно и ощерилась. Смеется! Она смеется!

Это вышло само собой. От выплеска силы тварь, отчаянно скрежеща, подлетела в воздух, пронеслась над водой и… Другая тварь – рыбоподобная – взвилась из воды и глотнула недо-Ктулху на лету. Огонь вспыхнул и превратил тело феечки в пепел. Порыв ветра унес крохотную горстку праха прочь.

Не-е-ет, братик. Так не будет. Я сломаю твой лицемерный мирок. Выплесну сладкий сироп. Пусть будет жестокость, но честная. Пусть будет безумие, но открытое. И пусть будет ярость. Этому миру нужен не слащавый слизняк, а настоящий король. Такой, как в той книжке! Вы получите короля!

Черные крылья вырвались из моей спины. Злая стая черных птиц закружилась над головой. И я поднялся в воздух…

…Ночное небо насильнически навалилось не землю. Метель пьяно плясала, распевая дикие песни. Черная тьма. Черный снег. Черный лед. Свет умер.

Я остановился у мной же проведенной черты. Сейчас я снова увижу братца. Торговля, переговоры, попытки заключить сделку. Зачем? Почему я не говорю с ним о ярости? Зачем я вообще с ним говорю? Я мог бы запросто прикончить его. Ни я, ни мир не исчезнем. Почему я не хочу его убивать? Я плохой убийца и хреновый разрушитель. Может быть, я просто жду, что он каким-то образом остановит меня? Но я начал и не могу уже остановиться. Надо идти дальше. Я шагнул сквозь барьер.

Он сидел на травке и пялился на какой-то цветок. Пастораль, мать ее. Увидев меня, он отвлекся. Взгляд, как всегда, был растерянным, глазенки бегали.

– Здравствуй, – проблеял он.

Я кивнул в ответ. Он опустил голову и уставился в землю.

– Что, не можешь на меня смотреть? – я с силой сжал кулаки.

Сейчас бы кулаком да в рожу.

Он вдруг поднял глаза и взглянул на меня открыто и прямо. Во взгляде была густая тоска.

– Ты ненавидишь меня. За дело. Но зачем вот это все? – он ткнул рукой в сторону барьера. – Я же просто делал красоту. Закончил бы и все. А красота б осталась.

Он вдруг всхлипнул и тут же вытер глаза тыльной стороной ладони. Жалость прижгла меня каленым железом. Но из каких-то утробных глубин уже поднималась волком ярость.

– Да-а-а. С красотой было все в порядке. Ты даже не представляешь, в какой восторг я впал, вырвавшись на волю. Я не собирался портить красоту, не думал оспаривать твою власть. Что ты? Я рассчитывал тихо прокрасться в самый потайной уголок и нюхать цветочки до скончания веков. А потом вдруг наткнулся на то, что ты под красотой припрятал. И мне так захотелось блевать.

Он непонимающе уставился на меня.

– Ты про что?

– Про Ктулху! – выкрикнул я.

Он побледнел и чуть отступил назад.

Я… я не знаю… – теперь в его глазах тускло светилась обреченность.

– Ма-адой чеоэ-эк, кто на-асильник? – Я старался как можно точнее скопировать тот голос.

– Что ты несешь? – взвыл он.

– Что несу? – прошипел я. – У меня твоя память, урод. Я бы выдрал это дерьмо из себя, да не в силах. И я помню. Я помню твои гребаные подростковые сны, от которых ты кончал в постель. Помню гребаного психотерапевта. И я снова увидел этот самый сон. Только уже наяву и всерьез. Вот тогда я озверел. А когда начал крушить твой рай, еще много чего повылезало.И знаешь, это дерьмо ведь на службу ко мне просилось. Не взял никого. Всех зачистил. Может, кто затихарился где-то, но кто не спрятался, я не виноват.

Он тяжело плюхнулся на траву и тупо забубнил:

– Не делал. Не создавал.

Я поверил ему. Но лучше от этого не стало.

– Думай, – бросил я резко. – Но такого больше не будет.

Я развернулся и убрался прочь. Поскорее. Именно тогда я и решил подсунуть ему Ехидну. Договорятся – избавлюсь от его бреда. Нет – может, добьет, чтоб не мучился. Вышло иначе. Но убивать ее, я не собирался изначально. Попугал только. И наказал. Думаю, она уже на свободе и вряд ли мне благодарна. Впрочем, ни на чью благодарность я никогда не рассчитывал…

– Идем, – сказал я обреченно и помог Шэтте встать. Она так искренно удивилась. Но была рада. Доверчивая она.

Мы побрели дальше. Я ждал следующего испытания. Первое оказалось тупым. Или это мою бдительность усыпляют? Еще один такой примитивный прикол – и я вправду могу поверить, что все несерьезно. Не поверю. Меня на мякине не проведешь.

Шли мы, как уже было заведено, молча. Но молчание почему-то стало меня напрягать. Заговорить? О чем? Еще потом начнет болтать без умолку. Ага. Что может сказать примитивная тульпа продвинутой, которая хапнула память настоящего человека? Ты ведь ее презираешь, да?

Тульпа тульпу презирала,

Будто в рот воды набрала,

Не желала говорить

И словами зря сорить.

Да, я их презираю, потому что они… Они что?

Тульпа тульпу презирала

И сама себе наврала,

Что они весь век враги.

Вот такие пироги!

Не вру я! Я… я видел!

…Я продирался через густые заросли тростника. Издали доносилось заунывное пение, сопровождаемое дробью барабанчика. Женские голоса звучали протяжно и навязчиво, будоражили и досаждали. Певуньи заливались уже совсем рядом. Вот оно!

Я остановился. Тростник тут был пореже, и не мешал мне насладиться зрелищем. Кстати, как называется поляна в тростниках? А, ладно. Все равно поляна.

На поляне роились какие-то очередные девы. Сколько же их братик наплодил? Он хоть пользуется плодами трудов? Видно, сам живет и другим не мешает.

Одна дева сидела, скрестив ноги, и пальцами выстукивала ритм на стоящем перед ней барабанчике. Рядом в такой же позе сидели четыре певуньи и старательно, не жалея голосов, выводили мелодию. Еще четыре извивались в центре поляны в танце. Тела их змеились, раскачивались, выгибались дугой. Танец смотрелся весьма эротично.

А на краю поляны восседал тот, для кого разыгрывалось все это действо. Такой знакомый спрутоголовый жаб. Он пялился на танцорок, урча от удовольствия. Еще несколько дев поместились сбоку от него и просто пожирали его глазами.

Вот жаб вальяжно взмахнул хоботом, и одна из ожидавших на четвереньках поползла к нему. Остальные радостно захлопали в ладоши. Дева подлезла к повелителю вплотную и застыла, уткнувшись рожей в землю и приподняв повыше зад. Щупальца оплели ее, даря ласки. Глаза девы сделались мутно-незрячими. Она подергивалась и по-щенячьи повизгивала.

Я не стал досматривать спектакль. Заклятие просто снесло твари башку напрочь. Я вышел из зарослей, посмотреть на дергающуюся в последней агонии тушу. Дева неподвижно лежала на земле и тихонько скулила. Тут кто-то робко тронул меня за ногу. Я посмотрел вниз. Ко мне на брюхе подползла одна из танцовщиц.

– Ты победил его, господин. Отныне мы твои рабыни. Владей нами.

Я не удостоил ее ответом. Просто ушел… Я только и делал, что уходил…

Го-о-ордый! Но ты ведь и хотел всем завладеть. Во что б ты превратил невымерзших дев? Им стало бы лучше? Да ты б их в презрении утопил.

Ну, задай Шэтте вопрос. Просто задай вопрос.

– Скажи, только честно…

– Я не стану тебе лгать, – торжественно объявила Шэтта.

– Хорошо. Верю. Не станешь. До моего появления было в мире такое, чего б вы боялись?

Шэтта задумалась.

– А, поняла. Ты про Мерзких. Ну, они и были Мерзкие. Что про них скажешь? Приходили, мучили. Убивали иногда. Мы отбивались. Мы-то дома у себя колдовать можем. Тигры вон ланей жрут. Порядок такой, – она пожала плечами. – Говорят, были такие, что и служили им. Но тут каждый за себя решает. Может, для равновесия, для гармонии так и надо.

Все должно быть в гармонии. Одно слово – чокнутая. А если б чокнутой не была, тащилась бы за тебя Огонь просить? Ты б вот пошел? Не пошел бы. Презираешь всех. Себя тоже.

Разговор увял. Мы опять пошли молча.

Сколько мы еще отшагали, сказать трудно. Но перед нами снова открылся зал. Размеры его впечатляли. Пол был ровный, будто специально выравнивали. На части обширную полость делили ровные ряды светящихся синим светом камней. Пол, стены, потолок кроваво-краснели.

Если какая ловушка, точно здесь. Зал быстренько хрен перебежишь. Прятаться в общем-то негде. Я бы ловил самого себя именно здесь. Идеальный вариант, ежели опять морозить будут. Как-то продержусь. Но это вряд ли. Как бы себе жизнь-то облегчить? Шэтта, Шэтта, Шэтта… Слабое звено. Значит, Шэтта…

Я подхватил деву на руки. Она удивленно пискнула.

– Слушай внимательно. Это место мне не нравится. Очень. Пройти его надо предельно быстро. Поэтому я тебя буду тащить. Обними меня за шею, не дергайся и помалкивай. Поняла?

– Да.

– Ну, пошли.

Было у меня искушение пуститься бегом. Но я его преодолел. С ношей своей спекусь моментально.

Да, а еще тульпа. Совсем очеловечился.

И я пошел. Очень быстро. Далеко не ушел. Что-то полетело прямо в меня, со свистом раздирая воздух. Я зайцем скакнул в сторону. Здоровенная глыба тяжело врезалась в пол. Зал содрогнулся.

Не-не-не, так долго не попрыгаешь. Пробуй отклонять. Какие-то ж силенки остались.

Я сконцентрировался. От воя заложило уши. Глыбы было две. Я сбил их на лету, аккуратно меняя траекторию полета. Эффект был такой, словно я отбивал их просто руками. Меня шатнуло. Но я устоял. Одна из глыб врезалась в шеренгу светоносных камушков. Во все стороны брызнули осколки. Острый отщеп полоснул меня по щеке. Я почувствовал, как стекает по лицу струйка крови.

Защищайся, болван! И девчонку прикрой! Посечет на хрен.

Брось девку и беги! – завопил кто-то внутри.

Щазз. Уже бросил.

Они летели, я отбивал. Я отбивал, они летели. Пространство заволокло пылью, будто дымом. Ноги заплетались и подкашивались, мышцы ныли. А впереди…

Зал пересекала трещина. Перескочить? Я б и один не перепрыгнул. С Шэттой вообще без вариантов.

Бросай девку, идиот!

Угу.

Это там чего? Мостик? Мостик. Хорошенький такой, узенький весь из себя.

Давай бегом. Успеешь проскочить, все кончится.

И я помчался. На бегу отбивать было тяжелее, дважды я едва не растянулся на полу. Дыхание с тяжелым хрипом вырывалось из груди. Перед глазами плавали кровавые пятна.

Наддай, придурок!

Придурок наддал. Тоненький мосток жалко дрожал под ногами. А камень был скользким. Я конечно же поскользнулся. Но удержал самого себя чарами.

Фокусник, однако! Даже Шэтту не выпустил.

Все. По законам жанра мостику полагалось обрушиться у нас за спиной. Но законы жанра тут не действовали и мостик выстоял. Впереди замаячила черная дыра нового коридора. Глыбы уже не летели. Но я наддал еще. Ворвался в коридор со свистом. Куда там той каменюке. Остановился. Аккуратно опустил Шэтту на пол и рухнул рядом. И провалился в небытие. Не всплывал долго, очень долго. Но вынырнул все же. Поднялся и сказал спутнице:

– Пошли.

Блин, так я скоро забуду все слова, кроме этого.

Коридор тянулся, тянулся и тянулся. Как дурные мысли. Я устал – не физически. Достало убогое однообразие пути. Не менялся тусклый серый камень. Не менялись наросты слабо светящегося мха. Не менялось ничего. Вот коридорная кишка расширилась до масштабов небольшого зальчика. Я нашел уголок, почему-то показавшийся мне уютнее других, и скомандовал:

– Отдых!

Я сел, привалившись к стене, и с наслаждением вытянул ноги. Шэтта устроилась рядом, но как-то беспокойно – ворочалась, что-то бормотала себе под нос. Через некоторое время я с удивлением обнаружил, что в результате хитрых телодвижений она подсунулась уже ко мне вплотную и прислонилась боком к моему боку. Нет, она мне не мешала, но… Это не могло закончится нормально. Впрочем, выяснять отношения мне не хотелось. С другой стороны, реагировать как-то было надо.

– Ты чего? – спросил я лениво.

Дева опять неразборчиво забормотала. Мне еще и слух напрягать? Я уж собрался на нее рявкнуть. Для острастки. Но тут она проныла тихо и жалобно:

– Поцелуй меня.

Блин. Ну, можно ж было догадаться. На хрен! Я все еще живой. Сейчас просто ее трахну и никаких проблем. Если кто потом скажет, что девчонка не этого хотела, я ему в глаза плюну. Но сработал какой-то херов предохранитель.

– Тебя камень таки по башке задел? Не узнаешь? Это все тот же я, – выдал я ядовито. – Тот самый. Который тебя насиловал, превращал в чешуйчатое страховидло, вообще мир твой пытался разрушить. И я не поцелую тебя нежно в щечку. Я тебя отымею.

Шэтта порозовела. Ах, ты ж нежная роза!

– Я – глупая луговая дева. Знаю травки, букашек всяких. В мудрых вещах не разбираюсь. Спора твоего с братом не понимаю. Кто прав, кто не прав, – голос ее был тихим, но твердым. – Но кое-что и мне известно. Прошлого нет. Оно прошло и ушло. Остались ты и я. Пока. Может, два шага еще шагнем, и не станет нас. Просыплется жизнь сквозь пальцы. Пустота сожрет то, что могли друг другу подарить. Не хочу я кормить ее. Возьми меня. Если не можешь иначе, сделай мне снова больно. Я вытерплю. Нам просто нужно быть сейчас вместе.

Ах, ты ж… Я бы сделал тебе больно. Чтоб дошло, с кем связалась. Да не могу. Уже не могу. Гори оно огнем!

Я притянул ее к себе и поцеловал в губы – почти укусил. Она отозвалась таким же почти укусом. Мои руки вольно бродили по ее телу, пробуждая его. Кожа Шэтты казалась мне наэлектризованной, и я реально ощущал, как жальца тока безжалостно вонзаются в пальцы и ладони. Плоть Шэтты дрожала под моими руками от скапливающейся в ней силы, силы, рвущейся ко мне, в меня. Я потянулся к этой силе губами, и рот мой пил и пил ее сквозь поры раскаленной кожи. Сила подарила мне яростный спазм – не выдрог еще, но горячечное содрогание, в котором отзывался экстаз. Губы скользили по ее телу – ниже, ниже, ниже. Добрались наконец до лона. Сила ударила в меня ее криком, заставившим вибрировать камень. Мы летели куда-то на крыльях ее крика. Полет был торжеством неистовой самовольной свободы. Через вечность я оторвался от полыхающего, сочащегося силой лона, дал отдышаться нам обоим и плавным движением вошел в Шэтту. Наше слитное движение отражалось в мерном колебании горных недр. Быстрее, быстрее, быстрее. И жестокое пламя пронеслось по запутанным коридорам, заставляя мир исходить соком от неутолимого желания. Выдрог перевернул горы вверх корнями, мы бились в опрокинутом мире, как рыбы на морском берегу.

Пронзительная мелодия утопила нас в себе. Слова катились ниспадающими в небо камнями горного обвала.

Чужой я, и ты чужая.

Мы просто больные звери.

Но в чуждость руки не верят,

Пространство уничтожая.

Чужой я, и ты чужая.

Чужой я, и ты чужая.

Но в чуждость тела не верят.

Распахнуты настежь двери,

Бесстыдно хоть обнажая.

Чужой я, и ты чужая.

Чужой я, и ты чужая.

Но в чуждость сердца не верят.

Не верит реальность мере,

Что суть сердец искажает.

Чужой я, и ты чужая.

Пламя затухало, задуваемое нашим прерывистым и хриплым дыханием. А объятие все длилось…

Мы еще повозились немного и уснули.

…Я шагнул на аллею и огляделся. Небо угрюмо серело – низко, почти над самой моей макушкой. Порывы ветра время от времени теребили зелень крон, словно невидимый гигант запускал в шевелюры деревьев пальцы и ерошил их кудри. Было не тепло и не холодно – средненько. Такой себе прохладный летний денек с унылой погодкой.

Оделся я, однако, не вполне по погоде. Бегать, что ли, собрался? Отродясь братишка не бегал. Ленив зело. Ну, и я вышел не бегучий, а инертный. В этом мире побегал уже. И то не по своей воле. Пришлось. Но факт оставался фактом: я нацепил спортивные трусы, майку и кроссовки. Что ж, придурок – он и во сне придурок.

Окружал меня конечно же парк. Только… Чужой. Не наш с Воробышком. И он был… пустой. Нет, в нашем парке тоже никого, кроме нас, не водилось. Но там… полагалось там именно так. Потому как наш он – личный, на двоих. А здесь…

Тосковал асфальт, тосковали деревья, тосковали скамейки… Все вокруг кричало: Люди!Люди! Где вы? Придите! Но никто не приходил. Горькая волглая грусть ползла по аллеям, скапливалась в кустах, змеилась меж древесных стволов. Она потихоньку отравляла меня. Противная ноющая боль в подреберье стала ее воплощением. Пытаясь избавиться от напасти, я пошел быстрее, но боль не отставала.

Из-за деревьев величественно выплыло колесо обозрения. Медленно вращалось оно, но никого не было на сиденьях. Я направился к колесу. Зачем? Понятия не имею. Просто ощутил желание.

Быстрее, быстрее. Вот оно. Калитка в ограждении открылась сама собой. Колесо притормозило. Я постоял пару секунд в легкой растерянности, потом решился. Поднялся к колесу и уселся на сидение. Равномерно поскрипывая, колесо завертелось снова.

Я всплыл над парком и огляделся. Деревья теснились всюду, куда достигал взор. В мире не было ничего, кроме парка. В мире не было никого, кроме меня.

Я не заметил, как сместился во времени, и по небу разлился яростно алеющий закат. Он казался мне вратами в иную – яростную, непокорную, ни на что непохожую – реальность, куда деревья, уставшие сражаться с безлюдьем, уходили побатальонно и поротно.

Я попытался думать о них стихами.

Ровняя ряды устало

В закат отступают клены.

Аллея – жерло портала,

Огнистая пасть портала.

И вскинут лист пятипалый,

Такой прощально зеленый.

Вспять кинут жест пятипало.

Строфа, тихонько проговоренная вслух, с шумом обрушилась в пустоту. Но ее уже догоняла вторая:

Еще таращится око

Небес на наши игрушки.

Все зыркает варлиоко

Светило через верхушки

Деревьев, и одиноки

В остуде ивы-простушки.

Словечко варлиоко заставило меня напрячься. Но я успокоительно представил себе громадный одинокий глаз солнца. Одноглазое солнце смотрело на меня утомленно. Последняя строфа унеслась прочь с порывом ветра:

Я просто не знаю места,

Того счастливого места,

Где больше чужим не буду,

Где больше лишним не буду.

Любовь от квеста до квеста

И стыдная жадность к чуду

Выходят вдруг из-под спуда.

Бессмысленны все протесты.

Ведь жизнь пройдет, как простуда…

Внутри меня кто-то гаденько засмеялся и присовокупил:

Я утра жду, как ареста,

Блуждая в объятьях блуда…

– Заткнись, тульпа! – прошипел я.

Чтоб блуждать во объятьях блуда в одиночку

Нужно маленькое чудо весом в строчку.

Недоделанная тульпа заткнулась. Я медленно уплывал в небо, в закат, в никуда…

Вероятно, я упал с колеса и не заметил. Просто вывалился из сна. Шэтта тесно прижалась ко мне, обнимая.

Какая идиллия. Может быть, это финал одиночества? Застарелого одиночества тульпы. Может быть, это просто финал? А впереди Пламя.

Я поднялся и разбудил спутницу.

– Идем. Пора кончать с этим.

И мы пошли…

Температура вновь начала стремительно снижаться. Из ноздрей валил пар. Предыдущая попытка нас заморозить оказалась крайне неубедительной, однако меня не оставляло смутное чувство, что на сей раз все будет не по-детски. Испытание-то предположительно последнее.

Дальше вдруг выяснилось, что холод – не единственное препятствие. Даже не главное. Дорога постепенно превращалась в лабиринт. Сквозь пол прорастали столбы зеленоватого базальта. Их становилось все больше и больше, промежутки между ними сужались. Приходилось лавировать, протискиваться, кружить. Ветер, которого тут вообще не должно было ощущаться, противно выл и швырялся в лицо мелкими колючими снежинками. Камни выпевали заунывную диковатую мелодию, не лишенную варварского очарования. Чернота подкрадывалась с боков и с тыла, заливала нас с головой, подступала к горлу, хищно глотая очертания предметов. Мое ночное зрение засбоило. Я то уходил, погружался глубоко во тьму, не видя уже совершенно ничего, то выныривал на поверхность, начиная что-то различать. Шэтту я цепко держал за руку, страшась потерять.

Вот непроглядная тьма упала очередной раз. Между столбами закрутились снежные вихри с тоненьким противным плачем. Кожа, иссеченная мелкими кристалликами льда, горела. Глаза слезились. Я снова подхватил Шэтту на руки и включил свой внутренний обогреватель.

Медленно и осторожно пробирался я между столбами, боясь споткнуться. Ветер застонал совсем уж отчаянно и горестно. Сквозь его плач прорвался громкий злорадный хохот. Я все же споткнулся и упал на колени, больно ударившись о камень. Что-то темное и скользкое навалилось на меня. Шэтту просто вырвали из моих рук. Она отчаянно заверещала. Крик оборвался.

Неужели все?

Я встал и побрел наугад. Ветер ярился и злобствовал, потом внезапно стих. Слабенький серенький свет медленно и робко сочился сквозь тьму, постепенно набирая силу. Я уже мог видеть, куда иду. То, что я до сих пор не расшиб себе башку и ничего не сломал, совершенно определенно было чудом. Но я не верил в добрые чудеса. За неуязвимость придется заплатить. И как бы цена не оказалась чрезмерной. Я миновал ряд столбов и вышел на открытое пространство, изрядно заметенное снегом. Столбы скучились вокруг, но на площадку не лезли. Тут я и увидел…

В самом центре заснеженного пространства торчали две каменных плиты, перекрытые третьей. Все они были черными и блестящими – будто угольными. Шэтта лежала на плите-перекрытии. Руки ее были сложены на груди. Глаза закрыты. Кожа приобрела восковой оттенок. Зрелище мне откровенно не понравилось.

Я подошел к этому столу и кое-как взобрался на него. Тело Шэтты было холодным, как сосулька, но я не сомневался, что она жива. Не зря ж я в заморозке тренировался и змею братца заморозил по первому разряду. Сейчас попробую вернуть все на место.

Ноющая боль опоясала ребра. Перед глазами закружилось полотно заката. Я повалился на тело Шэтты со сдавленным стоном. Пустота, лишь отдаленно ощущавшаяся во сне, подкатила к горлу. Она была тут, баюкала Шэтту в объятиях и неспешно высасывала из нее жизнь. Такого я не делал никогда. Я не знал, как это делается. Но если это не остановить… Как? Я же не умею. Что я скажу Воробышку?

Никого не волнует, умеешь ты или нет. Никого не волнует, что и кому ты скажешь. Пустота сейчас просто сожрет женщину, которая наивно верила, будто прошлое не имеет значения, потому что оно прошло, его нет больше. Твое паскудное прошлое не имеет значения. Она реально поверила в этот бред. И она… она отдавалась тебе так, словно ты не превращал ее в какую-то мерзкую тварь, не разрушал ее мир… словно она и вправду любила тебя… Вот и покажи, чего стоит прошлое.

Что я могу? Что?

Соображай, идиот!

Пустота – это дырка от бублика. Чтоб ее не стало, заполнить ее нужно. Чем? Да хоть собственным хером. Легких путей ищешь? Не сработает. Хер отдыхает. А что у тебя еще есть? Ведь ничего. Ничего, говоришь? Тварь трусливая. Боишься сказать, что у тебя в карманцах? Боишься. Ведь отдавать надо. А не хочется. Но есть у тебя, есть… Жизнь. Ее и кидай в топку.

Я обнял Шэтту и как можно теснее прижался к ней. Пустота со смачным чавканьем потянулась ко мне. Я улыбнулся ей, зажег свой огонь и метнул ей плазменный сгусток. На, жри, да не обляпайся!

И огонь потек в пустоту. А я уже не был здесь… Не здесь… А где?..

…Это было странное помещение. Я не знал, откуда оно взялось в моих видениях. Наверное, я достал его из далекой памяти братишки. Дом явно строили в незапамятные времена. Потолки рвались куда-то вверх – метра эдак на четыре. Аккурат над моей головой сиротел плафон с остатками лепнины. Одна стена была выложена кафелем. Печь там, что ли?

А находился в помещении именно я. Не он-я, но я совершенно отдельный. Я лежал на низкой софе, укутанный одеялом. Стояла ночь, и в квартире распоряжалась темнота. В окно с любопытством заглядывала яркая синяя звезда. Где-то скрипел сверчок. Все это было привычно. Но, кажется, что-то разбудило меня. Какой-то звук выбивавшийся из стандартных шумов. Сейчас он стих.

А мне было скверно. Голова тихонько кружилась. Меня подташнивало. Я болен? Скорее всего.

Я откинул одеяло и какое-то время сидел, свесив ноги на пол, потом вылез из постели и встал. Голова закружилась сильнее. Хватаясь руками за стены и мебель, я медленно, крохотными шажками побрел на кухню. Свет включить так и не удосужился, но в пространстве ориентировался неплохо. На кухне тоже разобрался без света. Налил в металлическую кружку воды из массивного старого чайника, достал капсулу из пачки с лекарством, проглотил и запил водой. Постоял в темноте, прислушиваясь к ночным шорохам. Но тот непонятный раздражитель угас безвозвратно.

Надо было возвращаться. Интересно, почему я не позаботился о том, чтобы лекарство и вода оказались под рукой? Потому что умный…

Шаркающей походкой я двинулся обратно, все также хватаясь за все, за что только можно ухватиться. Я уже пребывал в дверном проеме. Еще чуть-чуть и доберусь до софы. Но тут пол ушел у меня из-под ног. Обвалился я относительно мягко. Но все же… Полыхнули очаги боли: правый бок, левая голень, левый локоть. Я тихонько всхлипнул. Вязкая струйка слюны потекла из уголка рта. Я всхлипнул еще раз и провалился в непроглядную черноту. Похоже, я умер…

…Я шел. Нет, я вышагивал. Снег бодро скрипел под босыми подошвами. Ать-два. Ать-два. Ать-два. Вперед! Вперед! Вперед! Марш! Марш! Марш! Встречь солнцу.

Парк пылал, искрился, мерцал. Солнечные лучи преломлялись и расщеплялись на покрытых ослепительным льдом сучках и ветках. Сотни крошечных радуг плясали в каждой кроне. Переливающийся лед выглядывал из-под толстых снежных пледов на замерзшей поверхности каналов, озер и прудов. Сугробы тянулись по сторонам аллеи древними валами, видевшими не один вражий набег.

Вот! Сейчас! Ветер вновь, как встарь, рванет крашеные кровавой краской хвосты бунчуков. Размеренно ударит барабан, запоют волынки, и выметнется из-за прохудившегося, прорванного во многих местах горизонта конница в меховых тулупах, в косматых лисьих шапках. Раскосая всадница, кривя губы-змеи, натянет лук, и запоет переливчато отравленная стрела, целя прямо в сердце. Но не было всадницы. Только одинокий марш.

Я и сам светился и мерцал. Нагой торс мой покрывала искристая корка льда. Длинные кудри, густую бороду, пышные усы пробила сединой изморозь. В глазницах моих плотно сидели кристаллы льда и красочно, радужно отражали феерию, разыгрывавшуюся вокруг.

Я не испытывал холода. Температура моего тела не превышала температуру окружающей среды. Это было мое место и мое время, и я хорошо к нему приспособился.

Впереди вырос монумент. Раньше там вздымалась серебристая металлическая игла, с которой срывалась, пронзая длинными шеями густую синь, тройка лебедей. Теперь игла почернела, налилась мраком. С нее слетала, осеняя аллеи широкими черными крыльями, громадная летучая мышь. Я не знал, что символизировали лебеди, но мышиную символику понимал четко. Тварь воплощала Немощь, Болезнь. И не какую-нибудь банальную простуду, а Болезнь-к-Смерти. Я чувствовал, что несу ее в себе и потому должен поклониться мыши.

Забавные мультяшные голоса вдруг запели хором:

Ковыляешь путем болезни?

С каждым шагом ты бесполезней,

С каждым шагом тихонько таешь,

Словно в метры пути врастаешь.

А болезнь придвигает стены,

А болезнь отравляет вены,

И назойливо шепчет в уши:

– Лучш-ш-ше с-с-сказки мои послуш-ш-шай!

Неуместен язык пророчеств

В средокрестии одиночеств

Здесь беспомощно солнце стынет.

Кто-то снова меня покинет.

И сквозь пепел черной дороги

Мертвый возчик погонит дроги

По распутиям, где в кюветах

Тлеют зло осколки рассвета…

Я сделал еще несколько шагов и запнулся. Праздник кончился. Радуги и огни погасли. Тень мышиных крыльев упала на мое лицо. Что-то случилось с глазами. Теперь я видел окружающее, будто сквозь мутную дымку.

Детский голосок – девичий – заныл жалобно:

Я в сугроб тебя зарою,

Снегом я тебя укрою.

От могилки – ни следа.

Только талая вода

Отнесет твой трупик в речку.

Ракам – радость, человечку –

Тоже в общем не беда.

Я понял: так все и случится; это мое будущее. Что ж, я не возражал. Что заслужил, то заслужил. И пошел прямо к игле.

– А ну стой!

Я послушно остановился.

Она двигалась мне наперерез – нагая, как и я. И яростная медь волос обтекала ее крупный силуэт. Я зачарованно смотрел, как подрагивает ее пышная плоть в такт движениям. Мои полуслепые глаза бездомно скитались по ее крупному квадратному лицу, крепким плечам, тяжелым грудям…

Она остановилась и с трудом перевела дух. Ярость… Она стала воплощением той ярости, к которой я так стремился. И глаза ее горели яростно и отчаянно.

– Воробышек, – прошептал я едва слышно.

– Еле успела, – в ее голосе был упрек. – С глаз спустить на минуту нельзя. Вот скажи, ты куда поперся? Тебе эта мышь – мама родная? Еще бы чуть-чуть и все. И льдом оброс, как коростой. Ну! Иди сюда!

Она широко распахнула объятия. Я шагнул к ней, и она крепко стиснула меня своими сильными руками.

Жар. Он обстал меня со всех сторон, охватил плотным коконом, пронизал каждую клеточку тела раскаленными иглами. Стало больно. Но жар утешил, приласкал, подхватил волной, закачал на гребне, убаюкивая. Я таял, растворялся в этом вездесущем тепле, мне захотелось не быть больше. Совсем. Не думать, не решать, не бороться. Просто растечься вот так по миру теплой силой – безличной, безымянной… Ох, а я ведь и так без имени. Зачем мне оно? Имя – это определенность. Определенность – это ответственность. А я… я уже взял на себя ответственность. И что из этого вышло? А мне мало показалось. Я еще ухватил. Вторично. Именами швыряться вздумал. И где?.. Где Шэтта?

– Воробышек, – прохрипел я из последних сил. – Я не… не обижал… Шэтта…

– Спасибо тебе за девочку, – пролился в мои уши теплый голос.

Из моих глаз заструились слезы. Наверное, льдинки растаяли. Я… я стал нормально видеть… снова…

– Вот. Лед противный на нет сошел. На человека похож, не на снеговика, не на сосульку.

Крепкая ладонь стиснула мою руку.

– Идем.

Она повела меня за собой. Мы свернули с аллеи на заледенелую дорожку, прошагали по ней совсем чуть-чуть, и нам распахнулось лето. Кряжистые коренастые деревья оделись лиловыми цветами. Медово звенели пчелы, а над кронами триумфальной аркой стояла радуга.

– Здесь. Здесь сойдемся втроем. Обязательно. А пока – прощай!

Жадный поцелуй. Порыв ветра. Пустота.

Радуга притянула меня. Я провалился сквозь нее и полетел…

Веки… Их следовало поднимать семерными вилами. А вилы где-то потерялись. Но я как-то справился сам.

Лежал я. На камнях. А голова… Теплое такое… Коленки… Это – не Воробышек. Тогда методом исключения… Жива, значит. Да, Воробышек же меня благодарила. Она… она, что, считает, будто мы пара? Ага, Панголинчик теперь тоже так считает. Или я этот… как их там… мелкие, мерзкие и наглые… хоббит, во! Хорошо, братюня хоть их тут не развел. И так дряни хватает. Значит, чего выходит-то? Про Панголинчика понятно. Со мной так давно уже… Но третье испытание того… Оно обязано быть последним. То есть Огонь где-то рядом.

– Эй, ты чего молчишь? Ты здесь или нет?

Я вдохнул поглубже и закашлялся.

– Да здесь я, здесь. Идти надо. С силами сейчас соберусь.

– Куда идти? – немедленно вознегодовала Шэтта. – Ты живой еле-еле.

– Возможно, скоро буду вовсе не живой, – спокойно отвечал я. – Заканчивать-то пора.

Шэтта ответила длинной и витиеватой тирадой, смысл которой сводился к тому, что-де Огонь не сможет не оценить такое чудо, как я. Я в принципе был с ней согласен. Только мнения о возможных результатах оценки у нас здорово расходились. Но спорить я не стал. Бесполезно. Не люблю бесполезных вещей.

– Поцелуй меня, пожалуйста, – жалобно протянул я.

Подействовало. Спор угас.

Некоторое время мы сосредоточенно целовались. Кажется, это занятие даже улучшило мое самочувствие. Когда Шэтта окончательно расслабилась, я попросил:

– Встать помоги.

Помогла. Ей нравится обо мне заботиться? Ладно. Мне как бы… приятно, что ли?

Я обхватил деву рукой за плечи и, опираясь на нее, поковылял вперед. Постепенно расходился. Даже объятие разжал. Но Шэтта продолжала поддерживать меня за талию. Коридор, по которому мы шкандыбали, был совсем темным. Но вот мы завидели прямо по курсу неровный колеблющийся проблеск света. Интуиция подсказывала: оно.

Мурашки забегали вдоль позвоночника. Как-то… стремно… Может… ну его? Шэтта упираться сильно не станет, если скажу повернуть. Куда нам уже друг от друга деваться-то? Ее и устроит. А меня? Тульпой зови. И так всю жизнь. Просто никто. Не-е-е, не пойдет. Не-хо-чу!

Издали уже доносился размеренный гул. Багровые отблески нервно плясали по стенам.

В этой иллюзорной круговерти

Тульпы маршируют прямо к смерти.

Может стать последним каждый шаг.

Вперед, дурак!

Потянуло жаром. Впереди было светло. Вот оно.

Перед нами распахнулась совершенно безразмерная полость, самая большая из всех встреченных. Черные стены ее были усажены кроваво-красными камушками – совсем маленькими и здоровенными. Рубины? У братца таки дурной вкус.

В центре пещеры высилась чаша, изваянная из поистине гигантского рубина. В чаше вилось и танцевало Пламя.

– Стой! – лихорадочно прошелестела Шэтта, шагнула вперед и опустилась на одно колено.

Я рухнул на оба. В таком деле со смирением переборщить нельзя. А Шэтта заговорила:

Пламя Священное! Наше прими поклоненье!

Наши восторг, восхищенье – сверх меры, над мерой,

Нашу усталую радость – путей завершенье.

Я припадаю к тебе с величайшим моленьем.

Тот, кого сердце мое неотрывно желает,

Рядом со мной и нуждается в милости многой.

Я умоляю: его не отвергни с презреньем.

Имя ему нареки, исцели его тело и душу,

Дай ему место в чудесном и радостном мире.

Чешет, как по писаному. Поэт же создавал. Вот чего у братца не отнять. Тут я ему все-таки не чета.

Мысли мои рассеял голос, прозвучавший в моей голове. Голос был женским – низким и глубоким.

А ты? Чего хочешь ты сам? Не говори вслух. Просто думай.

Прощения. Принятия. Имени. Хочу быть. Вообще быть. И… и… – совершенно неожиданно для самого себя я мотнул головой в сторону Шэтты, – с ней быть хочу…

Огненная сущность негромко рассмеялась.

Немало. Хорошо. Пройдет время, не такое уж и долгое, прежняя сила вернется к тебе. Что станешь делать?

Я передернул плечами. Сила – оно круто. Не прикончит, кто попало. Только у братюни ж везде теперь благорастворение воздухов. То есть особо-то и не надо. Разве что Шэтте фокусы показывать. Девчонка небось фокусы любит.

Жить буду. Цветочки разведу.

Новый смешок.

Плети веночки. У тебя получится. Ладно. Живи. Отсюда выберетесь, перенесу на другой континент. Радуйся, Шэарран кэо Тарр!

Все вокруг закружилось, пол подскочил и сбил меня с ног. Я растянулся на камнях и вырубился.

…На дне колодца с шорохом плескалась иссиня-черная вязкая тьма. А я полз вверх. Проржавевшие скобы гнулись под моим весом. Одна переломилась под моей правой ногой и полетела вниз. Я повис на руках, суча ногами, как лягушка лапами. Но не сорвался. В конце концов нога нашла опору, и я, сжав зубы пополз дальше. Выше. Еще выше. Внезапно скобы закончились, а до верха было еще слишком далеко. Я буквально приклеился к стенке колодца и попытался перевести дух.

– Эй, держи! – ко мне соскользнул конец веревки, и я увидел вверху лицо Шэтты.

Я вцепился в веревку и принялся вновь карабкаться. Еще чуть-чуть. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть. Шэтта ухватила меня за ворот куртки и резко потянула. Я перевалился через край проклятущего колодца и мешком свалился на камни…

…Я нашел себя возле самой каменной чаши. Я лежал в объятиях Шэтты, и она крепко притиснула меня к груди. Одежды на мне, естественно, не было.

– Шэарран, – шепнул я ей практически в ухо. – Шэарран. Шэар. Никакой тульпы.

– Хорошо, любимый мой, – тихонько отозвалась она.

Идиллия. Ни дать ни взять младенец у материнской груди. Но разлеживаться – не с руки. На поверхность выбираться до-о-олго.

– На тот континент нас перенесут, – сообщил я Шэтте. – Но отсюда своими ногами выбираемся.

– Хорошо, – снова одобрила она.

Мы кое-как поднялись и взявшись за руки начали обратный путь…