Зовущие небеса

В качестве иллюстрации использована картина замечательного художника

Романа Величко "День и ночь в ощущениях пушистого одуванчика".

Это сайт художника - https://artnow.ru/ru/gallery/0/10729.html

ГЛАВА 1. СЛАВА ТЕБЕ, БЕЗЫСХОДНАЯ БОЛЬ!

Просто я это вижу

Некоторые хотят видеть уродство этого мира.

А я хочу видеть красоту.

Майкл Крайтон. Западный мир

– Так не бывает! – чуть не кричала девочка, склоняясь над мольбертом соседки.

– Почему, Таня? Я же рисую, значит это есть, – отвечала та почти шепотом, но таким значительным, что хотелось молчать и слушать каждое слово.

– Аня, ты смотришь на барак с крысами и клопами! – угрожающе шипела девочка Таня. – Там живут пьяные мужики и глупые скандальные бабы. А у тебя на рисунке – дворец с фонтаном, дамы и кавалеры.

– Да, в этом дворце живет мой Сероглазый король, он ищет меня, такой грустный, но пока найти не может.

– Это барак! – вскрикнула Таня. – И короля в этой облупленной развалюхе нет!

– Но я же вижу дворец, – также невозмутимо шептала Аня, – и короля, и его любовь ко мне, и грусть…

– Ты совсем уже ку-ку?! – подпрыгнула Таня, чуть не своротив свой мольберт с карандашным наброском барака и кривыми деревьями на грязной улице. – Да что у тебя в голове! Совсем уже…

– Что вижу, то и рисую. – Аня подняла на соседку серо-голубые глаза, в которых отражалось синее небо в белых облаках, только смотрела она не на Таню и не на череду старых домов, а как бы сквозь неприглядную реальность туда, где она обитала на самом деле. – А в голове – моя сказка, собственная. Помнишь песню: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» Вот и я это делаю. Уже начала.

– Нельзя так, – как-то растерянно прошептала Таня. – Это неправильно...

– Можно. Просто я так живу. Мне нравится.

– …Гм-гм… А меня научишь? – внезапно для самой себя попросила Таня, усаживаясь на опрокинутый ящик из-под пива к своему мольберту, при этом не отрывая глаз от Ани и ее рисунка. Только ответа не последовало. Аня «улетела», как говорила в таких случаях Таня, чувствуя при этом зависть и неспособность к иррациональным движениям души.

Откуда у Анечки этот король, да еще почему-то сероглазый? А все оттуда – из книг, столь почитаемых девочкой. Однажды она забралась на чердак, где устроила себе убежище, засмотрелась на огненный закат солнца, сняла с полки первую попавшуюся под руку книгу, наобум открыла и прочла:

Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

…

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля...»

И всё это настолько глубоко запало в душу девочки: душный закат червонного золота над широкой рекой, чердачное одиночество, столь необычное «Слава тебе, безысходная боль!», королевские серые глаза у дочки и слезы, хлынувшие из её, Аниных, глаз; и предчувствие чего-то очень красивого и трагического в её собственной жизни, такой еще короткой, но уже полной неразгаданных тайн. И никто, и никогда не смог ни понять, ни разделить эту острую сладкую жалость девочки Ани к незнакомой сероглазой девочке, к умершему королю и его тайной возлюбленной, глядящей в глаза дочки, сонные, полуприкрытые, любимые глаза.

Детство Ани закончилось в день ее первого юбилея. Раньше она слышала это слово по радио, телевизору, только применительно к седым солидным дядечкам, которых поздравляли члены правительства, ученики, почитатели. А тут вдруг слово «юбилей» прозвучало за день до ее десятого дня рождения. Родители долго шушукались на кухне, спорили, даже кричали, в то время как дочка лежала в своей комнатке, накрывшись с головой одеялом, пытаясь понять, отчего ей так грустно и одиноко. День рождения получился замечательным, во всех отношениях. Ане позволили пригласить множество гостей, накрыли на веранде богатый стол, весь вечер магнитофон играл песни, девочки и мальчики, дяди и тети, соседи и уж совсем посторонние люди, заглянувшие на огонёк, – поздравляли именинницу, вручали подарки, шумели, танцевали и распевали песни. Мама подарила дочке настоящий этюдник, папа – фотоаппарат…

Но больше всего Ане понравилась поздравительная открытка с вложением в виде таинственного послания, написанного энергичным почерком на желтой бумаге с водяными знаками. Таинственно в этом листочке было всё: и текст, и почерк, и отсутствие подписи. Аня прочла послание трижды, и каждый раз на нее накатывала теплая прозрачная волна светлой тайны. Однажды ей даже пришлось запереться в туалете, чтобы никто не мешал прочесть письмо, только в дверь уже через минуту заколотили, и она вынуждена была оставить укрытие. Наконец, гости потихоньку стали расходиться, родители выпроводили сначала детей, указывая на позднее время, а потом и взрослых, которые успели «набраться» и «позволить себе лишнего»… Аня улучила момент, когда на нее никто не обращал внимания, и по наружной лестнице сзади дома вскарабкалась на чердак, включила фонарик и еще раз прочла удивительные строчки:

Возлюбленная моя Анечка!

Ты как родник в жаркий полдень,

только приблизиться к тебе нет возможности.

Я иду к тебе навстречу,

а твой милый образ

растворяется в колыхании горячего воздуха,

и ты улетаешь прочь

от раскаленной земли в трещинах

и оставляешь жаждущего ни с чем.

На меня нападает истома,

в голове плывет и туманится,

я тихо и покорно забываюсь

в бессознательном мороке,

в смиренном ожидании

твоего материального явления.

Одно знаю, стоит тебе обратить на меня

взгляд твоих прекрасных синих очей,

как в моих – увы! – серых глазах ты прочтешь всё,

что я не смею сказать тебе лично.

И тогда жизнь вернется в мое иссохшее тело,

в мою обморочную душу.

Ты напоишь меня живой прохладной водой,

и я воскресну для жизни,

полной любви к тебе, мой ангел.

Аня дочитала до конца и положила руку на ключицу. Сердце колотилось у самого горла так сильно, будто пыталось разорвать ребра и выскочить наружу. Страх и счастье, яркий свет и щемящая тонкая боль – наполнили ее с головы до пят. Кто же написал это удивительное письмо? Должно быть, он взрослый парень, раз пишет таким уверенным размашистым почерком. А еще, еще этот человек похож на того Сероглазого короля из стихотворения Ахматовой. Он, конечно же, благородный, но и скромный, раз предпочел скрыть свое имя. Девочка мысленно перебрала мальчиков, приглашенных на юбилей, но никого так и не смогла поставить рядом с тем идеалом красоты и благородства, который появился в её душе и зажил собственной высокой жизнью.

– Аня, дочка, вот ты где! – раздалось у нее за спиной.

Девочка вздрогнула и спрятала листок желтой бумаги под платьем на груди. Папа никогда не ругал её и не давал повода его бояться, но сейчас она почему-то сильно испугалась и даже почувствовала легкую противную дрожь в руках. Отец легонько коснулся ее плеча, чмокнул в висок и присел рядом на старый бабушкин диван.

– Послушай меня, пожалуйста, – неуверенно заговорил он чужим голосом. – Я много раз собирался тебе это сказать, но не хотел портить твой праздник.

Аня вся сжалась, в затылке похолодело, будто чья-то холодная рука сдавила череп. В голове мелькнула мысль: «ну вот и горе пришло, а ты думала, счастье первой любви будет безоблачным». Как в таких случаях говорила бабушка: держись, подруга!

– Папа, ты уходишь? – выскользнуло из окаменевшего рта.

– А ты откуда?.. Да, конечно, ты же умная девочка, ты всегда меня понимала. – Отец больно сжал горячей рукой плечико дочери. – Да, милая, ухожу. Мы с мамой решили, что нам нужно пожить врозь. Но ты не думай, я тебя не брошу, мы с тобой будем видеться даже чаще… чем сейчас.

– Хорошо, папа, я все поняла. Иди, пожалуйста. До свидания.

– Я тебя очень люблю, дочка!

– И я тебя…

Наступила тишина, да такая, что девочка слышала биение собственного сердца, протяжный гудок грузового судна на реке и скрип половиц внизу, в доме. На Аню напал неведомый до сих пор ступор, она словно затвердела и замерла. Время остановилось, в голове стояла гулкая пустота. Поднималась на чердак мама, что-то ей говорила, гладила по головке теплой рукой, потом вздохнула и удалилась. Так Анечка и просидела всю ночь до рассвета, и лишь совсем окоченев, не чуя ног и рук, спустилась в дом и одетой легла на кровать. Она слышала, как отец с чемоданом выходил из дома, и ей не было жалко ни его, ни маму, не было жалко себя.

Утром забежала подруга Таня ; она уже всё знала – новости разлетались по поселку мгновенно. Подруга, размахивая руками, громко, сочувствовала, объясняя суровую правду жизни:

– И ничего страшного! В конце концов, у всех в семье неприятности, ничего такого, всё нормально, ну и пусть разводятся, мы-то остаемся подругами, значит, все будет хорошо.

Аня чувствовала благодарность Тане, но продолжала молчать, не имея возможности сказать хоть слово. Таня хлопнула подружку по плечу, сказала обычное «все будет хорошо!» и убежала на «сходку», то есть на встречу с друзьями-хулиганами. Потом мама кормила её остатками праздничного торта и сладкой шипучкой, только вкуса девочка не чувствовала, а мама вздыхала, целовала дочь в макушку и с явным облегчением уходила к себе.

Наконец, в дом ясным солнышком взошла бабушка, зацеловала внучку, обняла и сказала:

– Знаешь, я даже ругать их не буду. Бесполезно. А тебе, внученька, вот что скажу: жизнь полна скорбей и боли, не жди от нее справедливости, просто научись в любой истории находить хорошее и полезное для себя. Что же поделаешь, зло повсюду, но нам оно чуждо, поэтому мы обязаны отворачиваться от него и делать свое маленькое добро, каждый в меру своих сил.

– И я тоже? – наконец очнулась девочка. – Я ведь маленькая еще.

– Да, Анюточка, тебе еще расти и расти. Только вот что, у тебя уже сейчас есть дар Божий. Ты умеешь рисовать, и мне очень нравятся твои рисунки. Когда на них смотришь, на душе становится так спокойно и светло, будто смотришь на картинки из рая. А там, в раю, так красиво и приятно, что слов нет. Получается, что ты, наша маленькая художница, показываешь людям их будущее в раю. Ты даришь людям надежду на то, что они могут после окончания земной жизни попасть в рай. Вот и занимайся этим добрым делом.

– А как же зло, бабушка? Оно ведь мешает нам делать добро. Как мне его победить? У меня ведь нет сил, как у супермена или богатыря.

– Ну, конечно, есть! И силы тебе дает Бог, а Он всемогущ и бесконечно добрый. Вот Господь тебя и защитит, а я уж помолюсь Ему о том, чтобы ты жила под Его защитой. Но и ты тоже начни молиться и увидишь, как тебе станет хорошо. Увидишь, как страх убежит из твоей души, а придут покой и любовь. Вспомни, как мы с тобой на Пасху в храм ходили! Помнишь, какой ты счастливой пришла домой?

– Да, Пасха это очень красиво и весело! Только, бабушка, праздник прошел и веселье тоже прошло.

– А ты научись так жить, чтобы пасхальная радость жила в твоем сердечке всегда. Помнишь, как мы кричали все вместе: «Христос воскресе!» Так ведь Он воскрес и тогда, и навсегда. Вот тебе и причина постоянно радоваться. Да ты не бойся, я тебе помогу! Вот увидишь, как хорошо станет.

После ухода бабушки Аня встала, умылась, переоделась и принялась рисовать. На дворе распогодилось, она решила приоткрыть окно и впустить в комнату свежего воздуха. Раздвинула занавески, распахнула створки и вдруг увидела на подоконнике охапку цветов. Она бережно взяла букет в руки, глубоко вдохнула сладкий аромат и только сейчас увидела крошечный конвертик, открыла и прочла в записке, написанной на желтой бумаге с водяными знаками: «Не грусти, Анечка! Выздоравливай. Я всегда рядом» – и опять без подписи. Как и вчера вечером, её обдало свежестью. Тучи развеялись, и взошло солнце. Вернулось райское блаженство, вернулась потребность рисовать нечто божественно красивое. На холсте волшебным образом, будто сама собой, под легкими мазками колонковой кисти проявлялась небесная красота.

Народная и богемная

Улетают из неба птицы,

И уносят с собою небо.

Научиться бы мне молиться,

И любить научиться мне бы

Группа Воскресение. Научиться бы

Бабушек у Ани было целых две: Народная и Богемная.

Народная, по имени бабушка Лена всегда появлялась в нужную минутку, чтобы утешить, обрадовать или в церковь на праздник сводить. Богемная врывалась в дом ураганом, кричала, размахивала руками, дымила и рассыпала пепел сигарет. Называть себя бабушкой она запрещала:

– Ты еще меня в старухи запиши! Я не бабушка, а дама без возраста, вечно молодая. Зови меня, как заграницей, по имени.

– Баба Степанида?

– Нет, глупышка, у меня, как у всех светских дам, есть красивый псевдоним – Стелла.

– Это как надгробный памятник? На кладбище я видела ценник, и там стела стоит аж сто тысяч.

– Ну всё, ты меня обидела, негодная девчонка. Я тебе купила подарок, но дарить не буду. Ты не заслужила.

Богемная бабушка никогда не покупала подарков, потому что деньги, стребованные у мужей, тратила только на себя: платья, шляпки, горжетки, косметика, билеты в театр и на выставки… Сама она зарабатывать прекратила, когда в нее влюбился Федя. Стеша тогда работала на стройке крановщицей, ей с высоты всё было видно: как молодой крепкий начальник участка Федор Иванович приезжал на автомобиле «Победа», вразвалку солидно обходил стройку, уважительно здоровался с бригадиром, кивал «девочкам» – бетонщицам и каменщицам от 16 до 65 лет, поднимал голову вверх и махал рукой крановщице Стеше, которая от радости звонила и размахивала тонкими руками. Однажды Федор Иванович приехал под самое окончание рабочей смены, подождал Стешу, пока она спустится на землю, примет душ и переоденется в «чистое» и пригласил девушку в начальственную машину. Он увез ее по степи на берег реки, разложил на клеенке ужин, они выпили вина, закусили дефицитными икрой и крабами. Потом купались, потом целовались, а на закате Федор предложил Степаниде руку и сердце.

Федора Ивановича все уважали и боялись. Его походка шагающего карьерного экскаватора производства Уралмаш внушала уверенность в победе коммунизма, молчаливый исподлобный взгляд прожигал до самого дна души. Даже непосредственное начальство при его появлении с мата и пошлых анекдотов переходило на культурный разговор и чувствовало себя как на приеме у руководства самого высокого ранга.

Когда представитель французского химического концерна приехал в город на заключение контракта и выбор участка под застройку, ему устроили экскурсию. Стоило мсье Жан-Полю увидеть Федора, услышать немногословные команды, выданные глубоким басом, а особенно напороться на его пронзительный взгляд, как француз взмахнул руками и воскликнул:

– Бьен! Вот этот господин будет строить мой завод!

С той поры Федор построил завод французам, чуть позже итальянцам и чехам.

Боялись его все, кроме супруги Стеши, которая хватала его за нос картошкой, крутила огромную голову туда-сюда и тоненьким голоском напевала: «Бычок-мужичок, дай мне триста пятьдесят рубликов на вечернее платье» – и без возражений получала требуемую сумму. Стеша довольно быстро вписалась в среду начальственных жен, научилась одеваться по-западному, пристрастилась к богемной жизни. В первый раз Стеша ушла от мужа на третий год супружества, развелась и вышла замуж за жителя Ленинграда. Через год развелась, отсудив двухкомнатную квартиру на Невском и крупную сумму денег.

Вернулась к Федору, тот ее безропотно принял и признался, что слезно ждал ее возвращения, потому как без Стеши его суровая производственная жизнь потеряла смысл, а теперь она вернулась и смысл вместе с ней. Через полгода история повторилась. Только на этот раз Стеша вышла замуж за дипломата и уехала с ним заграницу. Вернулась на радость Феде через полтора года с вагоном фирменных шмоток, ругая заграничную жизнь на чем свет стоит: «Советская дипмиссия – это же концлагерь какой-то! Лишний раз в город нельзя сходить!» Наверное, по этой причине, Стелла – она стала называть себя именно так – в очередной раз вышла замуж за итальянца, который строил завод и даже выучил русский язык. Жила новая русско-итальянская семья на два дома, на две страны. Только в родном городе она постоянно встречала Федю и почему-то его стыдилась, а в Итальянском Турине ей и вовсе не нравилась та промышленная часть города, в которой обитала многочисленная семья мужа, все эти горластые тети, дяди, сестры, братья, целый выводок детей. Этот брак продлился полгода, и вот Стеша-Стелла вернулась к Феде и надолго успокоилась. В конце концов, Федя оставался лучшим мужчиной для такой богемной дамы, с этой его невиданной верностью и старомодной любовью.

Единственное полезное дело, что сотворила Богемная бабушка для своей внучки, было устройство Ани в художественную школу. Как-то раз Стелла после двух бокалов шампанского набралась смелости и взобралась на чердак, где внучка с увлечением рисовала закат над рекой. Бабушка молча рассмотрела рисунки, отобрала два десятка лучших, положила в папку и унесла подмышкой к знакомому художнику. Тот удивился столь свободному владению кистью восьмилетней девочки и замолвил за нее словечко директору художественной школы.

Анечке очень понравилось рисовать в коллективе таких же юных дарований, выходить на пленер, выслушивать похвалы и советы учителей. Впрочем, именно там девочка впервые столкнулась и с таким неприятным явлением как зависть. Ее рисунки занимали на конкурсах первые места, притом, что рисовала она без натуги, легко и свободно, как дышала. В классе же кроме нее обучались еще одиннадцать девочек и мальчиков и половина из них были вопиюще бездарны, а не отчисляли их только потому, что это были дети начальников. Вот они-то и строили разные козни Ане: то украдут любимую колонковую кисточку, то набор ленинградской акварели, выданный ей лично директором за отличный пейзаж, занявший первое место на областном конкурсе. Нельзя сказать, чтобы Аня сильно расстраивалась по этому поводу или злилась, слава Богу, девочка росла доброй и умненькой.

Только раз она поделилась бедой со своим дружком Сережей-маленьким, тот весь как-то съежился и чуть не заплакал. Он был на самом деле крошкой с тоненькими ручками и огромными серыми глазами, в очках, его иногда обижали местные хулиганы и даже однажды Ане пришлось спасать его от верного избиения. Она сидела на чердаке, оттуда услышала мальчишеские крики и тоненький писк в ответ, узнала голосок Сережи, выскочила на улицу и встала между двумя хулиганами и своим дружком детства. Как ни странно, ссора затихла и мальчишки разошлись по домам.

Так вот, выслушал Сережа жалобы юной художницы, съежился и видимо в который раз почувствовал стыд и унижение – он такой слабый и ничем не может помочь подружке. Аня даже пожалела, что рассказала ему о своих маленьких неприятностях. Только на следующее занятие по живописи мальчики, которые обижали Аню, явились с сизыми синяками под глазами. Аня теперь уже за них стала переживать и предложила им и двум отстающим девочкам позаниматься после уроков, чтобы поделиться секретами мастерства. Ребята согласились и между ними установился мир.

Аня рассказала об этом Сереже, не упоминая синяки под глазами мальчишек, тот облегченно вздохнул и подозрительно быстро сменил тему разговора. Девочка рассталась с дружком, поднялась на чердак, села на стул у окна и задумалась. Ей вспомнилась одна странная история, которая произошла три месяца назад. Тогда в их школу перевели новенького из соседнего областного центра.

Мальчик по имени Кирилл был старше Ани на два года, высокий и спортивный. Его родители служили по партийной линии, ни в чем сыну не отказывали, вот он и вырос капризным эгоистом, привыкшим получать всё, что ни пожелает. Как-то Сережа провожал Аню после школы, к ним походкой супермена приблизился новичок, небрежно отодвинул недоростка и заговорил с девочкой. Сережа пытался встрять и вежливо объяснить мажору правила приличия, но тот его оттолкнул, Сережа упал и весь съежился, как от боли. Аня прогнала нахала, помогла другу подняться и проводила до дома, Сережа всю дорогу молчал, а девочка его жалела.

Утром ее снова пытался проводить в школу Кирилл. Она его опять прогнала, тогда тот сказал:

– А то что, твой хилый защитник снова будет меня бить?

Аня промолчала и быстрым шагом ушла от преследователя. Три дня Кирилл не появлялся, а на четвертый подошел к девочке и попросил прощения, мол, был неправ и больше не буду. Пропал и Сережа, но это ее не смутило, он часто уезжал на рыбалку с матерью, для которой это странное для женщины занятие было единственным хобби. А тут еще Таня как-то зашла к ней в гости и, выпучив глаза, рассказала, что во-первых, влюбилась в новенького, а он на нее не смотрит; а во-вторых, у них в поселке появился Зорро в черном костюме и маске, который преследует новичка, нападает на того под покровом ночи с дубиной, избивая красавчика до полусмерти.

Рабочий поселок, в котором проживали девочки, никогда не отличался толерантностью, драки тут происходили каждый день, к тому же Таня всегда любое событие пыталась изобразить в виде триллера, поэтому Аня об этом инциденте быстро забыла. Вернулся с рыбалки Сережа, загорелый и веселый, подарил ей целое ведро отборных раков, размером с омара, и еще десяток толстеньких с икоркой тараней. Аня рассказала про извинения новичка, тот даже не удивился, и на этом они расстались до завтра.

И вот Аня сидит на любимом чердаке и пытается разобраться в смутных подозрениях по поводу поведения Сережи-маленького. Ничего не придумав, девочка отложила решение задачки назавтра. А утром, когда Сережа по традиции провожал подружку до школы, она спросила:

– Скажи, пожалуйста, а ты случайно не имеешь отношения к синякам, которые появились на лицах моих обидчиков из «художки»?

– Хотелось бы, конечно, – грустно улыбнулся мальчик. – Только ты посмотри на меня и сама подумай, способен ли я кого-то побить.

Аня повернулась к нему и долго смотрела в серые с прищуром глаза за толстыми линзами очков.

– Пожалуй, ты прав, – кивнула она со вздохом. – Ты меньше всего похож на хулигана. Ладно, прости, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть.

– Да ничего страшного, я привык, – полушепотом ответил мальчик, склонив голову. Аня почувствовала девчоночью жалость к своему другу детства, такому слабенькому, маленькому, очкастенькому… Впрочем от ее внимательного взгляда художника не ускользнула и едва заметная ухмылка, которую с трудом пытался скрыть ее приятель. Сережа заговорил о контрольной по математике, и все вернулось на круги своя.

А что же Народная бабушка Лена? Неужели художественные дарования любимой внучки никак не заинтересовали ее? Ну, во-первых, старушка никогда не оставляла ежедневной молитвы за внучку и иных прочих близких. Она верила в силу своей молитвы и много раз слышала от старцев: «Не надо волноваться за близких, ты только молись за них, и увидишь, как Господь Сам всё управит как нужно». Во-вторых, дарования Анечки Народная бабушка объясняла милостью Божией, которую изливает Спаситель на любящих Его.

Кроме художественного таланта, бабушка Лена разглядела у внучки еще более ценные качества: доброту, кротость, послушание старшим, жалость к униженным и оскорбленным и – самое главное – веру, хоть и малую, хоть и тихую, почти беззвучную, но такую по-детски чистую и благодатную. Вера в Иисуса Христа для девочки была чем-то вполне естественным и реальным, она искренно любила Того, Кто дарил девочке невидимую защиту, радость без видимых причин, свет, льющийся из Небесных высот; совершенно незаслуженную надежду на торжество добра. Иначе, как объяснить вот эти сквожения райской совершенной красоты сквозь материальную грязь, разруху, пошлость, сквернословие.

Анечка с раннего детства видела немножко больше, чем обычный человек. Её взгляд на окружающий мир был гораздо глубже и обширней. Да, от её глаз не ускользала тьма, в которую погружался мир, но тут же девочка замечала, как на всё земное уродство изливался из Царства Небесного мощный поток света. И чем более уродливо и агрессивно было мрачное зло, тем мягче и светлее покрывала его любовь Подателя любви и света. И что еще заметила девочка с помощью Народной бабушки, что ее так обрадовало и утешило – это то, что из глубоких пластов памяти всплывают райские картины и даруют ей крепкую надежду на торжество красоты, любви во всём огромном мире. Не эту обреченную на уничтожение больную землю с ее безумным населением, а именно рай приготовил Бог для людей света, для детей Своих – и именно там жить нам всем в прекрасной вечности.

Ане исполнилось всего-то шесть лет, когда она после причастия, вся такая светлая и счастливая, спросила у бабушки по дороге домой:

– Бабусь, я часто вижу красивое. Смотрю на домик, а вижу большой дворец. Смотрю на черное небо, а вижу солнце, большое-пребольшое и красивых людей там. А еще много цветов и большой сад, реку и море, синее небо и птиц. Слышу красивые песни. Откуда это?

– Ах, ты моя любименькая причастница! Как же ты меня радуешь! Смотри, ты сейчас в церкви приняла из ложечки частицу самого Господа Бога. А Он ведь живет в раю. Стало быть, ты и частицу рая внутри себя поселила. Вот оттуда, из твоего сердечка, где живет Бог в раю, оттуда к тебе и приходит твоя красота. Туда мы все со временем и перейдем – и ты, и родители твои, и бабка твоя непутевая.

– Почему непутёвая! Очень даже путёвая! И не говори о себе плохо. Я тебя люблю и мне нехорошо это слушать.

– Да не расстраивайся ты, внученька, – улыбалась Народная бабушка, – так положено говорить о себе нам, христианам. Это для смирения, чтобы не забывали мы, что все хорошее даёт нам Господь, а мы только принимаем это в дар, ну как подарок в день рождения. Всё от Бога. Всё хорошее от Него. А мы сами – слабые и ничтожные Его детки. А домой придем, я тебе прочту очень интересные слова одного удивительного старца по имени Варсонофий из Оптиной пустыни. Монастырь такой древний стоит в лесу, в самом сердце России. Может и ты как-нибудь сподобишься туда съездить.

Когда они пришли домой, бабушка взяла с полки в маминой комнате тоненькую брошюрку, открыла ее на закладке и прочитала:

– …Раньше, чем человеку родиться в мир, душа его видит небесные красоты и, вселившись в тело земного человека, продолжает тосковать по этим красотам. (Преп. Варсонофий Оптинский, «Беседы схи-архимандрита оптинского скита старца Варсонофия с духовными детьми»)

– Видишь, какое дело, Анечка, – бабушка развела руками, – пока ты жила в мамином животике, Ангел тебя на крыльях своих забирал в рай и показывал красоту Божиего Царства. Для чего? А для того, моя хорошая, чтобы ты всю жизнь вспоминала рай и всю жизнь туда стремилась попасть. Когда ты видишь красивые райские картинки – это значит Бог тебя зовет к Себе, чтобы ты не забывала для чего ты живешь и куда тебе дорога.

Как всякий человек, Аня надолго забывала этот разговор. Это и понятно, у нас много дел, много разных бед и переживаний – всё это заслоняет на время наше главное призвание. Но Аня, нет-нет, да и вспомнит чудесные бабушкины слова. И тогда будто свет из райских садов облистает чистое сердечко девочки, нахлынет радость и такая великая любовь разгорится в душе, что уносит прочь неприятности и хочется тихонько плакать от счастья и, замерев, наблюдать как в душе и вокруг, и всюду разливается свет и заполняет вселенную…

Триптих

Все древнерусское религиозное искусство

зародилось в борьбе со звериным искушением:

"все сие дам тебе, егда поклонишися мне".

В ответ на него древнерусские иконописцы

с поразительной ясностью и силой воплотили

в образах и красках то, что наполняло их душу,

- видение иной жизненной правды и иного смысла мира.

Е.Трубецкой. Умозрение в красках

Народная бабушка узнала о поступлении внучки в художественную школу от своего старого знакомого. Много лет назад они с Назаром подвизались вместе у одного чудотворного старца. Елена всё больше по хозяйству, а Назар – тот был иконописцем старой школы. Вот однажды в храме после обедни он подошел к моющей полы Елене и сказал:

– Внучка твоя у нас в школе учится.

– Это как же она туда попала?

– Вторая бабушка ее устроила, Стеша. Знаешь, Елена, посмотрел я работы Анечки и почуял в душе «глас хлада тонка». Уж не знаю как, а только веди её ко мне, я обязан девочке передать свое искусство. А больше некому, окрест одни язычники голимые.

– Приведу, Назар, – кивнула Народная и добавила: – Только благословение у отца Георгия возьму и приведу.

Старый иконописец не зря беспокоился, в последний год сильно ослаб и потихоньку готовился перейти в объятия отцов. Аня с полчаса молча бродила по его мастерской, зачарованно разглядывала иконы, прописи, краски, кисти, иконные доски. Особенно девочку заинтересовал образ Казанской Богородицы, он словно живой переливался, сиял и дышал. Аня перекрестилась, сделала поясной поклон и приложилась к прохладной иконе. В момент касания, будто искра проскочила между глазами Пресвятой Богородицы и губами девочки, и ноздрей достиг тончайший цветочный аромат. Икона благоухала раем, Аня узнала этот запах. С той минуты в жизни девочки появилось самое главное – иконопись.

Аня даже хотела бросить светскую живопись и художественную школу, чтобы полностью посвятить жизнь святому искусству, только отец Георгий не велел бросать мирское, чтобы на всякий случай имелась у девочки специальность, приносящая хлеб. Так и писала Аня всю жизнь – на рабочем месте зарабатывала, а после работы создавала иконы. Перед уходом Назар передал Ане не только приёмы иконописного письма, не только свою мастерскую в частном домике, но и минералы с полудрагоценными камнями для растирки красок, а также запасы листового сусального золота.

Долгое время письмо с объяснением в любви, полученное в десятый день рождения не давало Ане покоя. Иногда казалось, что это ей приснилось во время болезни. Ведь она на самом деле заболела после ухода отца. В минуты сомнений она открывала потайной ящик стола, доставала желтый листок с водяными знаками, перечитывала строки, написанные размашистым почерком решительного благородного мужчины… И вера в благородного Сероглазого короля возвращалась. Есть он, есть! Только где? И как его найти? И почему он не может явиться во плоти и протянуть ей живую теплую руку, чтобы хоть разок коснуться и увидеть взор его серых королевских глаз. И пусть бы потом ушел навсегда, ведь если он скрывается, у него есть серьезная причина, и она обязана ее уважать. Человек, написавший такие красивые строки, не может быть плохим, не может играть чувствами девочки или желать чего-то низменного, о чем и думать не хотелось.

Наконец, пришло решение. Что еще она может, как не выразить свою благодарность Сероглазому королю картиной. Да-да, самой чудесной и красивой картиной, которая по своему значению приблизится к иконе. Пусть это будет портрет таинственного Сероглазого короля! Нет, лучше триптих! Тогда на боковых частях можно будет создать атмосферу тайны, которой словно стенами можно оградить любимый образ от посягательств тленного мира.

…И пошла работа! Триптих Аня писала наподобие иконы, растёртыми вручную красками по сусальному золоту на липовых досках. Лицо её Сероглазого короля светилось, особенно глаза. Прозрачные краски пропускали отраженный от листового золота свет, создавая полную иллюзию живого человеческого лица, которое менялось в зависимости от освещения, времени суток и даже настроения зрителя. Боковые части триптиха изображали те райские красоты, в которые устремлялась большая человеческая любовь, куда уносила зрителя картина, с болью отрывая от земли и на легких огненных крыльях взлетала очищенная страданиями душа.

Когда кисть живописца в последний раз коснулась картины, рука опустилась, Аня отошла на расстояние трех диагоналей, села в кресло и застыла. О, это произведение перестало быть изображением жизни, перед ней возник из пространства, лишенного границ, минутный срез самой жизни человека с непрестанно меняющимся лицом. Это чудо сотворила не девушка, пусть даже талантливая и одухотворенная, а великая любовь, та самая, «что движет солнце и светила». А художница закрыла глаза и тихо прошептала: «Прости, это всё, что я могу!»

Мужчины в её жизни

Иногда так одиноко, что в этом даже есть смысл

Буковски Чарльз

– Ты у нас красивая и умненькая девочка, почему же рядом с тобой я ни разу не видел достойного мальчика?

Папа с дочкой неспешно гуляли по набережной, отец говорил медленно, как бы размышляя вслух. Аня еще не придумала, что ответить. Она сама хотела бы знать, где плутает её Сероглазый король, и почему так долго приходится ждать его появления. С папой она всегда ходила под руку, опираясь на сильное мужское плечо тонкой девичьей ручкой. Видимо, она крепко задумалась и сильно сдавила руку отца, тот даже приостановился и положил сухую горячую ладонь на оцепеневшие пальцы дочки.

– Я понимаю, вопрос не к тебе. Но и ты пойми отца, я забочусь о тебе. Ты у меня такая тонкая, хрупкая, а вокруг тебя или чахлые ботаники, или шпана.

– Ты от нас ушел к другой женщине? – неожиданно спросила Аня.

– У меня в жизни всегда была одна женщина. Она же – госпожа, она же – тюремщик, она же – страсть; и называется всё это – работа. Твоя мама всегда ревновала меня к работе, а я не мог иначе. Знаешь, когда от тебя зависит жизнь сотен подчиненных, когда на тебе ответственность за миллионы государственных денег, ты сам становишься шестерёнкой сложного механизма. Но без твоей шестерёнки весь агрегат остановится и быстро начнет ржаветь. Да ты, дочка, и сама всё знаешь. А почему спросила?

– Может это у нас семейное – одиночество среди людей, невезение в любви? Или какое-то проклятье родовое?

– Нет, что ты, детка! Во-первых, мне за мою долгую жизнь не удалось встретить ни одной семейной пары без проблем. Любовь проходит, начинаются ссоры, многие разводятся, даже судятся. Всюду наш человеческий эгоизм. Так что это не родовое, а скорей, общечеловеческое проклятие. А во-вторых, ты у нас не такая как все. Поэтому и жизнь твоя будет не такой как у всех, а особенной. А значит и мужчина твоей жизни должен быть, – он запнулся, помолчал в раздумье и выпалил: – богатырём, причем, не только силой, но и духом. Давай договоримся, я ведь могу тебя познакомить с сыновьями моих друзей.

– Папа, я знаю всех парней города. – И тихо добавила: – Нет на земле моего короля…

Самый близкий друг, что называется «от горшка» был Сережа-маленький. Он еще в детском саду всюду ходил с Аней, взявшись за руку, ложился рядом с ней в тихий час и обнимал, охраняя сон девочки. Воспитатели поначалу забеспокоились. Им уже приходилось раскладывать по разным углам спальни парочки пятилетних разбойников, которые вместо послеобеденного сна активно интересовались интимной анатомией. Только, понаблюдав за Аней и Сережей, убедились, что отношения их чисты, да и оставили детей в покое. У них с Сережей имелось множество совместных интересов, поэтому их разговоры не умолкали. Увлекали их одни и те же занятия: рисование, лепка, изучение грамоты на кубиках с буквами, прогулки на природе, сбор гербария и разных жучков-паучков, распознавание птиц, ловля рыбы, сказки, мечты, фантазии.

Только в школе у ребят появились различия. Аню папа записал в детскую спортивную школу, она там будто налилась силой, веселой энергией. В школе ее привлекали к общественной работе, ей нравилось петь в хоре, собирать макулатуру, металлолом, помогать ветеранам, быть старостой класса. Потом в спортивной школе на соревнованиях Аня получила травму, отстала, пропустила соревнования… На время притихла, а пока лежала с ногой в гипсе, стала рисовать, да так увлеклась, что даже Богемная бабушка оценила талант девочки и устроила в «художку».

Сережа-маленький в школе превратился в обычного ботаника. В то время, как все дети тянулись к небу, прибавляя в росте, мальчик оставался последним в строю. Да еще врачи обнаружили у него болезнь позвоночника и ограничили его и без того не очень активную подвижность. Он по-прежнему сопровождал Аню, где только мог, но куда ему до спортивных мальчишек, пропадающих на футболе, баскетболе, хоккее. Не давались мальчику и рисунки, все у него выходило не как у Ани, а криво-косо, на детсадовском уровне. Да и цвет он не чувствовал, а свет для него был чем-то вроде потока энергии, а не источником великой вселенской красоты. Чтобы художественная тема не ушла из разговоров с Аней, он принялся изучать историю живописи, набрал стопку альбомов, читал пояснения к иллюстрациям и вскоре по памяти мог описать любую картину, о которой имелось хоть какое-то упоминание в среде эстетов.

Когда Сережа впервые увидел в мастерской Назара триптих, в его душе пронесся ураган эмоций, от восторга и удивления – до зависти к прототипу и отчаяния. Он стоял перед картиной, то плача, то улыбаясь, то замирая в немом восторге. Он понимал, что девочка вырвалась из обычного круга в запредельные высоты, и её уже никогда не догнать. Аня уходила от него, уходила от обычных людей, от привычного тленного – в пугающее непостижимое бессмертное. Сережа, чтобы не потерять ее окончательно, готов был служить пажом, рабом… Именно он настоял на том, чтобы Аня позволила вывесить триптих на сезонной выставке в художественной школе.

Обычно девочка не очень-то интересовалась судьбой своих рисунков и картин. Для нее весь интерес жил в работе над полотном, в том дивном состоянии вдохновения, когда она всем существом ощущала причастность к великой красоте. Словно с Небес сквозь неё струился и выплескивался на белую плоскость таинственный незримый свет, рассыпающийся разноцветной радугой. Только стоило завершить картину, интерес к ней пропадал, появлялись новые сюжеты, и она погружалась в иную реальность и старалась изобразить свежие впечатления.

Триптих, вывешенный на центральном стенде выставки, стал собирать зрителей, вокруг него постоянно толкались художники разных возрастов, спорили, ругались, охали и даже проливали слезы. Картину вывозили на республиканскую выставку, там ее раскритиковал какой-то партийный деятель. В газете появилась статья, где он ядовито вопрошал: «Откуда у комсомолки такой буржуазный взгляд на советского труженика? Почему вместо отражения идеи коммунистического созидания мы видим на портрете чуждый нам клерикализм!» Триптих вернулся на выставочную стену «художки», несколько раз его пытались снять, но под давлением активистов администрация возвращала картину, так она и стала местной достопримечательностью и гордостью школы.

Только вот Аню все эти страсти обходили стороной. Она каждый год писала авторскую копию триптиха, каждый раз образ Сероглазого короля утончался, наполнялся иным светом и как будто мужал. Написав очередную версию триптиха, Аня убирала полотно подальше от посторонних глаз, как впрочем и другие картины, не менее интересные с ее точки зрения. Обо всех новинках знал только Сережа-маленький, но после первого шока, полученного от созерцания триптиха, он успокоился, стал более холодным, рассудительным. Аня же в друге детства зорким глазом художника стала замечать хорошо скрываемую агрессию. Впрочем, парням ее окружения это было свойственно, это было нормально.

Пожалуй, самым отчаянным хулиганом в поселке считался Лешка по прозвищу Штопор. Кличку эту он получил во-первых, из-за ножа со штопором, с которым не расставался, а во-вторых, после триумфального шествия по экранам города чешского фильма «Лимонадный Джо», в котором главный герой виртуозно владел именно штопором, загоняя его в спины врагов. Лешка Штопор чем-то напоминал киношного фаната лимонада, то ли статью, то ли плутоватой улыбкой. Во всяком случае, после просмотра фильма к нему насмерть пристала эта штопорная кличка. Так вот Лешка в шестом классе влюбился в Аню, это выражалось тем, что при появлении девочки, он принимался громко говорить, смеяться и толкать соседей, вызывая их на драку.

Аня, тогда уже облеченная полномочиями старосты, подошла к Лешке и напрямую спросила:

– Что, Леша, влюбился, что ли?

– Ага, очень! – сознался тот, нагло улыбаясь. – А можно я с тобой гулять буду?

– Нельзя, – отрезала староста класса. – Ты не умеешь себя прилично вести.

– Дак я научусь, – пообещал он.

– Тогда и посмотрим, – бросила Аня через плечо, состроив мину строгой отличницы, удаляясь от оторопевшего мальчика.

Что значит вовремя сказанное слово школьной активистки, спортсменки, художницы и наконец просто красавицы! Лешка срочно взялся за голову и, будучи парнем неглупым, к тому же упрямым, довольно быстро выбился в хорошисты, стал капитаном школьной команды по баскетболу, бросил сквернословить, во всяком случае, в школе. Оделся в настоящие джинсы, сапоги-казаки и кожаную куртку. Где он всё это достал и на какие деньги, тайна эта покрыта мраком до настоящего времени.

После такого положительного преображения, как-то на праздничном вечере Лешка подошел к Ане и пригласил на тур вальса. Вообще-то к даме с противоположных флангов направились двое кавалеров. Номером первым на финишном участке дистанции появился мажор Кирилл, который, будучи «отшит» Аней и побит таинственным Зорро за наглость, не оставлял попыток покорить сердце девочки. Вторым номером вырос перед Аней Леша, который небрежно оттеснил плечом соперника, с легким полупоклоном обнял девичью талию и, не дав опомниться, закружил даму по залу. Так проявился еще один талант юноши – он неплохо танцевал. Стало быть, и этому научился… К тому же, он единственный из парней, облачился в темно-синий костюм-тройку, постригся у лучшего парикмахера, и выглядел, как американский мафиози времен Сухого закона.

Темной звездной ночью со школьного бала домой провожал Аню уже не Сережа-маленький, а большой хулиган Лешка Штопор, держась от девочки на «пионерском расстоянии», выражая тем самым крайнее уважение и необычную для хулигана робость. Аня же чувствовала себя рядом с ним на удивление спокойно, внутренне ликуя по поводу успеха воспитательного процесса. С тех пор до самого призыва в армию Лешка охранял девушку от местной шпаны. …Хоть, если честно, девочка в этом не нуждалась, она жила будто в замке, окруженном рвом с крокодилами, крепостной стеной, а если серьезно, то молитвами Народной бабушки – а это покрепче любой человеческой охраны.

Но случился в жизни Анечки человек, который по масштабам дарования превосходил всех мужчин, окружавших девочку. Назар был «художником от Бога», Назар умирал и спешил передать Ане секреты мастерства. Юная художница быстро училась, была старательной и послушной, но и болезнь не отставала. Сокращалось время занятий, зато приступы боли удлинялись. Когда это случилось в первый раз, Аня очень испугалась и побежала к бабушке Лене, та ей вручила монашеские четки и научила молиться о болящем:

– Ты, внучка, только не плач и не переживай – это никому пользы не принесет. Молитва – вот что ему нужно! Какие иконы Назарушка больше писал?

– Богородичные, кажется. Да, точно!

– Вот и молись Пресвятой Богородице.

Когда в животе старика вспыхивал пожирающий огонь, Назар бледнел, скрючивался и грубо выгонял ученицу: «Нечего тебе на это смотреть, уходи!». Аня делала вид, что ушла, но сама скрывалась за китайской ширмой и замирала там, перебирая узелки бабушкиных четок, мысленно повторяя: «Богородице Дево, радуйся…», а на каждой десятой бусинке: «Пресвятая Богородица, спаси и утоли боль раба Твоего Назара!» В первый же раз, когда Аня успела «протянуть» лишь два десятка узелков и добраться до второй бусинки, она услышала, как затихли стоны за ширмой, а чуть позже раздалось мирное сопение. На цыпочках Аня вышла из укрытия, подошла к спящему старику, накрыла его клетчатым пледом, погасила верхний свет и тихонько вышла из мастерской.

Пора взросления и потерь

Ибо кратковременное легкое страдание наше

производит в безмерном преизбытке вечную славу,

когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое:

ибо видимое временно, а невидимое вечно.

2Кор.,17-18

Они наливались силой и росли наперегонки: Анечка и скорби. Девочка из угловатого подростка превратилась в юную грацию с лицом, «исполненным очей». Сине-фиолетовые, серовато-голубые, бирюзовые глаза ее сверкали и переливались не только небесным, но и внутренним светом. Воздушные темно-русые волосы ниспадали на плечи крупными волнами, вздрагивали, искрились от малейшего движения гибких рук, длинных ног. Стройная фигурка привлекала взоры мужчин, не всегда целомудренные.

Однажды произошел случай, который девочка запомнила навсегда. Шли они под ручку ; Аня с бабушкой ; по главной аллее парка. Навстречу им плыл как по воздуху молодой мужчина в белом костюме, красивый брюнет с черными кудрями на крутых плечах, сверкая белозубой улыбкой. Бабушка по цепкому захвату руки внучки поняла, что девочка стремительно влюбляется. Тогда-то бабушка и сказала:

- Да уж, красавчик, слов нет. Внешне!.. Только ослепленному девичьему взору не видна гнилая червоточина внутри этого брюнета. Запомни, милая, ты русская православная девушка, и рядом с тобой всю жизнь должен быть только такой же мужчина. Чтобы никаких смазливых брюнетов, спустившихся с гор, - даже близко таких не подпускай. А чтобы пресечь их блудливое лукавство, читай про себя «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», смотри в глаза - средство это сильнейшее, сама увидишь. Делай так, и Господь сохранит тебя от нечистых соблазнов.

Наполнившие город итальянские специалисты, завидев девушку, горланя и толкаясь, увязывались за ней, только стоило девушке резко остановиться, мысленно произнести молитву и полоснуть по наглым лицам лазерным взглядом, как те замирали и отступали. На брутальных мужиков взгляд девушки действовал как электрошокер – парализующе. Очень кстати, вошли в моду длинные юбки и пышные блузки, скрывающие дамские прелести, а заодно вернулся в обиход давно забытый «дилижансный жест» – это когда девушка, прежде чем войти в карету, автомобиль, самолет, обеими руками слегка приподнимает длинную, чуть ли не до пола, юбку. Аня по собственным выкройкам на бабушкином «зингере» нашила себе длинных юбок и платьев и стала выглядеть элегантной и таинственно-неприкасаемой.

Пришлось ей шить и черное платье, когда в больнице преставился Назар. На кладбище для прощания сняли крышку гроба, Аня первой подошла к изголовью и надолго засмотрелась на лицо умершего. Такое она видела впервые – из облаков выблеснул золотистый луч солнца, лицо старика, еще совсем недавно изможденное предсмертной болью, просветилось, разгладилось, появилась тихая благодарная улыбка. Деревья кладбища словно ожили, густые кроны встрепенулись и расчирикались, распелись сотнями задорных птичьих голосов. Три птички сорвались с ветвей и, не прекращая веселого цвирканья, совершили торжественный прощальный облет многолюдной процессии.

Отец Георгий, после отпевания новопреставленного, назвал это ликование природы таинственно и красиво: «Принял Господь нашего Назара, это уж несомненно!». И никаких слез, никакого чувства трагизма – тихая радость, светлая и мирная, как лицо старика, «принятого» в блаженные чертоги Царства Небесного – иконописец так любил и умел их изображать, словно видел воочию.

Из армии Лешка Штопор вернулся настоящим мужиком, сколотил банду, несколько лет занимался криминальным промыслом, но в самый пик свирепого разгула государственного бандитизма его застрелил в упор бандит по прозвищу Пробка из конкурирующей ОПГ. На похоронах Аня в том же черном платье смотрела на убиенного с застывшей неизменной ироничной улыбкой на восковом лице. Аня едва успевала промокать слезы, а вокруг плотным кольцом стояли плечистые парни в черном, мрачно обещая найти и отомстить.

Аня в последний раз смотрела на подкрашенные в морге губы. Они уже никогда не растянутся в приветственной улыбке, никогда робко не коснутся ее губ. Эти неподвижные руки с желтыми пятнами воска церковной свечи никогда не обнимут ее за талию, эти длинные пальцы не коснутся, так нежно и бережно, ее пылающего лица, не пройдутся по ее волнистым волосам, которые так нравились Лешке… На языке Ани стало едко-горько, в горле застыл спазм, слезы высохли, боль ударила в сердце.

Внезапно вспомнилось, как Назар по просьбе приехавшего старого немца писал икону «Мадонна Сталинграда». Седой Фридрих долго рассказывал во всех подробностях явление Пресвятой Богородицы, перебирая пожелтевшие рисунки, сделанные им среди дымящихся руин. На ветхих мятых листочках «Мадонна» в черном монашеском облачении обходила убитых солдат – русских и немецких – и над каждым кротко по-матерински плакала, закрывая мертвые глаза сыночков, обращенные в небо в последней предсмертной мольбе.

Икона получилась огромной, с восемью клеймами по краям, в которые Назар аккуратно вписал рисунки Фридриха. Пресвятая Богородица оплакивала Своих неразумных детей, убивавших друг друга, забывших о том, что все они дети Божии, дети Матери Божией. А в черно-багровом дыму на горизонте Назар изобразил злорадную рогатую рожу того самого врага человеческого, который столкнул в беспощадной бойне детей Божиих. И все-таки, благодаря доминированию образа Пресвятой Богородицы, икона несла в себе любовь-жалость, всепрощающую и жизнеутверждающую материнскую любовь. Немец прильнул к иконе, вдавил морщинистый лоб в прохладную плоскость, пахнущую краской, и не желал отрываться, всё что-то лепетал под нос, плакал и просил прощения, и благодарил русского иконописца.

Аня выпрямилась и, опираясь онемевшими пальцами на бортик дубового ящика в изголовье, громко сказала:

– Парни, хватит крови, хватит смертей! Неужели вы не видите, нас уничтожает враг человеческий, вот уж кто радуется смерти каждого из вас! Прошу вас, люди русские, прекратите друг друга убивать! Да, ради чего? Ради паршивых денег? Когда это русские мужчины были жадными до денег? Прошу вас, простите друг друга и примиритесь. Умоляю!

Бандиты в черном мрачно молчали, а кое-кто в дальних рядах курил анашу и пьяно матерно шипел от злобы. Кажется, девушку никто не услышал. Верней, не захотел услышать, ведь нет более глухого, чем тот, кто не желает слушать. Через полтора года ни одного из них в живых не осталось – по замыслу начальника отдела по борьбе с организованной преступностью майора Щебенко – банды Штопора и Пробки подверглись взаимному уничтожению.

Пока Леша служил в армии и позже, когда вернулся, и даже после его роковой кончины, парни из поселка Энергетик не прекращали заботиться о безопасности Ани, всюду сопровождая девушку, маяча в отдалении безмолвными черными тенями, что её саму ничуть не смущало, да в общем, и не интересовало.

У Леши Штопора при жизни имелось множество дел и забот теневого лидера, но он всегда – лично или на расстоянии – окружал Аню заботой и своей любовью, необычно робкой для отчаянного хулигана. Сережа-маленький как-то незаметно и окончательно отошел в сторону. А после выпускного вечера неожиданно умерла мама Сергея. Только вчера, веселая и жизнерадостная, суетилась она, подбирая сыну костюм, рубашку и галстук, купила для такого случая новые туфли, очень дорогие, но ведь это же на всю жизнь! Сергей на вечере сподобился потанцевать с Аней, на правах старинного друга даже поговорил минут десять, вспоминая детские приключения, а подруга детства, сияющая и красивая, как богиня, весьма тепло к нему отнеслась. Сергей возвращался домой счастливым, с порога крикнул:

– Мама, я сегодня весь вечер с Аней танцевал. Мы с ней опять друзья! Мама, ты меня слышишь?.. – А в ответ мертвая тишина.

На похороны приехал какой-то вальяжный господин французской национальности, назвался отцом и увёз Сережу-маленького далеко-далеко, во Францию, в Париж. Аня об отъезде друга детства узнала от Тани, когда Сережа в сомнамбулическом состоянии подлетал к аэропорту имени Шарля де Голля.

В этом месте крутого изгиба судьбы девушки, активизировался настырный мажор Кирилл, который носил в себе раненое самолюбие, как забинтованную руку на перевязи.

Его начальственного отца, третьего секретаря обкома Лаврентия Марковича, поймали на растлении юной секретарши и, как это принято в номенклатурных кругах, перевели с повышением в соседнюю область вторым секретарем горкома. Он не потерял в зарплате, но так и остался на новом месте пришлым, чужим, нерукопожатым. Его не допускали к городской кормушке, ручеек привычных подношений благодарных трудящихся совсем иссяк, вот почему он сник, притих голосом, растолстел и обрюзг. Сын по старой памяти требовал денег, мотоцикл, автомобиль, самую крутую одежду, чем вызывал у отца неприязнь и все чаще изгонялся из кабинета отца вон и ни с чем. А тут еще и самая лучшая девочка не ответила ему взаимностью, не смотря на его шарм и такое несокрушимое обаяние.

Но и на улице второго секретаря случился праздник. В город нагрянули итальянцы строить химический комбинат. Начальник отдела кадров горкома обнаружил в личном деле Лаврентия Марковича весьма ценную запись. Оказывается, он еще в торговом представительстве СССР в Италии попался на амурных похождениях с юной итальяночкой, за что и был срочно переведен в обком партии третьим секретарем. Но итальянским языком, по крайней мере, этот любитель клубнички должен владеть! – подумал кадровик и доложил Первому. Тот вызвал Лаврентия, выставил на огромный стол коньяк с лимоном и мягко, по-отечески, сказал подчиненному:

– Мы в нашей провинции, конечно, по заграницам не работали, разных там иностранных языков не знаем. А ударить в грязь лицом не хочется, так что, уважаемый Лаврентий Маркович, как говорится, вам и карты в руки! Партия в моем лице передает вам все полномочия по работе с итальянскими товарищами.

На следующий день Лаврентий в новом костюме, лоснящийся и вальяжный, как прежде, приступил к работе с итальянцами, которые неплохо знали тонкости советского этикета. Мафия, она хоть на Апеннинском полуострове, хоть на Волге, хоть в Майами ; одинакова, в своей главной миссии: откат черным налом – и всё будет окей, в крайнем случае, оллрайт, но деньги вперед. У Лаврентия Марковича появилась валюта, вернулось уважение, и, чтобы не напоминал о скорбных временах, отправил сына в областной центр, выбив для него скромную двухкомнатную квартирку в кирпичном доме, купив в гараже горкома списанную новенькую «волгу», пижонского белого цвета.

Поначалу-то, Кирилл с радостью погрузился в среду золотой молодежи, только уже через месяц затосковал не на шутку: местная богема показалась ему слишком провинциальной даже по сравнению с поселком Энергетик с его элитной «художкой», авангардным театром и очередью в библиотеку за книжными новинками. Девки «золотые» были как на подбор толстыми пустышками на грани алкоголизма, а парни – с ними вообще говорить была не о чем. Тоска!.. Каждую ночь, когда затихала очередная пассия и принималась пошло храпеть, Кирилл вспоминал девушку Аню, и на красивом лице его появлялась мечтательная улыбка влюбленного. Что же делать? Как оседлать эту непокорную лошадку элитных кровей? В конце концов, в голове родился план.

Кирилл пригласил в ресторан Таню, Анечкину подругу, слегка напоил коварным шампанским, покормил вкусненьким, очаровал как мог, но главное – вызнал самые тайные секреты Ани.

– Представляешь, эта глупышка, – оглушительно шептала пьяненькая Таня, обжигая щеку юноши горячим дыханьем, – получила как-то давно письмо от какого-то парня, и прикинь, реально влюбилась в него. А называет его Сероглазый король. Ну, разве не прикольно?

– Еще как прикольно, – подыгрывал Кирилл, дрожа от нетерпения: сейчас, вот сейчас!

– И знаешь, Кирюха, наша Анька каждый день рождения забирается на чердак, достает бабкину шкатулку, вынает письмо и читает, обливаясь слезьми! Ой, я щас умру! Ты, Кирка, посиди малость, я в сортир, побле… Ну, то есть, как там у культурных говорят: освежиться. Я щас!..

Поздней черной ночью, лишь серая облачная пелена скрыла и луну и звезды, по приставной лестнице мягко по-кошачьи взбирался одетый в черное лазутчик. Он беззвучно влез в окно, включил фонарь и разыскал шкатулку. Открыл ее, извлек желтый листок бумаги, разровнял его на столе и несколько раз сфотографировал обе стороны письма. Не удержался и прочел изрядно потертый текст и чуть не подпрыгнул: он читал нечто подобное у знакомого писателя, который подписал книгу отцу.

Помнится, Кирилл скуки ради открыл книгу и за одну ночь прочел от начала до конца, удивляясь тому, как интересно и насыщенно живет главный герой, обычный парень из рабочей семьи. Раньше Кирилл думал, что это у него самая глубокая жизнь, полная событий, а оказалось, простой человек, которого вовсе не волнуют те ценности, ради которых любой из окружения начальствующего отца может убить или в крайнем случае, по-тихому закрыть конкурента за решеткой. Кирилл даже какое-то время пытался подражать главному герою, только надолго его не хватило, и он вернулся в привычную трясину, где обитала золотая молодежь.

Ну что же, дальше – вопрос техники и моего упорства, сверкая глазами, шептал Кирилл. Он заказал в фотоателье несколько отпечатков с письма и целых две недели каждый день упражнялся в имитации почерка таинственного незнакомца, который, оказывается сам прибегал к плагиату. По крайней мере хоть в чем-то, мы с Аниным «Сероглазым королем» в одной весовой категории. А это, в свою очередь, значит, что я, Кирилл Лаврентьевич, расшибусь в доску, а своего добьюсь. Анечка будет моей!

В восемнадцатый день, рождения Аня, проводив гостей, устало вошла в свою комнату и обнаружила на подоконнике длинный конверт, открыла, дрожащими пальцами извлекла желтый листок. С минуту посидела, подняв глаза к потолку, усмиряя сердце, бьющееся в горло и грудную клетку, будто оно увеличилось в размере и заполнило до краёв. Наконец, глубоко вдохнула, протяжно выдохнула и прочла вслух:

Мосты наводил – протягивал руки к ней,

Переходила пропасть и пролетала мимо.

Следом бежал, терял силуэт в толпе,

Вновь настигал – смеялась вдали игриво.

По звенящей струне телефонного провода

Под канонаду гудков

балансировал канатоходцем.

Молча бросала трубку

по поводу и без повода.

Обрывалась струна –

– падал на дно колодца.

В Париже над Монпарнасом

струились её волосы,

В Каире над пирамидами

сияли глаза её,

В Вене вальс умолкал,

и звучал её голос;

В Риме над Колизеем

манила рука её.

Дверь открыл нараспашку –

– на случай, если войдет,

Окна открыты настежь –

– если влетит,

Крылья висят на стене –

– я готов в полет

С той, кто последней

меня

здесь

посетит.

– О, Боже, сколько боли! Какое одиночество! – всхлипнула Аня. – Где же ты, почему не придешь ко мне? Я ведь жду тебя, мой Сероглазый король! Приди хотя бы на миг, я приму тебя любым: старым, больным, уродливым – любым, слышишь!

Последние слова она прокричала в черную ночь своего одиночества. А в ответ прошелестело из-за окна, то ли ветром, то ли сухой листвой, то ли человеческим голосом:

– Слышу, милая! Я всё вижу и всё слышу. Я всегда рядом.

В дверь постучали, Аня вздрогнула:

– Кто там?

– Дочка, что с тобой? – В дверном проеме показалась мама в мятой ночной рубашке с растрепанными волосами. – Ты кричала, или мне приснилось?

– Мамуль, тебе приснилось, – сказал Аня, как можно спокойней. – Не волнуйся, у меня все хорошо. Я читаю перед сном. – Дверь закрылась, шаркающие шаги удалились. Аня тряхнула головой, улыбнулась, прижала листок к губам и прошептала: – У меня всё очень хорошо.

Это война, детка!

Мы приходим в сей мир не для того,

чтобы наслаждаться им, а чтобы спастись от него.

Подобно как люди идут на войну,

чтобы спастись от войны…

И как солдаты считают дни своей службы

и с радостью думают о возвращении домой,

так и христиане постоянно думают

о конце этой жизни и о возвращении в свой Дом

свт. Николай Сербский

Каждый раз после похорон Аня приходила к Народной бабушке и давала волю слезам. Старушка как прежде, прижимала лицо внучки к уютной своей груди, гладила по головке большими теплыми ладонями и сама всхлипывала разок-другой. Потом распрямлялась, отодвигала зареванное лицо Ани в зону резкости дальнозорких подслеповатых глаз, промокала потёки платком и, вспомнив о роли духовной наставницы, говорила:

– Внученька, дорогая моя, славная девочка, уж сколько раз я тебе говорила: не надо плакать, не надо переживать. Никому это пользы не приносит. Давай, лучше помолимся о упокоении новопреставленного.

Вздыхая и охая, хлюпая носами, они становились на молитву, и первые же «Прости и упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего…» на самом деле приносили покой и уверенность в действии великой силы – милости Божией. Ближе к завершению, когда в спине появлялись первые тянущие боли, на лицах молящихся вспыхивали нечаянные тёплые улыбки, тихие и светлые как пламя восковой церковной свечи.

– Что поделаешь, внученька, что тут поделаешь, – вздыхала бабушка, – я уж восьмой десяток приканчиваю, а меня Господь не забирает никак. А тут молодые один за другим уходят… Значит, созрели они для самого главного экзамена – Суда Божьего.

– Что ты, бабушка, – шептала Аня, снова прижимаясь к теплой груди старушки, – как же мы без тебя? Кто успокоит, кто слово доброе скажет? Ты давай живи, нам на радость, живи подольше…

– Осади, внучка, ты уж всю кофту мне намочила. Хватит-хватит, всё, остынь.

Грузно поднималась со стула, задувала свечу и включала самовар. Руки ее сами собой откидывали салфетку, выдвигали на центр стола вазочку с печеньями, розетки с вареньями, чашки с блюдцами, серебряные ложки с зелеными попугаями.

– Это война, детка. – Бабушка обернулась и глянула прямо в глаза Ани. – И не мы ее начали, но все участвуем. Когда тебя впервые внесли в храм и окрестили – вот тогда всё и началось. И теперь нет у нас выбора, внученька – только вперед, только побеждать, и так до самого последнего вздоха.

– Да какой из меня воин, бабушка, – жалобно простонала девушка. – До сих пор слезы вон остановить не могу. И такое бессилие иной раз накрывает, что руки опускаются.

– А это, девонька, как раз для того, чтобы поняла наконец, что сами мы – букашки-чебурашки, а силу побеждать дает нам Господь всемогущий. Враг соблазняет нас, обманывает, в сети свои заманивает, а мы, чуя это мягкое насилие, обязаны – сразу к иконам, поклончики, там согревающие, до боли чтобы… И горячо взмолись Господу: так, мол, и так, снова враг нападает, защити, вразуми, утешь немощное создание Твоё. И только так!.. И никаких там языческих ударов по лицу, никаких выстрелов! Наша война не против плоти, а против духов злобы поднебесной. А с ними может справиться только Бог! …Если мы, конечно, Его об этом просим.

После разговоров с бабушкой под молитву и чай, Аня возвращалась домой спокойной и даже с улыбкой на лице. Она поднимала глаза к небу и почти всегда наблюдала величественную картину: на чистом звездном небе сиял серебристый месяц, сопровождая девушку, освещая путь. …А также, озарял неотступного телохранителя, крадущегося вслед. Приказ Лешки Штопора продолжал исполняться неукоснительно. Хотя, зачем!.. Но приказ есть приказ, его не обсуждают.

На этот раз дома девушку ожидало письмо. Аня повертела странный конверт с четырьмя почтовыми марками… Надо будет вырезать и подарить соседскому мальчику, он уже целый кляссер заполнил марками. Письмо отправлено из Парижа, имя отправителя неизвестное – Lajla Kohen. Вскрыла скальпелем конверт, достала листок почтовой бумаги – тут всё и открылось.

Да это же Лялька Коханова, с которой она много лет тому назад училась в классе с математическим уклоном, и вместе ездили на олимпиаду. А из Парижа она отправила письмо благодаря встрече с Сережей-маленьким, это он сообщил почтовый адрес Ани. Сережа стал солидным мужчиной, настоящий француз, одет с шиком, ездит на последней модели «Ситроена», вместо ботанических очков в роговой оправе – контактные линзы, свободно говорит на парле му франсэ. Отец ему подарил галерею в центре Парижа на Монмартре, представляешь, Анют, сколько это стоит! Теперь он человек, он звучит гордо: Serge Simon (Сэрж Симон, или если хочешь, Сережка Семенов, хи-хи). Знаешь, Аня, что придумал наш «французик из Бордо, надсаживая грудь»? Скоро пришлет к тебе дядьку в сюртуке и увезет твои картины на выставку в Париж. Уверял, что продаст все до одной картины за хорошие деньги. Так что, Анюточка, готовься стать богатой и знаменитой.

В следующих строках, Лялька, она же Елена Коханова, она же Лайла Коэн, поведала о том, что служит в израильской армии инструктором-снайпером. Срочную службу проходила в женском спецназе «Сайерет Маткаль», где из домашней девочки сделали супергёрлу.

Помнишь, песню Цоя «моя ладонь превратилась в кулак»? Ну так вот, сейчас все мое тело превратилось в кулак. Любым органом я могу убить здоровенного мужика, одним ударом. Ты помнишь, как на пляже мой бело-розовый животик вызвал у тебя умиление? Ты сравнила его с пузиком молочного поросенка. А сейчас это одна большая мозоль, после тысячи километров ползком по пустыне. Мои округлые розовенькие коленочки стали как у верблюда – сплошной коричневый нарост.

А знаешь, что самое противное в нашем деле? Это мочиться в штаны, когда двадцать часов подряд держишь арабского террориста в перекрестии прицела и ждешь команды на уничтожение. А рядом лежит красивый парень с прекрасным обонянием и делает вид, что все в норме, и улыбается понимающе. О, эти красавчики-брюнеты с автоматами наперевес, как они славно улыбаются! У меня был парень, ну такой красивый брюнет из приличной семьи, мой любимый Марик – ушел от меня, когда узнал, что я по великому блату, по собственной воле, устроилась в бабский спецназ. Так что у меня один верный друг – мой «Ремингтон-700» с 78-ю насечками на прикладе (ты догадываешься, что это значит).

Видишь ли, подруга, когда мы с родителями воссоединились с родом-племенем на Земле обетованной, не прошло и месяца, как я стала свидетелем взрыва у ближайшей с нами школы на арабской окраине города. Я-то отошла на безопасное расстояние, а вот 14-ти деткам не удалось. Помню, к моим туфелькам упала окровавленная детская ручка. Аня, пухлые пальчики еще с минуту сжимались и разжимались! Ты знаешь, как раньше я реагировала на экстрим – глаза с блюдце, писк, обморок… Тогда же у меня вместо истерики произошел внезапный взрыв патриотизма, кровь закипела в жилах, и решила я встать на путь мести, страшной и безжалостной! Оторванной детской ручки с пухлыми пальчиками я этим зверям никогда не прощу.

«Это война, детка!» – сказал мой папа, и был сто раз прав.

И стала наша Ляля искать выход на родственников, связанных с армейским начальством. И нашла. Мой троюродный дядя Дарон служил в «Маткале», женился на дочери начштаба, и дочь их Маайан тоже отметилась в нашей, можно сказать, родовой спецслужбе.

А помнишь, какой была твоя подружка Ляля у тебя в гостях?

«Как же, забудешь такое», – прошептала Аня, расплываясь в улыбке.

Стояли погожие дни конца мая. Ляля приехала к Ане домой из города подучить интегралы и производные, они Ляле никак не давались, Аня же щелкала, как семечки. Итак, сидят девочки в комнате у открытого окна, штурмуют высоты высшей математики, вдруг на подоконник взлетает петух, рыжий, огромный как баран, с хищными шпорами. Ляля визжит от испуга и щенячьей радости – она впервые увидела эдакого зверюгу, который даже клювом не повел, лишь прыснул из-под хвоста аккурат на белый, только что крашеный подоконник, издал ворчливое кукареку-ку-ку да и спрыгнул на землю.

Ляле пришлось накапать валерьянки, на запах которой сбежались сразу три кота, один их которых двух других раздербанил вклочья, а сам грациозно вскочил на подоконник, понюхал воздух, спрыгнул на пол и, урча, содрогаясь всем телом, вылизал стопку, выроненную Лялей из обмякших рук – ну, чистый алкаш на утренней опохмелке. Приняв кошачьего наркотика, безглазый альфа-кот в боевых шрамах с надорванным ухом, возбужденно рыча, нечто вроде «Атас! Веселей, рабочий класс!», вылетел в окно, которое пришлось закрыть.

– Бедные кошечки поселка, – прошептала Аня, оглянулась на подругу и взмолилась: – Ну всё, Ляльчик, давай заниматься! Жарко уже, на пляж хочется!

– А что, больше ничего… такого не будет? – выпучив глаза, пропищала Ляля.

– А что такого страшного было? Ну петушок заглянул, ну котик валерьянку лизнул – и что! Давай, давай учиться!

Поучились они еще минут десять, как за окном раздался вопль. Визжал, что есть мочи, цыганенок Жора и крутился юлой. Из его левой ягодицы торчал нож.

– Всё понятно, Жорка опять у соседа собаку стащить пытался. Собака у них классная – ротвейлер, дорогущая. Вот и наказали воришку. – Аня как можно спокойней объясняла суть происшествия, не глядя на Лялю, чтобы самой не испугаться, да и валерьянку они с котом истребили до капли. Подумав, решила дополнить техническую часть пояснения: – А нож из него торчал метательный. Наши парни такие вытачивают из напильников и потом долго тренируются. Видишь, какой точный бросок получился!

– Д-д-да… уж-ж-ж…

Наконец, за окном собралась толпа цыган, извлекли нож из воришки, наскоро перевязали и унесли прочь. Наступила тишина. Аня осторожно взглянула на Лялю. Та стояла, прижавшись спиной к коврику с ужасными лебедями, повторив позу княжны Таракановой на одноименной картине Константина Флавицкого, правда, на взгляд юной художницы, выражение муки на Лялином лице получилось куда ярче. Аня даже схватила блокнот и несколькими штрихами запечатлела черты нечеловеческих страданий девы.

– Лялечкин, ну что такое в конце концов! Мы с тобой будем заниматься? Нам через час на пляж бежать, а то совсем зажаримся тут.

– Я боюсь, – мелко трясясь, констатировала девочка.

– Подумаешь, ерунда какая! С тобой-то ничего плохого не случилось. Хочешь, я тебе вина рюмочку налью. У нас бабушка Катя такое вино делает – закачаешься. Вку-у-у-сное! Знаешь из чего? Из красного винограда сорта «Лидия», там, на дворе у нас растет. Сначала на соковыжималке бабуся для меня литров пять сока выжимает и в банки закатывает, а потом закидывает виноград в огромные такие бутыли и на солнышко ставит с резиновой перчаткой вместо крышки. Как резиновая рука поднимется и просалютует «Привет!», значит, винцо и готово. Попробуешь?

– Налей, пожалуйста, – решительно выдохнула Ляля и села к столу. Плеснула в широко распахнутый рот рюмочку вина, зарумянилась и потихоньку отошла. – А теперь давай заниматься. Мне ничего не страшно. Ага!.. – и для убедительности громко шмыгнула порозовевшим носиком.

Пляж каждую весну расчищали и насыпали белый песочек местные бандиты при участии комсомольского актива с Аней во главе. Там имелись даже лежаки, прочно забетонированные в глубину грунта, чтобы не украли. Дежурил сегодня Пашка Рыбак, помощник Лешки Штопора по вопросам быта и наведению порядка на вверенной ему территории. Он приветственно вскинул руку, Аня кивнула ему в ответ, что сильно успокоило Лялю. Девочки сняли халатики и легли на свободные спаренные лежаки. В отличие от загорелой спортивной Ани, Ляля скорей напоминала клубнично-молочный пудинг, особенно умиляли ее нежные округлости, студенисто подрагивающие при каждом движении девочки. Аня залюбовалась белоснежным животом подруги и даже тонкой струйкой песка нарисовала вокруг пупка белую розу. Две юные девушки, каждая по-своему прекрасная, привлекли внимание мужской части отдыхающих и завистливые шушуканья девичьей половины.

Девушки уже обсохли после бодрящего купания, нежились в лучах заходящего солнышка, закрыв глазки. Вдруг по ним дважды проехала черная тень, это было заметно даже сквозь опущенные веки. Аня приоткрыла глаза и разглядела двух накачанных парней в истошно красных плавках. Они шастали туда-сюда, привлекая внимание девушек напряженными бицепсами и тренированным прессом. Аня вяло махнула рукой: не загораживайте солнце.

К городским парням подскочил Пашка Рыбак и, насколько мог вежливо, прошипел:

– Двигайте булками отсюда. Что вы тут лазите, как по борделю!

– А ты кто такой, пацан? – удивленно хмыкнул парень в фирменных плавках, глядя свысока на коренастого Пашку в черных сатиновых трусах.

Ох, зря он так сказал!.. Пашка двинул в живот одного, другого ударил выпрыгнувший из кустов Лешка Штопор. Немного подумав и посовещавшись, на всякий случай нанесли еще по удару и отступили. Поверженные спортсмены в красных плавках с трудом поднялись и, покачиваясь, удалились в сторону автомобиля, оставляя за собой две параллельные цепочки алых клякс, видимо носы им разбили обоим. Ляля, только разок для приличия взвизгнув, осталась невозмутимой, то ли рюмка вина ее успокоила, то ли очаровала несокрушимость защиты местных хулиганов. Она кокетливо поглядывала на Пашку, который в свою очередь любовался клубнично-молочной Лялей, открыв рот.

Пляж быстро опустел. Остались только наши девушки и Пашка с Лешкой.

– Слушайте, девчонки, – предложил Лешка, – а давайте мы вас научим драться!

– А давай! – воскликнула Ляля, взмахнув розовой пухлой ручкой, вскочила и вплотную подошла к Пашке.

До самого захода солнца мальчишки учили девочек бить по болевым точкам, чтобы малыми силами и наверняка:

– Самый верный удар – в нос. Сразу кровь, надо утираться и все такое. Потом в солнечное сплетение. Ну, Лялька, ударь меня, не бойся. Ну, кто так бьет, не жалей, сильней!

– Но, Пашенька, тебе же больно! – пищала девочка, восторженно улыбаясь.

– Да ни разу не больно, бей, говорю! Во, другое дело… Уже лучше.

– Аня, смотри, если у тебя каблуки, можно ударить сверху по стопе – и враг два дня хромать будет. Вот тебе сложенная газета, представь, что это стопа насильника, ударь пяткой сверху, чтобы насквозь пробить! Молодец! Ты отличная ученица. А теперь давай кулаком в поддых. Резче! Не бойся! Мне не больно, бей! Уф-ф-ф-!.. Ой, мамочки, ну и кулачок у тебя!

– Я же предупреждала, Леша! Зря, что ли, я спортом занималась! Ну прости, пожалуйста. Тебе очень больно?

– Да нет же, я пошутил. Давай еще раз и посильней.

– Не-а, не буду. Ты мой друг, а друзей бить нехорошо.

– Ну ладно, будем считать, что первая тренировка прошла успешно. Предлагаю пойти на танцы! Сегодня там играет группа «Удавы». Пацаны реально улётные!

– Хорошо, только нам с Лялей нужно переодеться.

– А мы вас проводим и подождем. Идет?

Парк стоял на берегу реки. Молодежи набежало немало. Большинство парней предварительно «приняли». В среднем, каждые сорок минут, то тут, то там, раздавался девичий визг, вспыхивали короткие, но результативные драки. Ляля, совсем уже спокойная, с очаровательной улыбкой на румяном лице, шла впереди, вцепившись в сильную руку Пашки. Чуть сзади брели Аня с Лешей, на традиционно пионерском расстоянии, только иногда Леша протягивал руку, помочь Ане перескочить через лужу или бревно, лежащее поперек дорожки. Они уже дважды заходили на дансинг и танцевали медленный. Но толпа была такой густой и горячей, а музыка настолько громкой, что это быстро утомляло, и они уходили на берег реки.

От воды поднимался влажный туман, он широкими крылами плыл над землей и окутывал разгоряченные молодые тела прохладой. Из-за стены черных кустов долетали звуки песни:

Синий, синий иней лег на провода,

В небе темно-синем синяя звезда, у-у-у!

– Какая прохладная песня, самое то, в жару. Аня, знаешь, каким я представляю себе твоего мужа?

– Интересно…

– Он такой длинный, как жердь, сутулый и со скрипкой подмышкой.

– Ну уж нетушки, не надо мне такого.

– А какого надо?..

– Внешне, примерно такого как ты…

– Дальше!..

Издалека долетела песня, словно пророчество:

Для меня нет тебя прекрасней,

Но ловлю я твой взор напрасно,

Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

– А душой он должен быть тонким как гитарная струна. И, конечно, божественно талантлив!

– То есть, моя противоположность?

– Ну почему… Ты возьми и сравни себя в шестом классе и сейчас – это же два разных человека. Что тебя так изменило?

– Любовь изменила, – буркнул Лешка и чуть не вскрикнул: – Аня!..

Лешка тихо застонал, зарычал, привлек девушку к себе и нежно коснулся её губ своими.

– Прошу, не надо, Леша. Не надо…

Губы уже не подчинялись воле девушки, они сами по себе сильно прильнули к его губам, не желая прервать сладкий поток нежности. Он сильно прижал девушку к себе, она чувствовала каждый мускул его напряженного тела, её накрыла волна невероятно сильного желания, она задрожала, испугалась и сжалась в комок.

– Всё, остановись!.. – Она с силой оттолкнула Лешку и отвернулась, прикрыв влажными ладошками горящее лицо. – Мы друзья, мы хорошие верные друзья. И это прекрасно.

– Да, конечно, – осипшим голосом бубнил Штопор. – Прости меня, прости.

В зарослях кустов в пяти шагах извивалась, пыхтела, пищала и рычала парочка номер два. Лешка негромко бросил в темноту:

– Рыбак, харэ! Уходим! Девочкам спать пора.

Из-за кустов появилась Ляля с улыбкой до ушей, поспешно приводящая в порядок одежду; следом понуро плелся Пашка, явно разочарованный в исходе поединка – отставить! – свидания.

И опять в теплом душном воздухе разлилась томная песня, должно быть «удавы» исполняли её на бис. От чарующих слов, от волшебной мелодии, кружилась голова, кружились звезды на черном небосводе, вальсировали кусты с деревьями, утекала ручьем дорожка из-под ног, а сердце выплескивало волны сладкого дурмана:

Но я верю, что день настанет,

И в глазах твоих лед растает,

Летним зноем вдруг станет стужа,

И поймешь, что тебе я нужен.

А я повторяю вновь и вновь:

Не умирай любовь,

не умирай любовь,

не умира-а-ай любовь!

«Да когда же закончится эта мука! – мысленно простонала Аня. – Я ведь живой человек, и мне тоже много чего хочется. Но нельзя, нельзя! Как я посмотрю в глаза моему единственному возлюбленному, моему Королю! Господи, помилуй!» Горячка прекратилась. Накатило чувство освобождения, словно вблизи прошла черная беда, но кто-то невидимый её прогнал, а девушку лишь слегка ранило.

В голове прозвучал бабушкин хрипловатый голос: «Это война, детка. И не мы ее начали, но все участвуем. Наша война не против плоти, а против духов злобы поднебесной». Вот, значит, какие формы может принимать война! Сладкий яд – он всё же яд, к тому же смертельный. Аня бросила взгляд на Лешку, тот мигом окатил девушку волной нежности.

Это что же получается, Лешка-друг, ты для меня Лешка-Брут? И ты участвуешь в моей войне? И ты на стороне врага? Господи, помилуй, спаси и защити!

Так две пары и дошли до Аниного дома, одна за другой, покачиваясь, едва переставляя ноги, опьяненные теплым вечером, жаром крови, послевкусием приключений и гудящей усталостью. Только на этом бой на сегодня не кончился…

Аня уложила подругу спать и подошла к окну подышать. На подоконнике лежал конверт. В голове просвистело: этого не может быть, что-то не так. Только сомнения улетели, стоило прочесть первые строки. Это он! Несомненно! Сердце как прежде забилось, на глазах выступили прозрачные слезы. Это он, мой верный Король…

Они живут среди обычных людей и внешне почти ничем не выделяются. Разве что взглядом, устремленным вглубь…

Они ходят по земле, но ни земля, ни ад преисподней не владеют ими.

Как все люди, они переживают сумрак вечера и тьму ночи. Но мрак отступает, потому что они носят в себе свет неизменно. Как свеча на ветру, огонь в них, то умаляется, то вновь разгорается в полную силу. Но ничто не может погасить того огня, потому что он пришел из вечности. Ведь ничто временное не может победить вечного.

Их земные тела с возрастом слабеют, но дух крепнет. Ни физической, ни умственной силой они не блистают. Но при этом мудрее всех, потому что их разум и сила происходят от Всемогущего.

Они не пользуются услугами телохранителей и охранных систем. Но они защищены от зла, как никто из царей и богачей.

Как люди, они ошибаются, но всегда из любых ситуаций выходят победителями. И даже ошибки и промахи помогают им побеждать.

Они, как все, страдают от зла. Но ангельское утешение и небесный покой, согревают их, как весеннее солнце.

Всем существом они стремятся в Небеса. Земные дела они тоже подчиняют этому «единому на потребу». Глину земли они обжигают огнем покаяния и строят из этих камней храмы и дворцы небесного рая. Они обладают такими богатствами, что не снились и царям. И сокровищ этих никто не может отнять. Ни огню, ни ворам, ни чиновникам — их богатства не доступны.

Они не играют в жизнь, но живут глубоко и полно. Потому что от дня призвания до последнего дыхания служат Подателю жизни.

Они не изображают счастье, но по-настоящему счастливы в этой земной жизни. Потому что уже здесь зажгли и носят в сердце огонь вечного блаженства. Они чувствуют себя частью бесконечного единства, которое люди в самых светлых мечтах называют счастьем.

Они не раболепствуют перед земными кумирами и истуканами. Имея истинную свободу от рабства зла, они с любовью идут к Создателю, с каждым шагом поднимаясь все выше к совершенству.

Аня дочитала текст до конца. Это было так здорово! Всё, что ей не давало спать; всё, к чему она шла, иной раз падая и плутая в лабиринтах сознания; всё, ради чего она жила, творила, дышала, наконец!.. Это всё таинственный Автор выразил обычными словами. Но простота эта оказалась обманчивой – за каждой фразой она видела тысячи дней одиночества, когда ты отвержен людьми, когда ты один на один с Богом, и у тебя есть только молитва, слезы покаяния и слова, каждое из которых прожигает душу до самого дна.

Усталость прошла, сердце ритмично стучало, в голове прояснилось и появилось желание осмыслить каждое слово этого чудесного письма. Пальцы разжались, письмо выскользнуло и, планируя, опустилось на коврик у кровати. Вдруг на обороте листочка она увидела еще две строчки, начертанные тем же размашистым знакомым почерком: «Анечка, я больше не могу скрываться. Я здесь, рядом. Стоит тебе выйти в сад, и мы увидимся. Я жду тебя под виноградом. Приходи!»

Птицей вспорхнула девушка, выскочила из распахнутого окна во двор, завернула за угол дома. Решительно вошла под густую тень виноградной лозы, образованной чередой арок, поддерживающих корявые ветви, широкие листья, тяжелые душистые грозди. Яркая луна простреливала душистую ночную тьму лучами ртутного света. Из дальнего края коридора на неё медленно двигался черный силуэт. Девушка стояла как вкопанная. Несколько секунд растянулись в годы, столетия ожидания.

И вот он приблизился и заговорил. Голос был настолько знакомым, вот этой высокомерной гнусавинкой, как бы он ни пытался его изменить на благородный баритон в стиле Фрэнка Синатры. Аня выскочила из густой тени под свет уличного фонаря, он последовал за девушкой.

– Постой! Выслушай меня! Это я писал тебе, Аня. Ну, короче, те самые письма на желтой бумаге.

– Скажи, Кирилл, ты давно смотрелся в зеркало?

– Ну, да, сегодня утром, когда брился.

– Да? И что ты там увидел?

– Как что? Кхе-кхе… Себя видел.

– А ты заметил на своём красивом лице эгоизм самовлюбленного индюка? Такие как ты не способны любить никого, кроме себя.

– Да что ты себе позволяешь, мерзкая девчонка!

– И ты, такой насквозь порочный, черный душой, посмел выдать себя за автора тех замечательных строк! Да ты всю жизнь будешь карабкаться вверх, но даже до щиколотки моего Автора не дотянешься! Потому что такие как ты – рабы, а он божественно свободен в самом главном – в любви!

Аня сделала шаг, чтобы уйти, но грубые руки Кирилла вцепились ей в плечи. Он зашипел как змей, осклабился по-звериному, попытался обнять девушку, но получил неожиданно сильный удар в живот. Не зря же её тренировал Лешка и называл хорошей ученицей! Парень взвыл и согнулся пополам.

– Знаешь, Кирюш, тебе лучше встать и бежать! Да так, чтобы пятки сверкали. Кажется, тебя ожидает головомойка. Наши поселковые уже бегут. Спасайся!..

Издалека донеслась задорная песенка Шерил Кроу (всё не спится ребяткам в теплую майскую ночь, не натанцевались) и снова прозвучала пророчеством:

So run baby, run baby, run baby, run

Baby run

(Беги, детка, беги…)

Кирилл перемахнул через штакетник, в панике свернул налево, как раз туда, откуда ему навстречу неслись Лешкины бойцы невидимого фронта.

– Бедный самовлюбленный индюшонок! И надо же, такому дурачку выдать себя за моего!.., моего Автора! Глупец… – вздохнула Аня и вернулась в дом.

Не смотря на открытое окно, в комнате плотным облаком висела духота. Ляля уютно похрапывала, скинув одеяло. Аня поправила подруге постель и засмотрелась на пухлое детское личико: губки трубочкой, щечки с ямочками, кудряшки – такое сладкое дитя. Как бы и мне побыть такой милой наивной девочкой, подумалось невольно. Но нельзя! Ляльчику можно, а мне уже нельзя: это война, детка…

Притяжение белых риз

Если бы человек оторвался от ежедневной суеты

и прислушался к Вечности,

он бы услышал музыку любви, звучащую повсюду,

наполняющую каждый миг нашего бытия и

каждую клеточку нашего существа.

Нужно чаще поднимать глаза к Небу.

Митр. Антоний (Паканич)

«Чтобы ни случилось, не теряй мира в душе, – говорила Народная бабушка. – В этом наша сила, сила нашей веры». Аня училась в строительном институте, разумеется, на архитектурном факультете. Отец умолял дочку несколько лет: чтобы ни случилось в стране, строительство тебя прокормит, а художественное творчество никуда не уйдет. Как в воду глядел…

Наступили странные времена, рушилась великая страна, стояли заводы, зараза торгашеской жадности расползалась по душе народа раковой опухолью.

Нечто очень доброе и надежное уходило из жизни. Это приносило боль. Это приносило растерянность. Всюду торговали, появились нищие и бомжи. По улицам бродил взъерошенный мужчина с выпученными глазами в плащ-палатке. Беззубый рот его хрипел и рычал как довоенный громкоговоритель:

– Умирает совесть нации! Уходят честные бескорыстные мужчины! Женщины выбрали себе идеалом интердевочку. Дети сиротеют и становятся беспризорниками! Солдат в армии приучают к дедовщине, офицеров – унижают и приказывают продавать Родину! Рабочие и крестьяне воруют, земля зарастает бурьяном! Художники, писатели, поэты – поставили на конвейер пошлость и уродство! Бандиты безнаказанно грабят и убивают! Молодежь подсаживают на наркотики! Милиция коррумпируется, чиновники вымогают взятки! Люди, побойтесь Бога, вы идете в пропасть…

Дети кривлялись и бросали в спину громовержца камни; милиционеры отворачивались, скрываясь за каменными стенами управлений; интеллигенты прятали глаза, собираясь в шушукающие горстки, скидываясь на портвейн; торговцы отмахивались, бдительно пересчитывая выручку; рабочие уныло плелись на обморочные заводы в расчете на продуктовые заказы, старики тихонько плакали.

То, что вещал безумный пророк, знали все и каждый, но говорить вслух по-прежнему опасались.

«Чтобы ни случилось, не теряй мира в душе», – настойчиво повторяла Народная бабушка. Но как в таком шторме сохранить мир? Просто элементарно выжить – и то почти невыполнимая задача. Люди пытались приспособиться к жизни по-новому, что удавалось немногим. Аня училась в новой жизни хранить мир в душе.

Народная бабушка слабела, всё чаще болела, иной раз днями напролет лежала на кровати, перебирая любимые четки. Но по-прежнему, каждое воскресенье ходила в храм. То расстояние от дома до церкви, которое бабушка Лена раньше пробегала за восемь минут, теперь удавалось преодолеть за час, чуть не ползком, мелкими черепашьими шажками, опираясь на палочку. Иногда – гораздо реже, чем хотелось – Аня сопровождала бабушку, поддерживая под локоток, при этом она всегда делилась новостями.

На этот раз Аня долго не решалась рассказать бабушке о выходке Кирилла. Старушка остановилась и спросила напрямую:

– Внученька, говори, что у тебя случилось? Не может быть, что бы мы не сумели справиться с любой бедой.

Как всегда, глубоко вздохнув, будто перед прыжком в воду, Аня достала из сумочки письма на желтой бумаге и рассказала всё.

– Это хорошо, что ты взяла письма. Ты вот что, милая, переступи через стыд, через самолюбие, и всё это расскажи на исповеди батюшке.

– Да как же это, бабуля! Это настолько личное!..

– А мы разве, общественное в храме исповедуем? Самое личное и стыдное несем батюшке, чтобы он помог. Ведь священник во время таинства Исповеди пребывает в Духе, ему Господь открывает такие сокровенные тайны, что иной раз страх пробирает. Вот недавно пропала у меня старинная подруга. Не приходит, не звонит, не пишет. Пыталась найти ее через общих знакомых – какое там… Никто ничего не знает. Люди замкнулись в себе, как устрицы в хитиновые створки, и уткнулись в телевизоры, не знают, как за стенкой соседи живут, может им помощь нужна. Так вот, приползла я к отцу Георгию и на исповеди спрашиваю: что с моей подругой? Он помолился и отвечает, так уверенно и тихо: поминай её о упокоении, преставилась после тяжелой болезни на руках дочери. Значит, было ему откровение! А я успокоилась, ведь на руках дочери – это хорошо. И ты, Анюточка, всё-всё расскажи о своей тайной любви, да письма покажи. Вот увидишь, выйдешь из храма утешенной и с надеждой в сердце.

Отец Георгий выслушал сбивчивый взволнованный рассказ Ани, задал несколько уточняющих вопросов, надел очки и прочитал письма. Девушка не знала куда деваться от стыда, она даже озиралась, не слышит ли кто… Улыбнулся батюшка, вздохнул и сказал:

– Знаю, Анечка, как тебе помочь.

– Правда?! – воскликнула девушка, излишне громко, оглянулась и опустила голову.

– Этот автор бывает у нас в храме. Зовут его Игорь Крюков. А в церковной библиотеке имеются три его книги, он сам подарил. Видишь ли, твои юные мошенники взяли из его книг самые красивые тексты и присвоили себе. Даже у меня в памяти эти чудесные слова остались.

– Это что же, батюшка, Игорь живет в нашем городе?

– Он вообще нигде подолгу не живет. Ездит из города в город, из страны в страну, с разными людьми встречается. Так писатель материал для своих книг собирает. Так что, Аня, ходи в храм, не пропуская ни одной службы, вот и встретишься с ним. А я, жив буду, подскажу тебе, если он придет.

– А какой он, батюшка?

– Да в общем-то обычный. Ничего особенного, ничего героического... Правда, есть у него одна особенность. В храме Игорь молится.

– А разве не все мы?..

– Нет, Аня, не все! Из трехсот прихожан в лучшем случае десять молятся, а остальные, кто чем занимаются. Уборщицы-старушки сплетничают и делят между собой батоны, гречку, конфеты с канунника; молодежь пару себе подбирает, семейные детей унимают, чтобы не озорничали; интеллигенция хор слушает, да проповедь обсуждают и вздыхают: какая благодать, ах, ах!… А тех, кто в доме молитвы по-настоящему молятся, – их сразу видно. Они сосредоточены, головы опущены, на то, что творится вокруг, внимания не обращают – прямо по слову преподобного Серафима Саровского. Такие один на один с Богом. Обычно, к подобному состоянию души человек приходит с возрастом, пережив немало скорбей, потеряв друзей…

– Как бы и мне, батюшка научиться вот так?

– Ходи в храм неукоснительно, выполняй молитвенное правило, причащайся на все великие праздники, так потихоньку со временем и научишься.

Опять права оказалась бабушка, из храма они обе вышли как на крыльях. У старушки это вошло в традицию: «в храм ползком, из храма – веселыми ногами», а девушка обрела надежду, на сердце, очищенном огнем покаяния, стояла радость; казалось, вечернюю тьму пронизал рассеянный небесный свет.

В церковной библиотеке оказалась только одна книга Игоря Крюкова, остальные ходили по рукам и, как сказала женщина библиотекарь, еще не факт, что вернут. Автор уже трижды восполнял утрату собственных книг, вполне благодушно улыбаясь: в какой-то мере эти воришки делают писателю комплимент.

Аня держала в подрагивающих руках книгу Игоря Крюкова под названием «Пространство белых риз». Что-то удерживало её от простого движения – раскрыть книгу и приступить к чтению. Она касалась губами имени, названия, словно пытаясь оценить на вкус; она вдыхала запах обложки… К сладковатому аромату ладана примешивались грубоватые запахи табачного дыма, пота, острой еды. А что если там вовсе не то, что я ожидаю? А если меня ждет разочарование? Это было бы горько и больно…

Просто открой и начни читать, уговаривала себя Аня. Как всегда, она глубоко вздохнула, медленно выдохнула и решительно открыла книгу, будто дверь в незнакомый дом.

Первая строчка книги выстреливает сразу: «Это непросто – оторвать взор от земли и почувствовать притяжение пространства, одетого в белые ризы. Так же непросто, как и необходимо». На читателя накатывает удивительное чувство близости великой тайны и острая потребность её разгадать, во что бы то ни стало. Дальше слова, одно за другим, вливаются в плавный поток и втягивают сознание читателя в течение мысли, которой сразу доверяешь и позволяешь нести себя по волнам любви, доселе неизведанной, истинной и спасительной. В душе вспыхивают прекрасные образы, рождаются и выплескиваются в океан света, разлитый от горизонта до горизонта. Это все для тебя, ни за что, в дар. Ты понимаешь, что это издавна живет в тебе и просится из глубины наружу, из потайных запасников – в область ежедневного использования. Открываешь в тайниках сердца несметные сокровища, и тебя наполняет сладостное благодарение.

Значит, и ты, мой таинственный Автор, видел картины из Царства Небесного! И для тебя звучали дивные песнопения рая! И у тебя родилась потребность описать великую красоту! Как сказал бы один сказочный персонаж: мы с тобой одной крови.

Унесло прочь страх разочарования, очистился от серых туч небосвод, невидимое Светило разлило по вселенной негасимый свет – и счастье коснулось человеческой души.

Этот духовный подъем помог Ане завершить написание монастырской иконы, которую она «вымучивала» полгода. Правда, и время на живопись у нее сократилось – приходилось посещать лекции, чертить проекты, сдавать зачеты с экзаменами. А так, чтобы настроиться, погрузиться в среду обитания святых – таких благодатных минут становилось все меньше.

Когда-то Назар учил девушку: иконы нельзя писать холодным сердцем, холодной рукой. Только под молитву, только с любовью к Тому, Кто послужил первообразом. Через краски, с помощью каждого крошечного мазка иконописец передает некие таинственные вибрации сердца, полного благодатного света. Святой, образ которого ты создаешь, обязательно помогает в иконописи, но только если ты сам непрестанно взываешь к его содействию. Но и враг человеческий не дремлет, он в каждую малую щель между молитвами вонзает клинок, и часто удар достается не только иконе, но и художнику. Вот почему иконописец после завершения иконы и передачи в храм может заболеть или даже испытать предсмертные страдания. Это нормально. Без искушений добрые дела не делаются.

А они – эти самые искушения – будто сидели в засаде и набрасывались при любом удобном случае, стоило чуть-чуть рассеяться, ослабить молитвенное напряжение, «Енохово хождение пред Богом».

Участвовать в праздновании Дня города Аню пригласил новый директор Художественного училища по фамилии Баблович. Видимо, таким образом он пытался подчистить своё реноме, потому что мнение горожан о нем было хуже некуда. За полгода он потерял двух благодетелей, которые поддерживали юные дарования немалыми финансовыми вливаниями. Чтобы компенсировать утрату, директор сдавал в аренду фирмачам одно за другим помещения училища, именно самые просторные, светлые.

Ввиду сокращения выставочных площадей Анин триптих перекочевал в запасник, под давлением активистов извлечен, вывешен обратно. Но перед самым Днем города триптих, который стал культурной гордостью общественности… Триптих, который жил своей судьбой, раздаривая людям надежду и мистическую радость… Исчез!..

Ане сообщила об этом вездесущая подруга Таня, как всегда ужасным шепотом с выпученными глазами. Только Аня, по давней своей привычке, молча пожала плечами и беззаботно предложила Тане арбуз необычного засола.

– Отличный арбузик! Мама родная! Вот это да! Аж как шампанское пенится! Рецепт напишешь? – смачно хлюпая, громко чавкая, нахваливала угощенье Таня.

Аня, извинившись, занималась акварельной отмывкой проекта «Кафе на 50 посадочных мест». Буквально на глазах черно-белый фасад превращался в живую объемную картинку.

– Здоровская кафешка получается, – комментировала Таня, – если такую построят, я точняком там с парнями тусоваться буду. А что насчет триптиха, Ань? Неужели тебя не бесит, что его стащили?

– Нет, я для себя еще написала, даже лучше.

– Да? Так давай, повесим в художке! Ты о людях тоже подумай, им же нравится.

– Хорошо, сейчас только отмывку закончу, а то не так высохнет, и лист будет испорчен.

Завершив работу над курсовым проектом, Аня спустилась в свой запасник, выбрала последнюю авторскую копию триптиха. В последний раз глянула, байковой тряпочкой вытерла пыль и вынесла пред очи подруги.

– Анечка, да что же это тако-о-ое! – завыла Таня по-бабьи. – Как можно эдакую красотищу в подвале держать! Да этот вариант даже лучше прежнего. Вон, на боковинах какие красивые прозрачные церкви, золотой крест на горизонте – не было же этого! Эх, Анька, завидую тебе, знаю, что плохо, но завидую белой завистью. Ничего даже близко у меня не получится ни в жисть. А ты, дуреха, в подвал ее… Короче, забираю и несу в художку. Всё, и не возникай! Я там еще арбуз не доела, можно с собой прихватить?

На празднике Дня города играла музыка, толпы нарядных горожан танцевали прямо на улицах, пели песни. С лотков продавали бутерброды с осетриной и чешское пиво – всё местного производства, правда, появлялось это богатство на прилавках только по большим праздникам. На центральной площади построили сцену с тремя павильонами для важных гостей. Пригласил на сцену Аню сам глава администрации. Звонким, хорошо поставленным голосом комсомольской активистки, Аня поздравила горожан с праздником и пожелала художникам и спортсменам творческих побед. По тому, как ей рукоплескали, как кричали во всё горло подвыпившие горожане, можно было понять, что ее не забыли, ее ценят и любят.

После выступления Аню пригласили в павильон, угостили шампанским. Девушка была нарасхват, её поздравляли, хвалили, целовали-обнимали, приглашали в круиз по реке… Наконец, за тонкими стенами павильона раздался протяжный гром – это рок-группа взяла первые аккорды на гитарах. Руководство несколько ошалело, и Аню оставили в покое. Она было направилась к выходу, но тут на ее плечо легла большая теплая рука, пахнуло дорогим парфюмом.

Девушка оглянулась – ей улыбался самый красивый мужчина из числа руководства города.

– Разрешите представиться, Анечка, – он изящно поцеловал даме ручку, – Лаврентий Маркович, для вас, милая барышня, просто Лаврентий.

– Очень приятно, – вежливо протянула дама, слегка присела, обозначив книксен.

– Позвольте пригласить вас в мой кабинет, там гораздо тише и уютней. У меня есть к вам очень важный разговор. Возможно, он вас заинтересует.

Девушка выпила два бокала шампанского, очень вкусного и прохладного, голова слегка кружилась и всё было нипочём. Девушка устала от одиночества, напряженной работы и учебы, грубости и сквернословия парней. А тут аристократ, красавец-мужчина, с бархатным баритоном, от него так головокружительно пахло изысканным одеколоном…

А какой у него кабинет! На полу персидские ковры, стены затянуты натуральной кожей, потолок из красного дерева. Из скрытых динамиков, буквально отовсюду, льется приятная музыка, кажется, Рафаэлла Кара. В углу кабинета, на столе для гостей выстроились в ряд бутылки чего-то очень выдержанного, в хрустальных салатниках – крабы, икра черная, красная и золотистая; под серебряной сферической крышкой оказалась горячая солянка, алая с лимоном и черными маслинами; большая тарелка с ветчиной, салями и пятью сортами сыра…

У девушки рот непроизвольно наполнился горьковатой слюной – она с утра ничего не ела.

– Я подумал, вам будет не лишне отобедать, – пропел обволакивающий баритон, – в моем ненавязчивом обществе. Не стесняйтесь, Анечка, угощайтесь, от щедрот божественной Италии. Я за ними присматриваю от имени администрации.

– А эти картины на стенах… – весело жуя и хлюпая, начала было Аня.

– Да, да, конечно, подлинники. Это Дали, это Модильяни, а вон там – Клод Моне. Попробуйте это Бароло – «король вин и вино королей».

– Послушайте, Лаврентий, – Аня стояла у подслеповатого женского портрета Модильяни с бокалом красного королевского вина, раскачиваясь в такт песни «Фаталита» Рафаэллы Кары, – ведь это стоит огромных денег!

– Поверьте, Анечка, самое дорогое здесь – это ваша молодость, красота и талант.

Голос раздавался откуда-то сзади-снизу и слегка подрагивал, как бывало у Лешки Штопора, когда он объяснялся в любви. Аня замерла, боясь обернуться, предчувствуя нехорошее. Большие загорелые волосатые руки в белоснежных манжетах легли на талию девушки, сверкнули золотые часы и два перстня.

– Прошу вас, не надо, – прошептала она, сухими губами. Вздохнув и выдохнув, она все-таки развернулась и увидела то, чего меньше всего хотела: мужчина, сбросив пиджак, в рубашке стоял на коленях и умоляюще глядел девушке в глаза. Она отступила на шаг, руки мужчины упали, поболтались, не зная куда приткнуться и поднялись в умоляющем жесте католической монахини.

– Я себе до конца жизни не прощу, если не объяснюсь. Умоляю, выслушай меня, умоляю!..

– Лаврентий, ведь Кирилл – ваш сын?

– Да! А что, этот недоумок успел тебя обидеть? Я его!..

– Успел… Но он-то хоть целый спектакль устроил. Подделывал почерк моего любимого автора. Столько интриг наплел, сколько работы юноша проделал! А вы, заманили в свой кабинет, напоили…

– Да, моя нежная лань, я старше Кирюшки. Но зато у меня есть деньги! Много, очень много денег!.. Хочешь, это всё будет твоим.

– Спасибо, не надо. Пожалуйста, дайте мне уйти.

– Выслушай меня, прошу! Я уже не молод. Ты, Аня, – моя последняя любовь на земле. Просто больше не будет сил полюбить так!.. Я тебя обеспечу на всю жизнь, еще и детям и внукам останется. Ну, что тебе стоит, украсить мою старость. Ведь не много уже мне осталось. При такой ответственной работе, наш брат управленец быстро сгорает… Если хочешь, я увезу тебя в Италию, у меня там очень приличная вилла. Устроим тебе мастерскую как у Сальватора Дали высотой в двадцать метров, чтобы солнце заливало… Пиши свои картины, ни о чем больше не волнуйся. Хочешь, я даже касаться тебя не буду. Только позволь быть рядом и видеть тебя, кормить, поить, одевать, любоваться, слышать голос твой… Прошу!

Аня стояла, как вкопанная, Аня не дышала, перед ней разворачивалась трагедия человеческой жизни. В душе творилось что-то несусветное… Там и брезгливость, и острая жалость, и тянущая боль – всё это смешалось, наслоилось, завращалось. И вот эта внезапная мысль: а что, если мой Король сейчас также стар, может даже смертельно болен; и вот он так же стоит на коленях перед молодой девушкой и умоляет не отталкивать, не убегать, а принять его последнюю любовь на земле, последнюю потому, что больше не найдется сил, ведь это же такое чувство, оно требует сильного напряжения…

– Простите, Лаврентий Маркович, – прошептала она, едва сдерживая плач. – Поверьте, я очень высоко ценю ваши чувства. И мне сейчас очень неприятно отказывать вам. Но у меня есть любовь всей моей жизни – единственная и навечно. Я не могу предать моего возлюбленного. Это всё, что у меня есть. Простите…

– Ладно, юная стервочка!.. – проскрипел пожилой мужчина. И куда только девались бархатный баритон, барская вальяжность, аристократизм. Он встал с колен, хрустнув суставом, сверкнул клыками, выпустил когти и набросился на Аню. Ну и конечно, по семейной традиции, получил короткий удар девичьим кулачком в солнечное сплетение, согнулся пополам и взвыл.

В кабинет ворвался Пашка Рыбак – грузный, пьяный, разъяренный. Он лишь спросил: «Я не опоздал?» Услышав отрицательный ответ, решительно выпроводил Аню за дверь и закрылся изнутри на ключ. Больше Аня Лаврентия не видела. Он исчез.

Не без труда справилась Аня с трясучкой в ногах, мерзким чувством брезгливости, частым хриплым дыханием – оказывается, она бежала вдоль темной улицы, затем по аллее парка, почему-то безлюдным и грязным от мусора. Ноги сами принесли ее в храм. Она толкнула дверь – закрыта. Она обошла храм, встала у алтарной стены и вдавила горячий лоб в прохладную твердыню. Молитва сама полилась из сердца, то немая, то потоком слов, то ручьем слез. Возвращалась Аня домой на удивление спокойной, и звезды по небу летели вслед, и голубая луна, и птичье пение. А из сердца всплывали дивной красоты картины – цветущие райские сады, высокое небо и золотой Крест, сияющий ярче тысячи солнц, и тончайший аромат, и всепроникающий живой свет, и сладкий неземной мир. Вот оно, мой Король!.. Вот оно, мой Автор, мой Игорь – «притяжение пространства, одетого в белые ризы». Ты тоже это чувствуешь?

Vive le Roi!

Его перебрасывает во времени рывками,

и он не властен, над тем, куда сейчас попадет,

…не знает, какую часть своей жизни

ему сейчас придется сыграть.

Курт Воннегут. Бойня номер пять

После воскресной литургии, на отпусте, Аня стояла в очереди к напрестольному Кресту за высоким мужчиной. Взгляд девушки упирался в широкую спину в черной куртке и ничего, кроме глянца хорошо выделанной кожи не сообщал. По мере приближения к золотому Кресту, сердце девушки принялось биться громко и требовательно, она даже оглянулась, не слышит ли кто невольного грохота, но нет, все стояли молча, глядя вперед.

Она положила потную ладошку на грудь, пытаясь «уговорить» вместилище души успокоиться. Наконец, мужчина в куртке приложился к сияющему золотом Кресту, улыбающийся батюшка кивнул ему и баском проурчал:

– С приездом, Игорь! Ты уж отлови меня, поговорить надо! – И, перекинув золотое перекрестие через крутое плечо, протянул его к губам Ани, шепнув:

– Он это, Анечка.

Девушка ожидала Игоря на паперти, вцепившись пальцами в прохладные перила. Сердцебиение сменилось абсолютным покоем и гулкой пустотой в голове, сухие похолодевшие губы растянулись непроизвольной улыбкой, снятый с головы платок полоскался на ветру, как выброшенный белый флаг. Это сдача, капитуляция? Господи, пусть всё случится так, как Тебе угодно; не мне, а Тебе, спасителю и милостивому господину моему. После этой краткой мольбы, внезапно стих ветер, на Аню снизошел дивный покой. Она взглянула на ворота, левая створка открылась, вышел мужчина в черном, повернулся к воротам, перекрестился, положив поклон, коснувшись пальцами земли.

Вот он обернулся, скользнул по девушке рассеянным взглядом, поднял лицо к небу, едва заметно улыбнулся и покачнулся вперед, чтобы сделать первый шаг.

– Простите, Игорь, – чужим голосом прошептала она, – это я, Аня. Ваша Аня!

– Очень приятно, Аня, – иронично улыбнулся он. – Только почему «ваша»?

– Я с десяти лет вас ожидала и вот нашла.

– Простите, милая барышня, – холодно произнес Игорь. – Я женат, и для меня общение с молодой красивой девушкой – соблазн великий. Так что, как говорится, ничем помочь не могу. Простите… – и быстрым шагом удалился, свернув за высокую живую изгородь из жасмина.

Аня обмерла, как двенадцать лет назад в первый свой юбилей, в ту минуту, когда папа объявил об уходе из семьи. Оглянулась на ворота храма, втайне надеясь, что вот сейчас выйдет батюшка, вернет Игоря, и всё у них с Аней будет хорошо. Но ворота замерли в бесстрастной немоте, девушка ощутила себя всеми брошенной, совершенно одинокой.

Она шла, не зная куда, не разбирая дороги. Ноги натыкались на скамейки, самшитовый кустик, по лицу били ветви деревьев, птицы, её веселые неутомимые пернатые певцы, испуганно молчали, и даже лазурное небо скрылось за серые облака. Она брела, тяжело ступая ногами, и шептала тому, кто ушел:

– Что же такое?.. Как же ты меня не узнал, мой единственный? Ведь это я, твоя и только твоя, невеста, жена, друг, рабыня – да всё сразу… Я же твоя женщина! Вот уже двенадцать лет… Что же делать? Как обидно!..

Ноги подогнулись и мягко усадили ее на скамейку. Вокруг – ни одной живой души. Повторяя как заклинание свою песню скорби и боли, она тихонько заплакала, съёжилась, коснувшись лбом коленей.

И вдруг на спине Аня почувствовала легкое касание большой теплой ладони. Она продолжала сидеть согнувшись, замерев от боли и страха, боясь отпугнуть свежий ветерок надежды.

– Простите, Аня, что-то меня остановило. Я вернулся, увидел вас плачущей и так жалко вас стало, даже сердце заболело. Видимо, я все-таки вас обидел. Простите, пожалуйста…

Аня распрямилась, промокнула лицо платочком, шмыгнула носом и выдохнула:

– Не «что-то», а кто-то остановил, – прошептала она, – так обычно Ангел хранитель действует. Игорь, почему вы мне не поверили?

– Поверил, в том-то и дело, что в искренность ваших слов я поверил сразу. Только и вы, Анечка, попробуйте меня понять. – Он опустил глаза и тихо заговорил: – Мне очень трудно сохранять свою семью. Мне очень трудно сохранять верность жене, которая давно меня разлюбила и гуляет напропалую с любым мужиком, который обращает на нее внимание. – Игорь поднял глаза и оглядел Аню. – А тут вы, такая молодая, красивая, да еще и церковная – моя благоверная даже войти не может в храм, чтобы свечку поставить, страх нападает. Понимаете, как такие чудесные девушки как вы, опасны для меня? Я живой еще и вполне способен полюбить, да так, что… Ураган видели? А шторм в девять баллов? Так вот… У меня вот тут, – он приложил руку к груди, – столько любви накопилось! Иной раз думаю, всё! – вот сейчас рванёт! И только чудом, только горячей молитвой гашу огненный шторм… А потом еще болею, и душой и телом. Кажется, нет у меня ни одной клеточки здоровой, весь от макушки до пят как Иов на гноищи… Понимаете?.. А тут одна за другой подходят ко мне девушки, женщины – и все такие хорошие, добрые, готовые служанкой быть, рубашки мои стирать… Чего моя благоверная никогда не делала… Особенно, когда узнают, что я писатель и, особенно, когда узнают, что из Москвы.

– А знаете, Игорь, моя небесная заступница – Анна пророчица.

– Это вы к чему?

– Наверное, слышали такие слова: «святые зорко следят за своими потомками»?

– Слышал. И что?

– Сейчас я вам кое-что скажу, а вы потом проверите. Готовы?

– Это что-то ужасное?

– Ну, это как сказать… – улыбнулась Аня по-женски мягко. – Я-то по своей простоте и наивности верю, что эти «сообщения» – с Небес, может поэтому они всегда и сбываются. Говорить?..

– Конечно! – улыбнулся на этот раз мужчина. – Особенно после такой артподготовки.

– Игорь, – начала Аня, громко чеканя слова, – нет у вас жены. Если Господь послал меня к вам, если наши небесные заступники нас связали, то это навечно. Я ваша жена, я ваш друг, ваша служанка, прачка и… всё остальное. Навсегда, понимаете?

– Ну, хватит, милая барышня! – Игорь встал и навис над девушкой. – Вот что я вам скажу на прощанье… Выходите-ка замуж за парня вашего возраста. Я-то вам, милое дитя, в папочки гожусь. Вы меня слышите?

– Конечно, каждое слово впитываю. – Аня смотрела мужчине прямо в глаза, не скрывая иронии. – Чтобы потом напомнить. И если мой господин так пожелает, я выйду замуж. Только с одним условием…

– Каким же, негодная девчонка? – бесшабашно воскликнул Игорь.

– Я не позволю к себе прикасаться никому! Только мой суженый, только мой Богом данный супруг станет моим первым и единственным мужчиной. Понимаете?

– Как знаете, Аня, – вздохнул он устало. – Простите, мне пора.

Игорь резко отвернулся и энергично зашагал прочь. Аня же улыбалась, повторяя благодарственную молитву. Ей вторили сотни проснувшихся птиц, сотрясая прозрачный воздух трелями на все голоса, небо очистилось, солнце плеснуло золотистыми лучами, цветы, листья, хвоя заиграли душистыми ароматами. Наконец, к ней пришло ощущение своей правоты – это как войти в полное соответствие с волей Божией, а это очень приятно!

ГЛАВА 2. ВРОЗЬ

Кирилл – Киприан

Они от мира, потому и говорят по-мирски, и мир слушает их.

Мы от Бога; знающий Бога слушает нас;

кто не от Бога, тот не слушает нас.

По сему-то узнаём духа истины и духа заблуждения.

1 посл. Ап. Иоанна Богослова, 4:5-6

Кирилл, узнав об исчезновении отца, ничуть не расстроился. Он лишь философски вздохнул: «всё шло именно к такому концу», вспомнились отцовские отказы, ограничения и даже издевательства, по красивому лицу пробежала мстительная улыбка, и вот юноша не без удовольствия констатирует, как сердце забилось в предчувствии безграничных перемен. Пока силовики разных мастей пытались как можно скорей закрыть дело об исчезновении, пока безуспешно пытались найти Лаврентия Марковича, Кирилл созвонился с итальянским другом, сыном мафиози, с которым сотрудничал отец. Он с отцом приезжал на завод и в ресторане, а потом на даче, оба мажора – новорусский и итало-мафиозный – быстро нашли общий язык. Паоло, которого Кирилл иногда называл Павликом, связался по каналам своего отца с криминальным авторитетом поселка Энергетик, который в качестве смотрящего курировал итальянский завод, и сказал просто и ясно: нужен труп Лаврентия.

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, майор Щебенко в густых зарослях осоки на берегу затона разыскивает затопленный сгоревший автомобиль с обугленным телом, причем зубы, по которым опознавали усопшего, по счастью оказались именно такими, как у Лаврентия, за что областной стоматолог стяжал немалую мзду, впрочем что ему оставалось, когда он получил предложение, от которого невозможно отказаться. Кирилл получил вожделенное свидетельство о смерти родителя и вступил в права наследования, слегка удивившись размаху воровства и коррупции усопшего родителя.

С помощью того же Паоло, он немедленно распродал ценности, недвижимость (кроме корсиканской виллы), расплатился с итальянским мажором и на всякий случай справил себе итальянский паспорт, новый русский на имя Киприана и с помощью пластической операции сделал себе «новое лицо». В качестве главного приза этой многоходовой операции свежеиспеченный Киприан избрал для себя… да, да, конечно обладание Анечкой. Как дитя порока, привыкший получать сызмальства всё, что ни пожелает, он не мог простить вселенной неудачу в обретении столь ценного «артефакта», как непокорная, красивая, талантливая девушка.

После позорного бегства от местной шпаны, охранявшей Аню, бегства неудачного, которое завершилось тремя выбитыми зубами и четырьмя сломанными ребрами, Кирилл и не думал отказаться от своей затеи по обузданию непокорной красавицы. Методом проб и ошибок юноша разыскивал пути достижения цели. Он даже стал ходить в церковь, чтобы понять, что же так влечет девушку в столь мрачное место, где бабки в платочках под заунывное «Господи, помилуй» крестятся и кланяются изображениям тех, кого не видно и не слышно.

Его весьма удивило тихое счастье, сиявшее на лицах тех прихожан, которые причащались. У Ани, когда она отходила от золотой чаши со Святыми дарами, был такой вид, словно сам Бог поцеловал её и ведет за руку по жизни. Кирилл даже забивался в самый темный угол храма, чтобы она не увидела его страха и смятения – а его действительно пробирал липкий противный страх, до горячего пота, до мелкого трясения в коленях. Кирилл не раз представлял себе, как Аня, вся такая сияющая, недоступная, небесная, увидит его таким скрюченным, в пятнах стыда – и на всю церковь громко рассмеётся ему в лицо.

Чтобы хоть что-то понять в таинственных церковных событиях, столь доступных для простых людей и чуждых для него и людей его круга, Кирилл накупил стопку книг в церковной лавке и дома засел за их изучение.

Как в дебрях амазонской сельвы, продирался он сквозь церковно-славянские выражения, дореформенные «еры и яти», длинные замысловатые рассуждения монахов, послания апостолов, вроде бы простые евангельские притчи, но непонятные и даже чуждые ему, такому умному, воспитанному на европейских свободных ценностях. Наконец, в голове появилось нечто понятное: всё дело в гордыне. Архангел Денница пал гордостью, а святые побеждали зло смирением – благодеянием, противоположным гордыне. Позволив разуму принять эту простую истину, Кирилл обнаружил в себе страшного зверя, который буквально пожирал его изнутри. Да, он собственной гордостью уподобился падшему архангелу, который оказывается с раннего детства ведет его по жизни в адскую пропасть.

Не как Аню Господь Бог ведет за руку в Небеса!.. А именно в ад, на вечные страдания!.. Его! Такого красивого, умного, с легкостью способного очаровать самую красивую женщину… Кроме Ани.

Что же делать? Ну, не к местному же попу идти за помощью! Он-то поди Аню с детства знает, он-то сразу распознает в трясущемся от страха мальчишке смертельно влюбленного в неё потенциального насильника. Как там у них это называется – блуд, прелюбодеяние, похоть… Не как у нормальных людей, красиво – секс, заниматься любовью, предаваться весьма приятным утехам, а вот так гнусно – похоть! Так грязно – блуд! А не от этого ли словечка происходит слово «ублюдок» – такое позорное, которое, по их мнению, можно применить к любому современному человеку. Значит вот как – я ублюдок, Аня – святая. И с этим нужно что-то делать, не оставлять же на полпути мечту. Э, нет, в борьбе за свое счастье нужно идти до конца, до победы, до полной безоговорочной капитуляции.

В притворе храма Кирилл как-то прочел объявление о паломничестве в монастырь, которому исполнилось пятьсот лет. Конечно, ехать с писклявыми кликушами в сопровождении этого попа, как его, отца Георгия – нет уж, увольте. Я как-нибудь самостоятельно. Почему-то мне кажется, что именно там я найду ответы на свои «проклятые» вопросы. Кирилл дождался возвращения паломников и даже подслушал восторженные отзывы прихожан, особенно молодых женщин: «Там была такая крутая православная тусовка!», «Народу понаехало больше пяти тысяч, представляете, ведь эту ораву накормить, да спать уложить надо!», «Зато на службе стояли бок о бок с режиссером, певицей, генералами, даже митрополит служил, а какой у него протодиакон молоденький, а голосище такой, что аж в груди гудело!» Только отец Георгий на проповеди сказал сухо и бесстрастно: да, посетили обитель, да, сподобились, но и суеты было немало, так можно за восторгами с воплями и святыни не разглядеть, а святость – она тишину и уединение любит, мне вот удалось поздней ночью помолиться со старцем тамошним в его келье ; там прожил самые лучшие минуты своей жизни.

Конечно же, Кирилл решил обязательно к старцу проникнуть и побеседовать. Ехал он в обитель на своей «волге», приоделся как можно скромней, чтобы не выделяться из толпы, чтобы убогие за своего приняли. Как заехал в монастырь, пристроил машину, где указал привратник и сразу его спросил: где старец? Тот махнул рукой в сторону недостроенного храма и выдохнул в лицо густую струю перегара: в подклеть спускайся, там его и увидишь.

В подземной келье старца пахло медом и лимоном, он молча указал на стул у двери и приложил ладошку к губам. Кирилл затих и прислушался с монотонной молитве старика, в голове роились странные мысли, от «беги отсюда» до «ничего, я сейчас его быстро на чистую воду выведу» и даже: «устроили тут богадельню, бездельники». Старец умолк и воззрился на него как-то безмятежно, по-детски прямо. Мысли в голове у Кирилла стихли, только имя Анна пульсировало, не давая покоя.

– Кирилл, вот что я тебе скажу: не за добром ты сюда приехал. Не будет пользы тебе. Лучше сразу уехать.

– А я деньги привез, – прохрипел юноша. – Думал, вам не помешают.

– Так мы не у каждого благодетеля деньги-то берем. Ворованного нам не надо. Давай, сынок, уезжай, уезжай…

Кирилл вышел от старца и почувствовал себя голым, беззащитным и униженным. Он огляделся и наткнулся на ироничный взгляд монаха-привратника.

– Что, малой, отшил тебя наш старец-то?

– Прогнал…

– Ладно, не тушуйся, меня он тоже к себе не допускает. А давай отужинаем, и я тебе разные истории расскажу. Через дорогу магазин есть, так ты мне беленькой купи, лучше сразу три, а себе что хочешь. Ну и колбаски, сырку на закусь, там еще шпроты есть и кефирчик свежий. Давай, беги, а я пока на стол накрою.

Когда Кирилл вошел в келью привратника, гремя бутылками, бородач вырвал из пакета бутылку водки, сорвал крышку и налил полный стакан жидкости, по запаху напоминающей скипидар, в три глотка выпил и сел за стол, закатив глаза, поглаживая пузо. Заставил выпить Кирилла, чтобы «не заложил начальству» и, не обращая внимания на закуски, стал открывать «тайны мадридского двора».

Спиртное, некачественное, выпитое на пустой желудок, словно парализовало всякую деятельность разума. По верхнему слою сознания скользили фразы вратарника о том, что настоятеля сразу после юбилейных торжеств епархиальная комиссия лишила всех регалий и прогнала вон.

- Вот, видишь, - махнул он рукой со стаканом в сторону портрета бородатого мужчины, - это я ему икону написал, чтобы значит, авансом, на случай его прославления в лике святых.

- Даже я знаю, что при жизни икон святым не пишут, - медленно проскрипел Кирилл.

- Вообще-то да, но у нас-то случай особенный. Понимаешь, когда чувствуешь, что монах буквально купается в благодати, то рука сама берет кисть и пишет на доске икону. Вот я и написал сей чудный образ! По вдохновению. Кстати, настоятель был не против.

- Поэтому его и турнули?

- Не поэтому. Ему приписали частую смену священства - игумен чуть ли не каждые полгода прогонял нерадивых иеромонахов. А еще обвинили в младостарчестве. Ну и… понимаешь, принял он в штат монастыря старца…

- Того, который нас с тобой из кельи выгнал?

- Нет, этот всего полтора года здесь подвизается. А прежний целых три года духовничал. Так комиссия проверила его, и оказалось, что он беглый зек, вор, мошенник, да еще к мальчикам тяготел. Это он меня на стакан подсадил, до него я вообще не пил.

- Ладно, ерунда все это. Ты мне про этого святого расскажи, ; Кирилл указал на икону с бородатым монахом и женщиной. - Я все время смотрю на него и глаз оторвать не могу.

- А, это Киприан и Устиния. Он был очень сильным колдуном, даже в ад спускался и там беседовал с сатаной. А потом раскаялся и стал святым. Мне, на переднем крае борьбы с нечистыми без Священномученика Киприана никак - он меня от зла охраняет. Наш монастырь даже местные бандиты за версту обходят.

- Ни-че-го себе!.. - с восхищением воскликнул Кирилл. Так он мой тезка! Слушай, брат, чувствую, это мой святой. И это мой путь.

Дальше - провал в сознании, Кирилл сильно опьянел, вратарник вывел его за ворота и посадил на скамейку: подыши свежим воздухом. Опять провал, вихрь в голове, и вот он уже совершенно трезвым на крепких ногах идет за угол крепостной стены, свежий ветер подгоняет его в спину, и выходит он к асфальтированной автостоянке для гостей, наверное приготовленной для важных гостей, что приезжали на юбилей. Здесь в одиночестве стоял лимузин, едва слышно ворча включенным двигателем. Дверца бесшумно открылась, из салона автомобиля вышел высокий стройный мужчина в светлом летнем костюме от Корнелиани. Лицо его показалось знакомым. Кирилл подошел поближе, человек чиркнул золотой зажигалкой, прикуривая душистую тонкую сигару, - в тот миг проявилось сходство с иконой-портретом изгнанного настоятеля. И хоть лицо этого господина было чисто выбритым, черный подрясник сменил вальяжный костюм, но черты лица, но глаза и высокий лоб выдавали несомненное сходство оригинала с изображением.

- Значит, говоришь, хочешь повторить путь святого Киприана?

- Откуда вы знаете? - оторопело отшатнулся юноша от странного господина.

- А я о тебе знаю всё, Кирилл. Даже больше, чем ты сам о себе.

- Кто вы? Это не вы были настоятелем?

- Был я и настоятелем, и профессором, и святым и колдуном. Кем я только не был, молодой человек!

- Как мне вас называть?

- Называй… скажем так - князь Владимир.

- Князь мира сего, - догадался Кирилл, чувствуя мурашки страха на спине. - Владеющий миром.

- Ну да, примерно так, - согласно кивнул господин красивой головой. - Только бояться меня не надо. Я ведь не погубить тебя пришел, а выполнять твои желания. Мне они известны, и знаешь, я нахожу их весьма симпатичными.

- И чем же мне придется расплатиться? Душу продать?.. Вступить в секту, масонскую ложу, банду?

- Нет, эту всю ерунду мы с тобой оставим профанам, бабкам и психам. Я просто буду помогать тебе в реализации твоих желаний. Повторюсь, они мне нравятся своей простотой и, если хочешь, величием замысла. С этой секунды ты обретаешь великую силу. Просто живи и сам владей собственной судьбой.

- Что-то мне подсказывает, князь, - саркастически помотал Кирилл головой, - что вы от меня потребуете чего-то очень страшного.

- Ничего более страшного, чем твои самые заветные желания. Разве любовь к прекрасной девушке - это страшно? По-моему, это замечательно. И да ведет тебя эта высокая мечта по жизни. А я лишь немного помогу. Так что следуй своим желаниям - и да пребудет с тобой великая сила любви.

Князь открыл дверь лимузина и пригласил юношу в салон. Кирилл зачарованно разглядывал великолепную отделку, робко трогал руль, панели, кнопки, толстое бронированное стекло, прислушивался к мягкому щелчку дверного замка, басовитому рокоту мощного двигателя, приятной мелодии из невидимых динамиков. Лимузин тронулся, это стало понятно по движению строений и деревьев за окном. Водитель одним пальцем коснулся изящной ручки рычага переключателя передач, включил динамический режим, едва коснулся ногой педали скорости, крутанул руль, вернул его на место - и вот авто летит по гладкой дороге, а в салоне тот же уют, тишина и приятный аромат.

- Простите, а как же моя «волжанка»?

- Забудь. У тебя дома в гараже уже стоит такой же лимузин. В перчаточном ящике - документы на твое имя. Если нужен водитель, найдешь визитную карточку, позвонишь, и через десять минут настоящий профессионал сядет за руль, он же будет осуществлять функции телохранителя и следить за состоянием автомобиля.

- А как мне с ним расплачиваться?

- Там же, в бардачке найдешь бумажник, в нем четыре кредитные карточки. На первое время на твои счета зачислено около миллиона евро, по мере необходимости, сумма будет пополняться. На этот счет тебе тоже не стоит беспокоиться. Да и вообще ни о чем…

- А куда мы сейчас?

- Заедем к одному господину, я тебя представлю, он подтвердит твой полный карт-бланш - и ты свободен, как птица!

- Как в сказке, - прошептал Кирилл.

- Отныне ты станешь тем, кто сам создает сказки.

Чудесная авария

И сказал мне водивший меня юноша:

«Когда отверзется завеса, ты увидишь

Владыку Христа. Поклонись же престолу славы Его».

Услыхав сие, меня объял ужас и неизреченная радость.

И вот пламенная рука отверзла завесу, и я,

подобно пророку Исаии, узрел Господа моего.

Он был облечен в багряную одежду;

Лице Его было пресветло, а очи Его с любовию взирали на меня.

И услыхал я премилосердного Творца моего,

изрекшего мне пречистыми Своими устами

три Божественных слова, от теплоты духовной

«сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди

внутренности моей»(Пс.21:15).

После сего все небесное воинство воспело предивную

и неизреченную песнь, а затем, – не понимаю и сам, как

– снова очутился я на том самом месте,

где находился ранее, лежащим в углу.

из Жития блаж. Андрея Константинопольского

Вернувшись домой, Кирилл обнаружил в своем гараже новенький лимузин, и эта очень приятная новость прибавила ему самолюбия, а также стремления следовать своим желаниям с новой энергией. Надел сюртук из города Парижа за семь тысяч евро, шелковую рубашку и туфли из змеиной кожи - всё темно-серой неброской масти, впрочем знающие люди обязательно оценят стиль, бренд и цену обновки. Сел в автомобиль и мягко тронул его с места. Перелетев через мост, въехал в поселок Энергетик, удивился качеству асфальтового покрытия, но вспомнив особый, международный статус здешней промышленности, только понятливо кивнул - кому? - да единственному собеседнику, автомобилю.

За проходной парка, в метрах пятидесяти на перекрестке Кирилл рассмотрел неказистую фигуру священника, тот с трудом перебирал больными ногами. Зажегся желтый свет, а ему еще шагать и шагать гусиным шагом на тромбофлебитных нижних конечностей до тротуара. Наконец, внезапно потухли огни, освещающие дорогу, зажегся во тьме ярко-зеленый свет для водителей, а попу еще метра три оставалось… В голове Кирилла, который подобно тигру мягко подкрадывался к перекрестку, просвистел вихрь.

Он вспомнил, как в храме Аня слушала каждое слово священника, не замечая зовущих глаз смертельно влюбленного в девушку Кирилла, стоявшего лазутчиком во вражеском окружении в тени простенка. В сердце юноши вспыхнула яркая молния ненависти к этому толстому попу с больными ногами! Правая нога сама собой вдавила акселератор в пол - взрыкнул трехсотсильный мотор, передний бампер ударил священника по ногам, тот совершил сальто и упал на газон - эту акробатику лихой водитель наблюдал в зеркало заднего вида, пока его автомобильный зверь на сумасшедшей скорости удалялся с поля боя во мрак густых сумерек. На душе у беглого преступника играл туш, звенели тарелки и басовито грохотали то ли огромные литавры, то ли его собственное сердце.

Весть об аварии, в которую попал отец Георгий, за полчаса облетела всех прихожан храма. Аня с бабушкой бегом, насколько позволяли старческие ноги, неслись в больницу. У входа уже стояли шестеро прихожан и донимали расспросами испуганную молоденькую сестричку. Та мотала головой и умоляющим голоском подвывала:

- Да что вы на меня набросились! Ничего я не знаю. Привезли вашего батюшку на скорой, только он соскочил с носилок и на своих двоих по ступенькам как мальчишка взобрался и впереди врача в процедурную пошел.

- Милая девочка, да как он мог на своих ногах-то, когда его машина сбила! Может ты чего-нибудь перепутала? Может это не он?

- Как же не он! - чуть не плача отбивалась девушка. - Что же я отца Георгия не знаю! Он в больницу часто заходит, его тут все знают.

- Не мог он после аварии сам по ступенькам взбежать! Не мог!

- Да всё у вас не как у людей, - проворчала сестричка. - Всё у вас может быть.

И тут по больничному коридору будто вихрь пронесся - это бодрый, веселый священник шагал впереди процессии медперсонала в белых халатах, всеми силами пытающегося удержать «больного».

- Всё, всё, видите, вона мои чадцы уже сбежались, некогда мне клизмы ваши ставить, еще вот их успокаивать. Детки, за мной! - Взмахнул отец Георгий рукой как полководец, - В отрыв!

Через пятнадцать минут в гостиной домика священника, что за храмом, в густых кустах сирени, происходило «великое заседание», как его окрестила впоследствии Народная бабушка.

- Так, все успокоились? - в который раз спросил отец Георгий, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла, куда был усажен заботливыми женскими руками. - А теперь дайте слово сказать. Да, на меня наехала какая-то черная машина. Да, ударила меня по ногам и вихрем умчалась. Так вот пока летел кувырком, пока не очнулся на носилках в машине скорой помощи - все это время душой был я на том свете и слушал дивные глаголы от самого Господа нашего.

Он обвел спокойным взглядом собравшихся прихожан.

- Думаю, я еще не раз вам расскажу о той любви, которая нашла на меня от прекрасного лика Спасителя, о той красоте райской, которая осеняла нашу с Ним беседу. А сейчас самое главное! Елена, - обратился он к Народной бабушке, - слушай меня внимательно. Упросил я Господа тебя на земле еще месяц подержать, потому как ты уже созрела к самому главному экзамену и по замыслу должна была завтра отойти. Но! Господь предупредил меня о том, что у нас тут намечается война. Небольшая такая, победоносная битва. И мне на эти дни нужна будет твоя помощь. Но ты готовься…

- Да что за война-то? Страшная? С кем? Когда? - посыпались вопросы.

- Если меня сбила эта черная машина, - задумчиво протянул священник, - значит, уже началось. Первый удар нанесен. Только, видите как оно получается, враг задумывает по-своему, а Господь всё поворачивает нам на пользу. Так что не волнуйтесь, дорогие мои, не смотря на козни врага, мы победим, с Божией помощью, конечно.

- Батюшка, а почему именно нам придется воевать? - спросила Аня. - Неужели мы так насолили врагу? Неужели у него нет противников посильнее, там наверху, среди священноначалия?

- Видишь ли, Анечка, - задумчиво произнес отец Георгий, - когда мне там все это говорили, то все было так ясно и так понятно, что и объяснять мне ничего не пришлось. А сейчас я вынужден как бы переводить слова Спасителя на наш земной язык и мне это не так просто. Видимо, объяснения нам не нужны. Ну как например сержанту, когда он получает приказ от генерала. Он ведь не задает вопросов, почему я, почему мое отделение должно брать с боем высоту. Солдатик берет под козырек - «Есть!» - разворот на сто восемьдесят и побежал в казарму поднимать бойцов. Вот так и мы поступим.

- А с чего начнем, батюшка?

- Во-первых, давайте вспомним аллею, что в самом начале нашего кладбища. Помните, сколько там народу в свежие могилки полегло? Сотни три, не меньше! Я ведь даже не отпевал ни одного ; все они не в церковь нашу обращались, а к черным этим… колдунам, прости Господи. Сами себя на заклание отдали. Значит придется нам отслужить молебен мученикам Киприану и Устинье, совершить крестный ход и самим вооружиться. Чем? Молитвой, постом и крепкой верой.

- Батюшка, - раздался тонкий девичий голосок, - вот вы сейчас про колдунов только начали говорить, а меня уже от страха всю колотить стало. Страшно!..

- Вот, вот, - проворчал батюшка, - им этого и надо от нас, чтобы мы боялись. Но вот, что я вам обещаю, детки… Как мы помолимся от души, как пройдем крестным ходом, как вооружимся постом и молитвой, так и страх пройдет, а вера станет гореть как костер, в который подбросили свежих дровишек. Вот увидите.

Отец Георгий потер лоб, помолчал что-то вспоминая и сказал:

- Да вот еще что. Старый я маразматик… Ведь говорил мне Господь, что сейчас каждый монархист, каждый кто молится страстотерпцу Царю Николаю и его святому семейству - всех Господь знает поименно и всем нам готовит и победу, и силы, и венцы. И молиться Государю-мученику требуется не по-фарисейски, замысловатыми акафистами, а просто как дети: «Святой Царь Николай, прости народ русский и умоли Царя царей дать нам Монарха на престол московский». Как-нибудь так… Главное, чтобы из сердца исходило, чтобы мы сами желали прихода государя.

- Так может в этом и кроется причина войны? Ведь мы тут все монархисты.

- Да, да, думается, что враг человеческий именно за наши монархические настроения колдунов своих насылает. Да! Вот еще что… Сказано мне было, что враг человеческий сюда послал нам своего клеврета. Сам-то этот человек ничего не стоит, а вот за его плечами ; некая сила нечистая, которая и станет на нас воевать. Но нам-то что, детки, вы сами подумайте, какая сила, какое всемогущество за нами! «Если с нами Бог, кто против нас!»