Зоя

1

Зоя стояла посреди комнаты, оглядывая бардак. Слез больше не было — они высохли, оставив на щеках стянутую, саднящую корку. Шкаф был распахнут, как гигантская, незаживающая рана. Из его чрева вываливались платья, кофты, юбки — цветные лоскуты родной, оборвавшейся жизни.

Воздух пах маминой «Шалуньей», чем-то неуловимо домашним и теплым, что теперь утекало сквозь пальцы, исчезало навсегда. Зоя жадно втянула носом этот воздух, пытаясь удержать его в легких, законсервировать в себе.

Пальцы коснулись оливкового платья. Мелкий цветочек рябил в глазах. Последний юбилей. Семьдесят пять. Ресторан «Россия», звон бокалов, веселая музыка и мама... Мама, танцующая с зятем. Живая. Родная. Смеющаяся. Зоя тогда снимала видео. Этот проклятый телефон теперь лежал в ящике стола, черный и немой, как надгробие. Она боялась к нему прикоснуться. Боялась нажать «Play» и увидеть призрака. Слёзы, казалось, иссякшие, хлынули снова, горячим, удушливым потоком.

Зоя схватила какую-то кофту, зарылась в неё лицом, ища спасения, но отшатнулась. Запах исчез. Осталась только старость и тошнотворный дух нафталина. Вещи умирали вслед за хозяйкой.

На комоде, как немые судьи, стояли фотографии. Зоя с косичками — совсем девочка. Мама и Зоя в Сочи — загорелые. Каждая вещь в этой комнате кричала: «Её нет! Нет!».

Рука сама потянулась к пальто. Бежевое. Драповое. Тяжелое.
Господи, как они спорили тогда...
— Давай яркое выберем, мам! Красное! Или изумрудное! Ну что ты как старуха!
— Я и есть старуха, Зойка. Бежевое — универсальное.
Зоя тогда дулась всю дорогу. А теперь она гладила этот мягкий, послушный драп и выла от боли. Она ненавидела себя ту, прошлую. Эгоистичную дуру, которая не понимала, что «универсально» — это значит «навсегда». Пальто висело почти новое. Мама берегла его. Для кого? Для чего? Для этой вот темноты?

Звонок в дверь разрезал тишину. Зоя вздрогнула всем телом, размазала слезы кулаком и поплелась открывать.
На пороге стояла тётя Люда. В глазах невыносимое выражение, смесь жалости и испуга, с которым смотрят на калек.
— Зойка... родная...
— Заходи, — выдохнула Зоя, отворачиваясь.
Люда вошла, увидела разверзнутый шкаф, горы одежды на полу и Зою, дрожащую, как натянутая струна.
— Разбираешь? —спросила она.
— Да! Не могу больше! Открываю шкаф — и она здесь! Стоит спиной! Я жду, что обернется, а там пустота!

Люда шагнула к ней, обняла, прижала к себе. Они опустились на пол, прямо в ворох одежды, как на дно лодки посреди океана. Зоя вцепилась в бежевое пальто.
— Мы выбирали его вместе... Я тогда так злилась...
— Красивое, — Люда погладила рукав, и её рука дрогнула. — Качественное. Маме шло.
— Выбросить? — спросила Зоя шепотом. Слово царапнуло горло.
Люда помолчала, подбирая слова.
— Зачем выбросить? Вещи хорошие. Отдай. Вон, Нине Петровне, соседке. Ей подойдет.

Зоя вскинула голову, глаза расширились от ужаса.
— Отдать?! Нине Петровне?! Чтобы я смотрела в окно и видела, как эта чужая женщина ходит в мамином пальто?! Чтобы мне казалось, что мама идет домой, а это не она?! Нет! Никогда! Я сойду с ума!
Истерика подступила к горлу, перекрывая кислород.
Люда взяла её за лицо, заставила посмотреть в глаза.
— А если выбросишь на помойку — болеть перестанет? Ты думаешь, если тряпки сгниют на свалке, ты забудешь тот спор в магазине? Пальто здесь или там — разве это изменит что-то?

Зоя замерла обдумывая безжалостную правду. Пальто не виновато. Вещи не виноваты.
— Я... — она задохнулась, не находя слов.
— Чай, — скомандовала Люда. — Идем пить чай. И будем разбирать. Спокойно. Иначе ты себя сожжешь.

Кухня, звон ложечки о фарфор, пар над чашкой — всё это казалось сюрреалистичным на фоне той бури, что бушевала в душе. Вернулись. Сели. Две женщины среди руин памяти.
— Это платье... — Зоя взяла синее в горошек. Голос дрожал, но уже тише. — Наша с Сашей свадьба...
— Помню, — улыбнулась Люда.
— А этот костюм... — серый, колючий. — «Мне надо выглядеть солидно, Зоя».
Люда аккуратно сложила его.
— В благотворительность. Пусть кому-то поможет найти работу. Мама бы одобрила. Она любила помогать.

Зоя кивнула. В груди что-то сдвинулось. Вещи — это просто вещи. Память — это не ткань.
— А блузка... — Люда достала небесно-голубой шелк. — Питер. Помнишь? Мы купили её на Невском. Она надела и... господи, как она ей шла. Я ее сфотографировала. Смотри.
Экран телефона засветился. Аничков мост. Ветер развевающий волосы. Мама улыбается так светло, так безмятежно.
Зоя смотрела на фото, и слезы снова потекли, но теперь они не жгли щеки.
— Оставь себе, — прошептала Зоя. — Носи. Пусть она будет с тобой.

Разбирали долго. Сортировали жизнь по стопкам: «память», «помощь», «мусор».
Бежевое пальто так и осталось лежать у Зои на коленях. Она не выпускала его ни на секунду.
— Знаешь... — сказала она, когда сумерки начали сгущаться. — Я оставлю его. Повешу в шкаф. Буду надевать. Может быть, когда-нибудь оно станет просто пальто.
Она прижала драп к лицу.
— Она гордилась бы тобой, —сказала Люда, вытирая глаза. — Ты сильная, Зойка.
— Я не сильная, — покачала головой Зоя. — Я просто люблю её.

Люда ушла. Комната опустела. Призраки ушли, осталась только тихая печаль.
Зоя подошла к окну. Вечерний город зажигал огни, равнодушный к чужому горю.
Дрожащими руками она накинула пальто. Оно было велико — мама была полнее. Пальто обняло её, окутало, спрятало от всего мира.
Тепло. Невыносимо, до боли тепло.
Зоя закрыла глаза и провалилась в это ощущение.
Они идут по улице. Снег скрипит.
«Мам, ну зачем бежевое?»
«Классика, дочка».
Зоя обняла себя за плечи, сжимая ткань.
— Мама... — прошептала она в пустоту. — Мамочка...
Она стояла в темноте, в мамином пальто, и ей казалось, что если очень сильно захотеть, если замереть и не дышать, то можно почувствовать, как рядом бьется родное сердце.

2

Сороковой день. Рубикон, за которым душа окончательно отрывается от земного притяжения и уходит туда, где нет ни боли, ни памяти.

За столом сидели четверо. Звон ложек о края тарелок казался оглушительным, кощунственным в этой ватной тишине.
Они ели, опустив головы, каждый запертый в своей собственной, отдельной тишине, непроницаемой для других.

Зоя механически подносила ложку ко рту, не чувствуя вкуса. Рис с изюмом казался безвкусным. Сорок дней. Сорок утр, когда рука тянулась к телефону, чтобы набрать привычный номер, и замирала, обожженная реальностью. Ей казалось, что пуповина, связывавшая их, не была перерезана в роддоме сорок лет назад, а рвалась только сейчас — медленно, по живому, вытягивая жилы. Прямо сейчас, пока они жуют этот пресный рис, она поднимается всё выше, растворяется в небе, оставляя Зою одну на ледяном ветру взрослой жизни. Сиротство навалилось на плечи бетонной плитой. Как жить дальше, если никто больше не назовет тебя «Зойкой»? Если ты теперь — старшая? Эта мысль вызывала панический, детский ужас, который приходилось заедать вязким киселем.

Напротив Зои, прямой и строгий, сидел Александр. Он скорбно хмурил брови, стараясь соответствовать моменту, но мысли его текли по другому руслу, практичному и земному. Он смотрел на осунувшееся лицо жены и чувствовал укол жалости, но за этой жалостью уже проступал расчет. Квартира теперь, по закону, переходит Зое. Хорошая квартира, хоть и требует ремонта. Но главное — вклад. Он знал, что теща копила «гробовые» и «на черный день». Сумма там должна быть приличная. В голове сама собой всплывала картинка: серебристый кроссовер, который он присмотрел в салоне на прошлой неделе. Их старая машина уже дышала на ладан, ремонт съедал всё больше. Если аккуратно подвести Зою к разговору... не сейчас, конечно, через месяц... можно было бы закрыть вопрос. Он чувствовал себя немного виноватым за эти мысли, но успокаивал себя тем, что жизнь продолжается. Живым нужно живое. Теще деньги уже не нужны, а им с Зоей еще детей поднимать, ездить на дачу. Новая машина — это безопасность. Зоя поймет. Должна понять.

Рядом с Александром, тяжело дыша, сидела тетя Люда. Она смотрела на пустой стул во главе стола и мысленно крестилась, благодаря Бога за его суровую милость. Она знала, что такое инсульт у грузных женщин. Она видела это у свекрови: годы лежания, пролежни, запах мочи, стоны, ненависть в глазах ухаживающих детей. Сестра была женщиной крупной, тяжелой. Если бы ее парализовало, если бы она осталась овощем... Люда перевела взгляд на тонкие, прозрачные руки Зои. Девочка бы надорвалась. Она бы вычеркнула из своей жизни годы, ворочая неподъемное тело, меняя памперсы, сходя с ума от безысходности. А Саша? Мужики такого не выдерживают. Господь уберег. Прибрал быстро, почти мгновенно. Это лучший подарок, который сестра могла сделать дочери напоследок — умереть на своих ногах, не став обузой. «Спасибо Тебе, Господи, — думала Люда, отправляя в рот ложку кутьи. — Отмучилась сама и других не замучила. Царствие Небесное».

Нина Петровна, сидевшая с краю, цепким взглядом сканировала стол. Блины — вкусные, пропеченные. Кисель густой, как положено. Кутью Зойка освятила, молодец, не забыла, хоть и молодая. Всё по-людски, не стыдно перед людьми. Она видела, как пару дней назад Зоя с Людой выносили мешки на помойку. Сердце тогда сжалось — сколько добра пропадает! Тряпки, посуда... Но пальто... Нина Петровна скосила глаза в коридор. Дверь в комнату была приоткрыта, и оттуда, с вешалки, виднелся край бежевого драпа. Не выкинула. Висит. Зачем оно ей? Зойка молодая, худая, ей фасон этот — как корове седло. А пальто добротное, почти новое. И цвет освежает, и пуговицы солидные. Грех такой вещи в шкафу пылиться, моль кормить. Надо бы подгадать момент, когда Зойка отойдет, успокоится, и аккуратно намекнуть. По-соседски. Мол, память о маме будет. Может, и отдаст. Куда ей деваться-то?

Свеча перед портретом с черной лентой догорала, оплывая восковыми слезами. Четыре человека сидели за одним столом, объединенные одним горем, но бесконечно далекие друг от друга в своих мыслях. А в прихожей, немым свидетелем, висело бежевое пальто, хранящее в своих складках форму ушедшего тела и запах духов «Шалунья», который уже почти выветрился.

3

Вечер опустился на квартиру мягким, пыльным бархатом, наконец-то вытеснив из углов колючую суету поминок. Гости разошлись, унеся с собой звон ложек и тяжелые вздохи. Осталась только тишина — но теперь она не давила, а укутывала, как старый пуховый платок.

Муж уехал домой, а она решила провести эту ночь в маминой квартире, прибрать бардак, помыть посуду. Ну вот, дела сделаны. Зоя с ногами забралась на диван, устроившись в углу, где в детстве строила «домики» из подушек. В руке грелся снифтер. Янтарный коньяк лениво плескался на дне, ловя отблески торшера, — густой, теплый, пахнущий дубом и ванилью. Она сделала глоток. Тепло медленно разлилось по груди, разжимая тугой узел, который держал ее в напряжении все эти сорок дней.

На коленях лежал тяжелый бархатный альбом. Страницы, проложенные папиросной бумагой, шуршали, как осенние листья. Зоя перелистнула еще одну. С черно-белого снимка на нее смотрела маленькая девочка с огромным бантом на макушке и серьезными, как у совенка, глазами. Зоя улыбнулась, провела пальцем по глянцевой бумаге, касаясь своего детского лица.

И вдруг, словно из глубины этого снимка, всплыло воспоминание. Такое яркое, живое, что она даже зажмурилась.

***

Детский сад. Старшая группа.
Запах манной каши и нагретого солнцем линолеума.

Утром она подсмотрела, как папа прощался с мамой в коридоре. Он обнял ее крепко-крепко, приподнял над полом и поцеловал — жадно, долго, так, что у мамы сбилось дыхание. Это было так красиво, так по-взрослому, так... по-настоящему. В этом поцелуе была тайна, которую Зое отчаянно захотелось разгадать.

Вадик Соловеец. Самый сильный, самый красивый мальчик в группе, с вечно сбитыми коленками и машинкой в кармане шорт. Он был ее рыцарем. Он всегда ждал, пока за ней придет мама, стоял у шкафчика, переминаясь с ноги на ногу, и никогда не уходил на прогулку без нее.

Тихий час закончился. Они стояли в раздевалке, натягивая сандалии. Вадик рассказывал ей о новой игрушке, смешно хмуря выгоревшие на солнце брови. А Зоя смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Ей казалось, что если она сейчас этого не сделает, то лопнет от переполнявшей ее нежности.

Она шагнула к нему, схватила за плечи и впилась маленьким алым ротиком в его рот. Ей казалось, что она сделала все правильно. Но его взгляд ее испугал — он был не гневный, не смешливый, а... растерянный, испуганный, как у пойманного птенца. Вадик вытер рот тыльной стороной ладони, развернулся и ушел, не сказав ни слова.

Ей было обидно до слез. Она так старалась, а он оттолкнул ее. За эту сцену ей было стыдно годы. Стыд жег щеки всякий раз, когда она случайно вспоминала его лицо в тот момент.

***

Она сидела на диване и грустно улыбалась, вспоминая эту давнюю историю. Теперь это казалось ей не преступлением, а чем-то трогательным, невинным, пронизанным детской верой в то, что любовь — это просто, и она живет в каждом поцелуе.

Интересно, где он сейчас? С кем? Столько времени прошло. Если с институтскими друзьями и одноклассниками она где-то да созванивалась, то с детсадовскими пути разошлись и разбежались. Скорее всего это у многих так и есть. Если только ты не дружишь с пеленок и не живешь до сих пор в одном дворе.
Зоя закрыла альбом и взялась за телефон. Сначала она просто листала социальные сети, не имея четкого плана. Но потом набрала его имя в поисковой строке. И вот — он. Вадим Соловеец. Старше, конечно, но узнаваемый. На фото — он с женщиной и маленькой дочкой, лет четырех. Дочка смотрит на папу с обожанием, и Зоя вдруг поняла, что это точно такой же взгляд, который она дарила ему когда-то, в раздевалке детского сада.

Она поставила лайк и закрыла приложение.

Потом налила себе еще коньяка, прижала альбом к груди и долго сидела в полумраке, слушая, как за окном шумит город, как где-то в соседней квартире топает ребенок, как тикают часы на стене.

И она думала о том, что все мы когда-то были маленькими и верили в чудеса, целовали в первый раз с закрытыми глазами и открытым сердцем. И что все эти поцелуи, все эти детские слезы и радости — они не пропадают просто так. Они живут в нас, становятся частью того, кем мы становимся. И может быть, Вадик, глядя на свою дочку, иногда вспоминает ту девочку с большим бантом и серьезными глазами совенка, которая посмела первой сказать ему о любви так, как только умели говорить дети — без слов, только сердцем.

Вечер углублялся. Торшер тускнел. И Зоя, завернувшись в плед, продолжала листать старый альбом, и на каждой странице теперь она видела не стыд и сожаление, а красоту прожитой жизни, красоту всех тех маленьких моментов, из которых складывается наша история.

4

Александр сидел на высоком барном стуле, осматривался по сторонам. В пальцах он вращал стакан. Янтарная жидкость билась о стекло, как пойманное нечто.

Бармен слушал его уже полтора часа. Слушал молча, профессионально, лишь изредка подливая виски, когда уровень отчаяния в стакане падал слишком низко.

— Знаешь, что тут самое противное?... Я ведь не для себя жилы рву. Машина — это не игрушка, чёрт возьми! Я вожу её, когда ей приспичит. Дочку — на тренировки, в эту грёбаную школу. Это не каприз, это необходимость, понимаешь? А она…

Он глотнул, обжигая горло, и в глазах плеснулась злая, пьяная жалость к самому себе.

— Она даже не спросила «зачем». Не спросила, что сдохло в старой тачке. Она просто бросила: «Поищи подешевле». Ищи подешевле! Как будто я какой-то барыга на рынке, выгадывающий копейки, а не муж, который тащит на хребте всю семью. Скажи мне правду, нет, ну скажи, что я не прав. Что ты молчишь?...

Игорь медленно протёр стакан полотенцем. Его движения были гипнотическими, успокаивающими — ровно то, что нужно человеку, стоящему на краю истерики.

— Я расскажу тебе историю, — наконец произнес бармен. — Не мою. Я годами смотрю на таких, как ты, сидящих на этом самом стуле. И знаешь, что я вижу?

Александр поднял на него мутный взгляд.

— Когда человеку не аплодируют, он начинает вести бухгалтерию. Он сваливает все свои жертвы в одну кучу. Потраченное время, нервы, деньги. И думает: «Смотрите, какой огромный курган я насыпал! Падайте ниц!» А потом искренне не понимает, почему вместо благодарности получает удивление. Почему ему не целуют руки и не дарят машины за верность.

— Да! Именно так! — выкрикнул Александр, ударив ладонью по стойке.

— Заткнись и слушай, — властно оборвал его Игорь. — Твоя жена… Зоя, да? Она тоже ведет счет. Но у неё другая валюта. Она не считает твои премии. Она считает минуты, когда ты был с ней по-настоящему. Когда ты смотрел в её глаза и видел женщину, а не проблему, которую можно заткнуть пачкой купюр.

Александр открыл рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли в горле.

— Знаешь, почему она сказала «подешевле»? — Игорь наклонился ближе, и его взгляд стал невыносимым. — Не потому, что она не ценит твой труд. А потому, что она в ужасе.

— В ужасе? — эхом отозвался Александр. Любопытство пробилось сквозь пьяную обиду.

Игорь со стуком поставил стакан на стойку.

— Она боится, что ты любишь это железо больше, чем её. Что ты готов спустить все деньги на кожу и хром, но не найдешь и часа, чтобы просто сесть рядом и спросить: «Как ты? Что случилось на работе?». Машина для неё — это просто транспорт. А для тебя — идол. Ты уходишь в гараж, в салон, к черту на рога «чинить ласточку», а она остается одна в пустом доме. Ждет. А когда ты возвращаешься — ты снова смотришь сквозь неё.

Александр молчал. Желваки на его скулах ходили ходуном, перемалывая правду.

— И еще кое-что. Вспомни, сколько раз она у тебя просила денег. Каждая такая фраза для неё — унижение. Это признание: «Я никто без твоего кошелька».

— Но я не унижаю её! Я даю, сколько могу…

— Ты даешь? А с каким лицом ты это делаешь? — отрезал бармен. — Даешь без уважения — как подачку. Это подачка для бедных родственников. А в семье не должно быть бедных родственников. Должно быть партнерство.

Александр снова сделал глоток. Виски больше не грел — он, казалось, жег, как и слова Игоря.

— Послушай, — голос бармена стал тише, почти шепотом. — Я знал одного парня. Успешный, богатый, щедрый. Сидел вот так же, как ты, и ныл: «Я всё для неё, а она …». Знаешь, чем кончилось?

— Чем?

— Ничем. Однажды он пришел домой, а там — пустота. Она собрала чемодан и ушла. Она ушла, потому что устала быть невидимкой. Она просто хотела быть любимой. Женщиной, которую слышат.

В груди Александра что-то хрустнуло и сдвинулось, причиняя почти физическую боль.

— Люди ранят тех, кто их любит, потому что сами истекают кровью, — продолжил Игорь. — Твоя Зоя… она ведь тоже когда-то была девчонкой, верившей в сказки. А жизнь научила её, что любовь — это не подарок. Это спокойствие и мир в доме. Это взгляд, который видит тебя насквозь и принимает. И когда она этого не получает, она надевает броню. Она говорит «ищи подешевле», потому что это её единственный способ прокричать: «Мне не нужна твоя чертова машина! Мне нужен ты!»

Александр уронил голову на руки. Пальцы зарылись в волосы.

— Что мне делать? — глухо простонал он в столешницу.

Игорь грустно усмехнулся.

— Иди домой. Прямо сейчас. Без обещаний купить ей шубу или звезду с неба. Просто приди, посмотри ей в глаза и скажи: «Прости». Скажи, что ты понял, что сам не веришь, что достоин её любви просто так. Скажи, что хочешь начать с нуля. Что хочешь видеть её, слышать ее. Дышать ею.

— А если она не захочет слушать?

— Захочет, — сказал Игорь. — Потому что она тоже смертельно устала. Устала от калькулятора в голове и холода в постели. Она просто хочет, чтобы ты вернулся домой к ней.

Александр медленно поднял голову.
— Спасибо.

Игорь лишь кивнул и отошел, оставив его наедине с руинами его эго.

За окном падал снег — тяжелый, мокрый. Он ложился на грязный асфальт, как бинты на рану. Александру впервые за много лет до боли, до спазма в горле захотелось домой.

Ему захотелось увидеть её лицо в тот миг, когда она поймет: он наконец-то прозрел. Что он видит человека, которого любит. Любит до одури, по-настоящему. Без расчетов, без ожидания медали на грудь, без торга.

Он встал, бросил купюру бармену, накинул пальто и толкнул тяжелую дверь паба.
Игорь проводил его взглядом, и посмотрел на того, кто садился на освободившийся высокий стул у барной стойки.

5

Ольга Семеновна моргнула. Странно. В памяти четко отпечаталось: свечи, запах ладана, монотонное пение дьячка, стук комьев земли о крышку гроба. Потом — свет, длинный коридор, ощущение полета... И вдруг — снова здесь. В своей «двушке» с потертым паркетом и старыми обоями.

Она не чувствовала тела. Ни тяжести в ногах, ни привычной боли в пояснице, ни того свинцового обруча, что сжимал сердце последний год после похоронки на сына. Легкость. Невыносимая, пугающая легкость.

Она поплыла — не пошла, а именно поплыла — к дивану. Там, свернувшись калачиком под пледом, спала Зойка. Ее последыш.

«Господи, за что?» — подумала Ольга, глядя на дочь. — «Не пустил к себе? Грешна? Или не доделала что-то?»

Она помнила всё. Помнила поминки. Слышала их мысли — громкие, отчетливые, как радиопередача. Слышала, как Людка, сестра родная, выдохнула с облегчением. Осуждать? Нет. Ольга и сама знала: лежать колодой — страшная кара и для себя, и для близких. Людка права по-своему, по-житейски. Слышала и зятя, Сашку. Машину он хочет... Ну что ж, пусть хочет. Мужик он неплохой, хоть и приземленный, звезд с неба не хватает, всё рублем меряет. Но Зойку не обижает, и ладно. Время сейчас такое — зубастое, каждый выживает, как умеет.

Ольга перевела взгляд на сервант. Там, в черной рамке, стояла ее фотография. Улыбается, еще живая, еще не знающая, что скоро сердце разорвется от горя. Жизнь пронеслась перед мысленным взором, как кинопленка.

Простая жизнь была, без изысков. Завод, проходная, бухгалтерия, табеля, отчеты. Вася, муж покойный, работяга с золотыми руками и въевшимся в ладони мазутом. Как же долго они ждали деток... Десять лет тишины в доме. Ильюшка родился — праздник был на всю улицу. Вася гордился им до слез: «Смотри, Оля, офицером будет!». И стал. Суворовское, погоны, выправка. Красавец, сокол ясный.

А потом страна начала участвовать в военных конфликтах. Год назад принесли тот конверт. И всё. Свет выключили. Вася-то раньше ушел, не дожил до этого горя, а ей пришлось одной эту чашу пить. Вот сердце и не выдержало, истрепалось в лоскуты.

А Зойка... Зойка родилась поздно, когда уж и не чаяли. «Последыш», — ласково звал ее Вася. Баловали они её. Илья, когда приезжал в отпуск, кружил сестренку, подарки возил. А теперь?

Ольга подлетела ближе. Зоя во сне всхлипнула, дернулась. Плед сполз.

— Сиротинушка ты моя, — прошептала Ольга, но звука не было. Только воздух колыхнулся. — Одна ты осталась. Совсем одна.

Тетка — что тетка? У нее свои внуки. Сашка? Муж — это величина переменная, сегодня любит, завтра другую встретит. А кровной души, чтоб заслонила собой, чтоб пожалела просто так, ни за что — больше нет.

Ольга поняла вдруг, почему она здесь. Не грехи ее держали. Не обиды. Любовь держала. Такая плотная, такая густая, что даже смерть не смогла ее перерубить сразу. Зойка сейчас там, во сне, звала её. Кричала от ужаса одиночества, от того холода, что навалился на нее в пустой квартире.

Мать протянула прозрачную руку. Ей хотелось поправить плед, укрыть, согреть. Пальцы прошли сквозь шерсть, не задев ворсинок.
«Спи, доченька, — шептала она душой. — Я здесь. Я пока здесь».

Взгляд упал на бежевое пальто, висевшее на стуле рядом с диваном. Зоя спала, прижимая его рукав к щеке, как плюшевого мишку.

Ольга улыбнулась. Вот она, ниточка. Вещи помнят тепло рук.

Она мягко опустилась на край дивана. Зоя вдруг перестала метаться. Ее дыхание выровнялось. Лицо разгладилось, ушла скорбная складка меж бровей. Ей снилось, что мама рядом. Что она сидит на кухне, гремит посудой, и пахнет пирогами, и Илья жив, и папа чинит кран, и всё хорошо.

Ольга смотрела на дочь и чувствовала, как тает ее привязка к этому миру. Ей дали немного времени— попрощаться. Убедиться, что девочка сможет дышать сама.

— Живи, Зоенька, — беззвучно сказала Ольга Семеновна, гладя воздух над головой дочери. — Живи за нас всех. За меня, за отца, за Ильюшку. Рожай детей. Будь счастливой, назло всему.
Первый луч солнца, робкий и бледный, скользнул по паркету. Ольга почувствовала, как её тянет вверх, неодолимо и ласково. Теперь можно. Теперь Зоя не одна. В её сердце навсегда останется эта ночь, когда мама, нарушив законы мироздания, вернулась, чтобы просто посидеть рядом.

Силуэт у дивана дрогнул и растворился в утреннем свете, оставив после себя лишь едва уловимый запах духов «Шалунья» и ощущение бесконечного, всепрощающего покоя.

6

Полгода пролетели как один затяжной, серый день, который к лету вдруг расцвел красками. Боль утраты не исчезла, нет — она просто перестала быть острой, режущей, свернулась клубком где-то под сердцем и спала, лишь изредка напоминая о себе тихой грустью.

На днях они с Александром сходили к нотариусу. Формальности были улажены, бумаги подписаны, и то, что раньше было маминой жизнью — вклады, сбережения, — превратилось в сухие цифры на банковском счете. Александр, к удивлению Зои, вел себя сдержанно. Он перестал грезить о дорогом внедорожнике, который был им явно не по карману, и, посидев пару вечеров с калькулятором, выбрал вариант скромнее.

— Завтра едем, Зой, — сказал он утром, целуя её в щеку. — Присмотрел «ласточку». Надежная, корейская, и цвет, как ты любишь — вишневый. Хватит нам на старом корыте трястись.

Зоя согласилась. Жизнь продолжалась, и глупо было отрицать, что новая машина им нужна. Их старенькая «десятка» сыпалась на ходу, высасывая деньги на бесконечные ремонты.

Вечер выдался душным, предгрозовым. Зоя вышла через проходную, щурясь от закатного солнца. На ней было легкое платье цвета летнего луга — яркое, в мелких васильках. Мама бы одобрила. Она всегда хотела видеть дочь яркой. В голове крутились мысли о банальном: купить курицу, сделать салат, может быть, открыть бутылку вина — отметить покупку.

Она так погрузилась в список продуктов, что не заметила, как тень от заводского забора сгустилась, отделившись от кирпичной стены двумя шатающимися фигурами.

— Девушка! Эй, красавица! — хриплый, прокуренный голос ударил в спину.

Зоя ускорила шаг, крепче сжав ручку сумки. Сердце тревожно екнуло.

— Ну куда ж ты спешишь? — дорогу ей преградил парень в засаленной майке. Лицо красное, глаза мутные, бессмысленные. От него разило дешевым пивом и агрессией.

— Дай пройти, —твердо сказала Зоя, пытаясь обогнуть его.

— Не вежливая какая, — второй, тощий и жилистый, возник сбоку. Он схватил её за локоть. Пальцы были жесткими. — Мы ж поговорить хотим. Познакомиться. Сумочка тяжелая, дай помогу...

— Отпустите! — Зоя дернулась, но хватка только усилилась. Страх холодным ужом пополз по спине. Вокруг, как назло, ни души — смена закончилась полчаса назад, все уже разбежались.

В этот момент из-за поворота показалась знакомая серая «десятка». Александр ехал забирать жену. Он увидел эту сцену издалека: яркое пятно Зоиного платья и две темные фигуры, зажимающие её в тиски. Кровь бросилась ему в лицо.

— Ах вы ж твари! — рыкнул он, вдавливая педаль газа в пол, намереваясь подлететь с визгом тормозов, напугать, раскидать.

Но старая машина, словно почувствовав критический момент, предала. Мотор чихнул, дернулся в предсмертной судороге и заглох, не доехав метров двадцати.

— Черт! — Александр ударил кулаком по рулю, выскочил из салона и побежал.

Ярость застилала глаза. Он не был бойцом, не ходил в спортзал, но сейчас, видя, как пьяный урод тянет руки к его жене, он забыл об этом.

— Отошел от нее! — заорал он, подлетая к ним.

Тощий обернулся, глумливо ухмыляясь, но не успел ничего сказать. Александр, вложив в удар всю инерцию бега и всю злость, врезал ему кулаком в ухо. Гопник охнул и, потеряв равновесие, завалился на газон.

Зоя вскрикнула, прижав ладони ко рту.

Александр, тяжело дыша, развернулся ко второму, тому, что был в майке. Он чувствовал себя героем, защитником, но адреналин сыграл злую шутку — он открылся. Второй был крепче и, видимо, опытнее в уличных драках.

Короткий, резкий замах. Александр даже не успел поднять руки. Удар пришелся точно в переносицу.

Звук был отвратительным — хруст хряща, смешанный с влажным шлепком. Свет перед глазами Александра погас, сменившись вспышкой боли, ослепительной и горячей. Ноги стали ватными. Он качнулся, пытаясь ухватиться за воздух, и как подкошенный рухнул на асфальт лицом вниз.

— Са-а-аша! — истошный крик Зои разрезал летний вечер.

Из-под головы мужа начала быстро расползаться темная, густая лужа.

7

Крик застрял в горле, превратившись в сухой, царапающий хрип. Она упала на колени рядом с мужем, не зная, что делать, боясь прикоснуться.

— Помогите! — она вскинула голову, озираясь по сторонам.

Люди были. Они останавливались, замедляли шаг, но никто не спешил на помощь. Вместо рук к ней тянулись черные прямоугольники смартфонов. Вспышки, как маленькие молнии, фиксировали чужое горе для сторис и лент новостей. Равнодушие толпы было страшным.

Мужик— тот, что ударил, — оглянулся. Его пьяный кураж смыло в одну секунду, как только он увидел растекающуюся лужу крови. В его глазах мелькнул животный ужас —страх перед светившим ему сроком. Он дернулся, сплюнул и, сгорбившись, рванул в переулок, растворяясь в сумерках. Его подельник, тощий, так и остался валяться на газоне, оглушенный ударом Александра, бессмысленно хлопая глазами.

Зоя дрожащими пальцами тыкала в экран. «103». Гудки казались бесконечными.

— Скорая... Моего мужа убили... Проходная завода... Я не знаю, его ударили... Много крови...Нет, он дышит… — она говорила сбивчиво, глотая слова вместе со слезами.

— Вызов принят. Полицию мы уведомим. Ждите, — сказал диспетчер и отключился.

Сирены взвыли почти одновременно. Сначала реанимобиль, следом — патрульная машина с мигалками, разрезающими темноту вечера тревожным красно-синим светом.

Врачи работали быстро. Капельница, воротник Шанца, носилки. Зоя видела только бледное, как мел, лицо Саши и страшную вмятину на переносице, залитую кровью.

— Что с ним? Скажите, что с ним?! — она хватала фельдшера за рукав.

—ЧМТ. В первую градскую везем! — отрезал врач, захлопывая двери скорой.

Полицейские тем временем уже скрутили тощего. Тот вяло сопротивлялся, что-то мычал про «самооборону». Старший лейтенант, грузный мужчина с усталым лицом, подошел к Зое, доставая блокнот.

—Кем приходитесь потерпевшему?

— Жена... Калиновская Зоя Васильевна — Зоя смотрела вслед отъезжающей скорой, её трясло.

— Так, гражданочка, соберитесь, — лейтенант щелкнул ручкой. — Второй нападавший. Куда побежал? Приметы?

— Он был в майке... — пролепетала Зоя. — В такой... грязной, серой майке. Засаленной. И джинсы...

Лейтенант скривился, словно от зубной боли.

— Майка, джинсы... Это не приметы, это гардероб. Он за угол зайдет, майку снимет и выкинет в урну. И всё. Ищи ветра в поле. Лицо! Лицо запомнили?

— Красное... пьяное... — Зоя пыталась сосредоточиться, но перед глазами стоял только кулак, летящий в лицо мужа. — Глаза мутные.

— Тату? Шрамы? Родинки? Нос какой? Уши? — лейтенант давил, голос его стал жестким. — Думайте! Сейчас каждая минута на счету. «Красное лицо» — это каждый второй в пятницу вечером. Особые приметы были?

— Я не помню... Я на Сашу смотрела... — Зоя всхлипнула. — Он кричал что-то... Голос хриплый...

— Тьфу ты, — лейтенант с досадой захлопнул блокнот. — Истерика — плохой свидетель. Ладно, — он кивнул на патрульную машину, где сидел тощий, — Этого мы расколем. Сдаст подельника как миленький. Но время уходит.

Он сунул Зое визитку.

— Вспомните хоть что-то — звоните мне лично. Оперуполномоченный Воняев. Поняли?

Зоя стояла, оглушенная. Всё происходило слишком быстро. Вот только что здесь были врачи, полиция, суета, мигалки... И вдруг — пустота. Патрульная машина взвизгнула шинами и рванула следом за скорой. Толпа зевак, лишившись зрелища, начала рассасываться, обсуждая увиденное.

Она осталась одна. Посреди асфальтового пятачка, на котором темнело кровавое пятно. Ветер шевелил край её яркого василькового платья, которое теперь казалось нелепым, кричащим нарядом на похоронах.

— Куда? Куда они его повезли? — прошептала она в пустоту.

Она даже не спросила адрес больницы. Паника стерла всё. Дрожащими пальцами она набрала номер с визитки.

— Алло... Товарищ Воняев... Это Зоя... Куда Сашу отвезли, вы не знаете? В какую больницу?

— В первую градскую, в челюстно-лицевую, — буркнул голос в трубке. — Не ревите. Все будет хорошо. Нос вашему мужу сломали. Выживет.

Зоя вызвала такси. Машина приехала быстро. Садясь на заднее сиденье, она бросила последний взгляд на проходную.

***
Их старенькая «десятка» осталась стоять у проходной, одинокая и виноватая. Дверь водителя была плотно закрыта — Саша, вылетая в ярости, видимо, успел хлопнуть ею или она захлопнулась сама от резкого рывка. Машина выглядела как брошенный, ненужный хлам.

Никто — ни усталый опер, ни сама Зоя в состоянии шока — не обратил внимания на маленькую черную коробочку, прилепленную к лобовому стеклу изнутри. Видеорегистратор. Саша купил его всего месяц назад, гордясь выгодной сделкой на распродаже. «Мало ли дураков на дороге», — говорил он тогда.

Глазок камеры смотрел прямо на место трагедии. Он бесстрастно, секунда за секундой, фиксировал всё: искаженное яростью лицо мужа, подлый удар сбоку, лицо нападавшего в майке — четкое, когда тот на секунду обернулся перед бегством.

Флешка внутри устройства хранила главную улику. Ключ к поимке преступника лежал за закрытой дверью, в салоне заглохшего автомобиля, но сейчас о нем никто не вспомнил. Черный экран регистратора уже погас, но файл был сохранен и ждал своего часа. Жаль только, что этот час мог наступить слишком поздно.

8

Утро ворвалось в спальню нагло, бесцеремонно. Солнце, словно издеваясь над вчерашним мраком, заливало комнату нестерпимо ярким, жизнерадостным светом. Зоя открыла глаза и первую секунду радовалась новому дню.

А потом память обрушилась на неё бетонной плитой.

Саша. Больница.

Она вскочила, сердце заколотилось где-то в горле. Пустая половина кровати смотрела на неё немым укором.
Зоя металась по квартире, механически хватая вещи. Руки искали, роняя тюбики и расчески.
«Так, собраться! Ему нужно... что ему нужно? Зубная щетка. Паста. Бритва... Господи, сможет ли он бриться сам? А если ему бриться нельзя...» — мысль оборвалась, Зоя зажмурилась, отгоняя страшное видение.
— Спортивный костюм... — шептала она, роясь в шкафу. — Синий, его любимый. Тапочки. Носки, еще пара...

Она запихивала в сумку свою заботу, пытаясь откупиться вещами от того ужаса, что случился.

На кухню, шлепая босыми ногами, выползла Дашка. Сонная, взлохмаченная, в пижаме с единорогами. Она терла глаза и уже готовила в голове речь: «Мам, у меня живот болит, можно я в лагерь не поеду? Там скучно, там Лиза вредная...».
Она села за стол, болтая ногами, и вдруг замерла. Что-то было не так. И папы не было. Обычно в это время он уже гремел чайником, шутил, торопил их.

— Мам? — начала Даша, чувствуя, как внутри зарождается липкий холодок. — А папа где? На работе уже?

Зоя вздрогнула, выронив ложку. Она повернулась к дочери, пытаясь натянуть на лицо маску спокойствия, но губы предательски дрожали.

В этот момент телефон на столе взорвался резким звонком. На экране высветилось: «Свекровь».

Зоя зажмурилась, словно от удара. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Но телефон требовательно орал.

— Алло.

— Ну что, добилась своего?! — голос свекрови, даже через динамик сочился ядом и истерикой. — Угробила мужика?!

— Я... — Зоя попыталась вставить слово, но её смели потоком обвинений.

— «Я, я»! Это ты его потащила! Тебе всё мало было! Машина ей нужна! Из-за твоих прихотей он в больнице лежит! Из-за тебя, вертихвостка! Если он инвалидом останется... я тебя прокляну! Слышишь?!

Даша сидела, вжав голову в плечи. Она не слышала слов бабушки, но видела, как мама бледнеет. Она поняла одно: папа в беде. И виновата мама.

— Прекратите, — крикнула Зоя и нажала «отбой».

Телефон полетел на стол. Зоя оперлась руками о столешницу, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Слезы хлынули ручьем, смывая остатки самообладания.

— Мам... — тихо позвала Даша. — Папа в больнице?

Зоя резко повернулась, вытирая лицо ладонями, размазывая тушь.

— Да, Дашенька. Папа...

Они сели завтракать.
Даша ковыряла кашу, глотая ком в горле. Ей было страшно спрашивать, что именно случилось. Детское воображение рисовало страшные картины, но еще страшнее было видеть маму такой — жалкой и раздавленной.

А Зоя пила кипяток и не чувствовала ожога. В голове, как заезженная пластинка, крутились слова свекрови.
«Это я виновата. Я. Зачем пошла одна? Если бы я не задержалась... Если бы я пошла другой дорогой... Саша сидел бы сейчас здесь, пил кофе, ворчал на новости...»

Чувство вины разъедало душу кислотой. Она смотрела на дочь и видела в ней черты мужа. И от этого становилось еще больнее.
— Ешь, Даша, — сказала Зоя чужим, мертвым голосом. — Ешь. Нам надо к папе ехать.

9

Такси резко затормозило у главного входа больницы. Зоя выскочила первой, Даша бежала следом, спотыкаясь на неровном асфальте.
Каждая секунда ожидания в приемном покое казалась вечностью.

— Пациент Калиновский Александр Сергеевич, палата 312, — наконец сообщила медсестра.

Третий этаж. Зоя поднималась, не чувствуя ног. Даша дышала прерывисто. Номер 312.
Зоя толкнула дверь.

И застыла на пороге.

Александр сидел на кровати, прислонившись к подушкам. Его лицо... Нос был аккуратно забинтован, но вокруг — настоящий фейерверк красок. Фиолетовые, синие, желтые, зеленоватые синяки расцвели по всему лицу, сливаясь в причудливую, почти абстрактную картину. Левый глаз заплыл, превратившись в узкую щелочку. Над бровью — аккуратный шов.

— Па-па... — выдохнула Даша.

И тут ее словно прорвало. Громкий, душераздирающий вопль вырвался из ее горла. Она бросилась к отцу, обвила его шею, прижалась к его груди, вся трясясь от рыданий.

— Папочка, что с тобой?

Александр осторожно обнял дочь, погладил по волосам. Его движения были медленными, бережными.

— Тише, Даша, тише, — произнес он, и голос его звучал странно — гнусаво, с носовым оттенком. — Все хорошо. Я маму спасал!

Зоя все еще стояла у двери. Она смотрела на мужа, на это изуродованное, но каким-то непостижимым образом сияющее лицо. В голове проносились обрывки мыслей, страшные, невыносимые.

«Эти уроды могли его убить. Лежал бы он сейчас в морге. Я бы осталась одна. С Дашей. Как жить после этого?
А ведь не испугался, защищал. А я....»

— Пап, расскажи, что случилось? — Даша оторвалась от него, утирая слезы рукавом. Ее глаза, красные от плача, смотрели на отца с такой смесью ужаса и обожания, что у Зои снова сжалось сердце.

Александр поправил подушку, явно наслаждаясь вниманием.

— Ну,— начал он, и в его гнусавом голосе слышалась неподдельная гордость, — мама задерживалась на работе. Я поехал ее встречать. Подъезжаю к проходной, вижу — двое мужиков окружили ее. Один пытается вырвать сумку.

Он сделал паузу, давая картине проявиться в воображении дочери.

— Я, конечно, не раздумывая рванул из машины. Кинулся на одного, пока с ним дрался, второй нанес мне подлый удар. — Александр усмехнулся, и это движение лица явно причинило ему боль, потому что он поморщился. — Не на того напали.

— Папа, а они были с ножами? — шепотом спросила Даша.

— Какая разница, Даша, мама была в опасности, — уклончиво ответил Александр. — Один попытался ударить, но я увернулся. А второй... ну, он попал. В нос.

Он показал на свою перебинтованную переносицу.

— Но я все равно не отступил. Держался, пока мама не вызвала полицию.. А эти... попытались сбежать, но их задержали.

Даша смотрела на отца широко раскрытыми глазами. В них читалось восхищение, гордость, детское обожание. Она видела в отце рыцаря, защитника, героя.

— Ты самый смелый, папочка, — прошептала она.

Зоя наконец сделала шаг вперед. Подошла к кровати. Села на стул рядом. Ее рука потянулась к руке мужа, коснулась пальцев.

— Саш... — голос сорвался.

Он посмотрел на нее своим единственным видящим глазом. В котором читалось удовлетворение.

— Все хорошо, Зой, — сказал он. — Ты сама как, перенервничала.

В этот момент дверь приоткрылась. В палату вошел мужчина в полицейской форме.
— Здравствуйте, — обратился он к Александру, затем кивнул Зое и Даше. — Разрешите представиться — старший лейтенант Ковалев, следователь по вашему делу.

Александр кивнул в ответ. Говорить с полицейским своим новым, гнусавым голосом он не хотел — он предпочел молчаливое достоинство.

— Я пришел сообщить, что нападавшие задержаны и дали признательные показания, — продолжил Ковалев. — Осталась формальность — ваше заявление как потерпевшего.

Он достал из папки несколько листов, положил на прикроватный столик.

— Также хочу проинформировать вас о мотивах преступления, — Ковалев перевел взгляд на Зою. — Как выяснилось, один из нападавших — сын вашей коллеги, Галины Семеновны Потаповой.

Зоя ахнула, прикрыв рот рукой.

— Галя? Но... мы всегда нормально общались...

— По словам задержанного, его мать в последнее время часто говорила о вас, — продолжил следователь. — О том, что вы получили наследство. В день происшествия она подслушала ваш разговор с мужем...
Ковалев сделал небольшую паузу, давая информации усвоиться.

— Она позвонила сыну, рассказала, что "Зойка стала богатая, сегодня с мужем машину будет выбирать". Он решил, что в сумке у вас, скорее всего, была вся сумма наличными. Сын вместе с другом решил... воспользоваться ситуацией.

В палате повисла тяжелая тишина. Даша смотрела то на мать, то на отца, не понимая до конца взрослой подлости. Александр тихо выругался.

— Зависть, — наконец выдохнула Зоя. — Простая, черная зависть. Мы с Галей вместе работаем десять лет. А она...

— Они будут наказаны, — уверенно сказал Ковалев. — Уголовное дело уже возбуждено. Разбойное нападение группой лиц, причинение тяжкого вреда здоровью... — Он посмотрел на Александра. — Ваше состояние будет оценено судебно-медицинской экспертизой.

Александр молча взял ручку, написал заявление. Когда он закончил, посмотрел на следователя.

— Спасибо вам за оперативные действия.

Ковалев ответил, складывая документы: — Редко встречаются люди, способные так решительно противостоять преступникам.

Он попрощался и вышел.

В палате снова остались трое. Даша прижалась к отцу, обняла его за шею. Зоя сидела, глядя на мужа.

— Все вроде бы решилось, — сказала она. — Но...

Она не договорила. Дверь снова открылась.

10

Дверь распахнулась, и в палату вплыла знакомая сухая фигура в синем платье.
Увидев невестку у кровати сына, она скривилась так, будто учуяла протухшее мясо. Взгляд, секунду назад полный картинной тревоги, метнул в Зою ледяную молнию. Но свекровь мгновенно переключила регистр, натягивая маску страдалицы.

— Ох, Сашенька... — выдохнула она и тут повернулась к Зое. — Зоенька, ну вы-то уже насиделись? Дайте же матери с сыном поговорить!
Зоя медленно поднялась. Внутри все клокотало, но устраивать базарную свару в больнице было выше ее сил.
— Пойдем, Даша.
— Пока, пап... — Даша чмокнула отца и опасливо покосилась на бабушку.

Едва за спиной Зои закрылась дверь, Антонина Ивановна рухнула на стул и завыла, словно плакальщица на похоронах:
— Сашенька! Господи! Живого места нет! И ради чего? Ради этой... — она ткнула скрюченным пальцем в сторону двери. — Ради прихоти ее? Машину захотела!
Александр поморщился. Голос матери, переходящий на вой, сверлил больной мозг почище бормашины.
— Мам, ну хватит истерить, — его гнусавый голос звучал жалко и раздраженно. —Я сам! Сам уговорил Зою. Она, между прочим, упиралась, говорила, старая еще ездит. Это моя блажь была, понимаешь? Моя!

Мать поперхнулась на полуслове, сбитая с привычной колеи. Но пауза длилась секунду. В глазах ее сверкнул недобрый огонек, и она мгновенно, с виртуозностью базарной торговки, перевернула ситуацию.

— Как, не хотела? — взвизгнула она еще громче. — Решила сэкономить на тебе? Жадная она у тебя, Сашка, ох и жадная! Наследство урвала, а на родного мужа копейку пожалела? Вот ведь змея подколодная! Ждала, небось, пока ты на старой развалюхе шею свернешь, чтобы одной всем владеть! Говорила я тебе — на Лидочке надо было жениться, а не на этой...

Александр застонал, чувствуя, как под бинтами пульсирует кровь.
— Мама, перестань. Зоя ремонт хотела затеять! Для семьи, для нас всех, чтобы жить по-человечески! А не деньги транжирить, как ты себе придумала!

Свекровь всплеснула руками так, что чуть не сбила капельницу.
— Ремонт?! — в ее голосе звучал неподдельный ужас пополам с торжеством. — Ты глянь на себя! Ты дышишь через раз, весь шитый-перешитый, а она тебя — мешки таскать?! Да она же тебя в гроб вогнать торопится! Совсем баба совесть потеряла от денег шальных! Запрещаю! Слышишь, костьми лягу, но не дам тебя угробить!

Александр закрыл единственный видящий глаз. Этот поток ядовитого бреда был бесконечен. Но где-то на периферии сознания всплыло лицо Зои — то, когда вошла мать. В ее глазах мелькнула затравленность побитой собаки.

— Мам! — рявкнул он, насколько позволял сломанный нос. — Ты ей звонила?
— Ну звонила, и что? — Антонина Ивановна поджала губы, сразу став похожей на обиженную жабу.
— Что ты ей сказала? Я же видел ее лицо!
— Да ничего такого! — огрызнулась мать. — Правду сказала! Чтоб следила за мужем, а не хвостом крутила по сторонам. А то ишь, королева, мужика чуть на тот свет не отправила!

Саша тяжело, свистяще выдохнул.
— Уходи, мам.
— Что?! — опешила она.
— Домой иди. Я устал. Голова раскалывается от твоего крика.

Мать демонстративно поджала губы. Рывком поправила одеяло, больно дернув его, и, буркнув: «Я же к тебе со всей душой, а ты... тьфу!», вымелась из палаты.

В звенящей тишине Александр лежал, глядя в потолок. Ему было стыдно, но еще больше — жалко себя. Он, побитый рыцарь, оказался меж двух огней. Дотянувшись до телефона, он набрал Зою.

— Алло? — голос жены был натянут, как струна.
— Зой... , — прогнусавил Саша, стараясь звучать как можно несчастнее. — Ушла она.

Молчание в трубке было тяжелым, давящим.

— Зой, ну ты это... не бери в голову, — заюлил он. — Ты же знаешь ее, у нее язык как помело. Ну ляпнула и ляпнула. Старая, больная женщина, маразм уже, наверное. Что с нее взять? Кроме нас с тобой у нее никого. Терпим вот...

Зоя молчала. Александр расценил это как знак того, что буря миновала, и решил, что момент идеален для «хода конем».
— Слушай, Зой... Я тут подумал, пока лежал. Раз уж деньги появились... Может, купим ей путевку? В Кисловодск, а? Или в Ессентуки, водички попить. Подлечится, желчь свою сольет, добрее станет. Отдохнем от нее хоть месяц. Все-таки мать, Зой. Одна она у нас. Не чужой человек, чай.

На том конце провода, в прихожей их квартиры, Зоя застыла. Телефон жег ухо. После ушата помоев, вылитого на нее по телефону, после пятнадцати лет изощренных издевательств... Он предлагает наградить ее курортом?

— Зой, ты слышишь? — нетерпеливо прогудел Саша.
— Слышу, — голос Зои прозвучал неожиданно весело, но от этого веселья становилось жутко. — Очень хорошо слышу, Саша.
— Ну так что? Выделишь сумму? Ей бы...
— Нет.
— В смысле «нет»? — опешил Александр.
— В прямом. Денег на санаторий я не дам. Ни копейки.

— Зоя, ну ты чего начинаешь? — в голосе мужа прорезались капризные нотки. — Жалеть для матери...
— Жалеть?! — перебила Зоя, и ее голос сорвался на злой шепот. — Знаешь, Саша, я бы дала. Клянусь, дала бы, если бы она ко мне относилась как к человеку, а не как к подстилке для своего драгоценного сына! Если бы она хоть раз рот закрыла, вместо того чтобы меня грязью поливать! Но после того, как она мне в лицо заявила, что это я виновата в том, что тебя чуть не убили...
— Зой, ну она же не со зла, она на эмоциях...
— Не со зла?! — Зоя почти рассмеялась, истерично и горько. — Она жрет меня поедом и причмокивает от удовольствия! И знаешь что, дорогой? Я не настолько идиотка, чтобы оплачивать комфорт своему палачу. За мои же деньги меня унижать? Нет уж! Хочешь маму на воды — пожалуйста! Вставай с койки, зарабатывай, копи и отправляй хоть на Мальдивы. А спонсировать старую стерву, которая меня ненавидит, я не буду!

— Зоя, выбирай выражения, это моя мать!
— Вот именно, Саша! — рявкнула она в трубку. — Это твоя мать. Не моя. И прощать ей гадости, и уж тем более оплачивать их, я больше не обязана. Всё!

Зоя нажала «отбой» и швырнула телефон на полку. Сквозь злость и обиду, поднималось что-то новое, твердое и злое. Чувство собственного достоинства, которое она, кажется, наконец-то нащупала.

11

Даша не помнила, как здесь оказалась.

Вокруг расстилалось бесконечное поле, залитое серебряным светом огромной, неестественно близкой луны. Трава была высокой, по пояс, и колыхалась темными волнами, хотя ветра Даша не чувствовала. Посреди этого моря стояла маленькая деревянная платформа. Старая, с облупившейся краской, но странно уютная.

Рельсов не было. Ни в одну сторону, ни в другую — только бесконечная степь и стрекот невидимых цикад.

Даша поежилась. На ней была только пижама, ночной холод был чувствительным. Ей было страшно, но это был не тот страх, который она чувствовала сегодня в больничном коридоре, глядя на папино разбитое лицо. Это был страх ожидания.

Вдалеке, за горизонтом, раздался гудок. Глубокий, бархатный, от которого завибрировали доски под босыми ногами.

Поезд появился из ниоткуда. Он не ехал — он будто выплыл из лунного тумана, разрезая траву, как корабль воду. Огромный черный паровоз с золотыми вензелями, окутанный клубами сияющего пара. Он был похож на игрушку из старой книги сказок, которую мама читала ей в детстве.

Со скрежетом и шипением состав остановился. Ровно напротив Даши замер вагон с большими, ярко освещенными окнами.

Двери с мягким лязгом разъехались в стороны.

В нос ударил запах ванили, сдобной выпечки— запах праздника. Внутри, за стеклами, Даша увидела ресторан. На столиках горели маленькие лампы под зелеными абажурами, официанты в белых перчатках разносили на подносах пирожные, а пассажиры...

Даша прижалась носом к невидимой преграде воздуха. Лица пассажиров были странно знакомыми. Вот женщина в шляпке с вуалью смеется, откидывая голову назад, — она так похожа на маму, только моложе и счастливее, без морщинки между бровей. А вот мужчина в строгом костюме что-то рассказывает, жестикулируя, — вылитый папа, только нос у него прямой, а глаза сияют озорством.

Там, внутри, играла тихая музыка — вальс, который Даша слышала в старом кино.

На подножку вагона вышел кондуктор. Старичок в смешной фуражке и с пышными усами. Он достал из жилетного кармана огромные часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Одна минута, юная леди, — сказал он. Голос его был скрипучим, но добрым. — Ровно одна минута.

Он посмотрел на Дашу поверх очков. В его глазах плясали веселые искорки.

— Ну же? Билет у вас, я полагаю, есть? Следующая станция Счастливое далёко.

Даша похлопала по карманам. У нее ничего не было. Только холод, страх за папу и обида на бабушку, которая кричала на маму.

— У меня нет билета, — прошептала она.

— Ну как же, вот он, — подмигнул кондуктор и протянул руку в белой перчатке. — Билет стал формироваться из воздуха — из ее страха, боли, слез. Давайте его и заходите. Мы едем туда, где всегда счастье.

Даша сделала шаг вперед. Тепло из вагона манило. Там мама смеется. Там папа здоровый. Там нет злых слов и горя. Ей так хотелось схватиться за эту руку, запрыгнуть на подножку и уехать в это вечное счастье...

Она уже подняла ногу, уже почти коснулась теплой ладони кондуктора.

— Даша! — вдруг раздалось откуда-то сверху, словно с неба. Голос был тревожным и родным.

Даша замерла. Кондуктор перестал улыбаться и начал медленно убирать руку.

— Твое время еще не пришло, — раздалось сверху. — Ты нужна маме.

Двери начали закрываться. Вальс зазвучал тише. Поезд дрогнул.

— Постой! — крикнула Даша, не понимая, что происходит. Вагон-ресторан с его теплым светом и счастливыми двойниками родителей начал удаляться, растворяясь в тумане.

— Даша, проснись! Ты кричишь во сне!

Даша распахнула глаза.

Лунный свет исчез. Вместо бескрайнего поля перед глазами были знакомые обои с мишками в ее комнате. Одеяло сбилось в ком, подушка была мокрой от слез.

Над ней, встревоженная и бледная, склонилась мама. В коридоре горел свет, и оттуда доносился приглушенный звук и музыка, такая знакомая.

— Мама... — выдохнула Даша, вцепляясь в мамину руку. – Что это?

— Я смотрела старый фильм, — Зоя погладила дочь по мокрым волосам. — Приснилось что-то страшное?

— Нет, — Даша покачала головой, вспоминая золотой свет и запах ванили. — Наоборот. Что-то очень хорошее. Но я рада, что не уехала.

Зоя не поняла, но крепче обняла дочь, прижимая к себе. Поезд ушел, оставив Дашу на ее станции — в реальной жизни, где было все сложно, больно и порой горестно, но где мама была настоящей.

12

Александр лежал в полумраке палаты. Боли не было — её вытеснила странная, почти наркотическая легкость от обезболивающих.

Он закрыл единственный видящий глаз и провалился в прошлое.

Киров, 2001 год.

Ему восемнадцать. Лето. Дачи в Котельничском направлении.

Они с друзьями — Серёгой, Лёхой и Витьком — купили на всех один старенький ВАЗ-2106. Машина постоянно капризничала, что невероятно бесило.

Ночью поехали из города на дачу к Лешке. Шестёрка захрипела и замерла посреди Котельничского тракта.

— Всё, приехали, — философски констатировал Серёга.

Только мы вылезли, чтобы толкать, как рядом остановилась другая машина. Из неё вышли двое мужиков лет сорока. От них разило перегаром.

— Чё, ребята, заглохли? — спросил один, пошатываясь.

— Прокладка, похоже, — сказал Витька.

— Щас глянем.

Мужики оказались с золотыми руками. Несмотря на хмель, за десять минут разобрались в проблеме. Один полез под капот, второй пошёл в свою машину за инструментом.

Пока они возились, второй сказал:

— Я прилягу, мутит что-то.

И, не дожидаясь ответа, открыл заднюю дверь машины и рухнул на сиденье.

Через пять минут его напарник починил поломку.

— Всё, ребята, заводите!

Он похлопал по капоту, сел в свою машинуу и уехал.

— Нам тоже пора, — позвал Лёха.

Заглянули в салон. На заднем сиденье, свернувшись калачиком, мирно посапывал мужик.

Наступила пауза.

— Догонять? — предложил Серёга.

— Наша только завелась.

— Ну, догоним, объясним...

— А если не догоним?

– Он же пьяный в говно. Выкинем на обочину?

Ещё одна пауза. Мужик во сне что-то пробормотал и устроился удобнее.

— Везем к себе, — решил я. — На даче проспится, потом разберёмся.

Так и поехали — впятером. На даче, в старом домике, мужика уложили на раскладушку в прихожей. Он проспал до самого утра.

А утром начался спектакль. Мужик проснулся, сел, огляделся дикими глазами.

— Где я? Кто вы?

— Ты у нас в гостях, — сказал Витька, подавая ему стакан воды. — Вчера твой друг тебя забыл.

— Какой друг? Я один ехал!

— Нет, не один. Вы нам машину чинили, помнишь?

Мужик потер виски, лицо его медленно прояснялось.

— Блин... Мы с Петькой... Да, чинили кому-то... А потом я...

— Потом ты уснул у нас в машине, а Петька уехал.

Мужик сначала испугался, потом рассмеялся.

— Ну Петька конь! Совсем уже! — Потом посерьёзнел. — А я вас не заблевал?

— Да нет. Завтрак хочешь? Яичницу сделаем.

Позавтракали вместе. Виктор оказался электриком с завода. Рассказал, что с братом отмечали днюху.

Потом мы на своей шестёрке отвезли его до дома. На прощание Виктор пожал всем руки.

— Ребята, спасибо. Вы золотые. Если что по электрике — обращайтесь.

Мы потом долго смеялись над этой историей. «Представляешь, проснуться в незнакомом доме с четырьмя незнакомыми пацанами!» — говорил Серёга.

Александр тогда думал, что мир устроен просто: сломался — тебе помогут, даже если пьяные. Заснул в чужой машине — тебя не выкинут на дорогу, а накормят яичницей и отвезут домой. И что все люди, в сущности, свои. Особенно здесь, в Кирове, где все друг друга если не знают, то могут узнать через одного общего знакомого.

***

Вспомнил дембель. Возвращение в Киров.

Первая работа. Первая серьёзная любовь — Ирка.

Но через полгода Ира уехала в Питер. Он остался. Тогда он впервые понял, что любовь — это ещё и выбор. И иногда этот выбор приходится делать в одиночку.

***

Потом появилась Зоя. Кировчанка, коренная. Тихая, родная. Свадьба в 2010 году. Рождение Даши. Ипотека. Работа, кредиты.

Мать, вечно недовольная, всегда критикующая. «Зоя тебе не пара», «Зоя слишком много тратит», «Зоя Дашу в английский класс отдала — репетиторы, деньги на ветер!»

Он пытался защищать жену. Потом устал. Стал отмалчиваться. Оказался между двух огней.

***

В палате стало светлее. За окном больницы занимался рассвет.

Александр открыл глаз.

Боль вернулась. Тупая, ноющая.

Он вспомнил вчерашний разговор с Зоей. Её голос: «Я не настолько идиотка, чтобы оплачивать комфорт своему палачу».

Он вспомнил мать, её вчерашний шёпот: «Она тебя в гроб вгонит!»

Две женщины, каждая из которых по-своему его любят.

И тут он вспомнил того мужика. Пьяного, беспомощного, чужого. Которого они не выкинули на дорогу, а накормили яичницей и отвезли домой.

«А почему с родными он не может найти общий язык? — подумал Александр. — С чужим пьяным мужиком — пожалуйста. А с самыми близкими — нет?»

Может, потому что с чужим всё просто: он чужой. Помог — и свободен. А с близкими ты связан навсегда. Их боль — твоя боль. Их обиды — твои обиды. Их войны — твои войны.

И ты уже не можешь просто «накормить яичницей и отвезти домой». Потому что дом — это они. И ты — часть этого дома. И когда дом рушится, рушишься ты сам.

Он и его друзья могли позволить себе быть щедрыми к случайному пьяному мужику. Потому что они ни за что не отвечали. Ни за чью жизнь, кроме своей.

Сейчас у него есть жена, которую он обидел молчанием. Дочь, которая видела, как бабушка кричит на маму. Мать, которая боится остаться одна и потому яростно цепляется за сына.

И он не знает, как всех их «накормить яичницей и отвезти домой». Потому что у каждого свой дом. И каждый хочет, чтобы он жил в этом доме с ними.

За окном запели птицы. Александр медленно повернул голову.

На тумбочке лежал телефон. Он мог позвонить матери. Или Зое. Или... другу.

Он не стал звонить никому. Просто лежал и смотрел в потолок.

А в памяти снова всплывало то утро на даче. Виктор, испуганный, трезвеющий. Потом смеющийся. Потом благодарный. И чувство, что сделал что-то хорошее. Просто. По-человечески.

«Как же просто всё было тогда», — подумал Александр. И закрыл глаз.

13

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Александр только начал дремать, убаюканный обезболивающим и ночной бессонницей. Он вздрогнул, потянулся к тумбочке, увидел на экране «Мама» и вздохнул. Не сейчас. Но не ответить было нельзя — она бы звонила снова, снова и снова.

— Алло, мам.

— Сашенька! — в голосе матери слышалась паника. — Ты не поверишь, что со мной случилось!

— Что такое? Тебе плохо? — Александр попытался сесть, но боль в переносице напомнила о себе.

— Хуже! Мне твоя тёща приснилась!

Александр поморщился. Предчувствие вопило, брось трубку. Наври, что пришел врач, придумай еще что нибудь. Но…

— Мам, ну приснилась и приснилась. Сны...

— Не перебивай! — мать почти крикнула в трубку. — Она мне явилась! Всё в белом, с сиянием! И знаешь, что сказала?

Александр молчал, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холодок.

— Сказала: «Антонина, перестань Зойку гнобить. Она жена Александра. А ты свою жизнь прожила — не лезь в чужую». Представляешь? Угрожает мне! Мёртвая угрожает!

— Мам, это же просто сон...

— Просто сон?! — голос матери сорвался на визг. — Она сказала, что если я не перестану, то удар меня хватит! И лежать мне больной не год и не два! Это проклятие, Саша! Твоя жена ведьма, это она все подстроила!

Александр закрыл единственный видящий глаз. В голове проносились обрывки мыслей. Зоя права. Мать действительно сошла с ума. Это уже не банальные придирки — это какая-то паранойя.

— Мама. Давай поговорим спокойно.

— О чём тут говорить? Твоя жена колдунья! Её мать с того света мне угрожает! Я же Зойку-то, не гноблю! Я по-матерински учу! Если уж её собственная мать ничему не научила, как за мужем надо следить и ухаживать, чтобы ему нос не ломали!

«Я защищал жену», — эхом отозвалось в голове Александра. Он представил, как Зоя слушает этот бред. Как её глаза наполняются стальной яростью.

И вдруг он понял. Понял то, что не мог понять все эти годы. Мать не «учит». Она уничтожает. Медленно, методично, ядовито. И делает это под маской заботы.

— Мама. — Ты действительно думаешь, что покойная Ольга Семёновна тебе приснилась?

— Да не приснилась, а явилась! Как есть!

— Хорошо, — Александр сделал паузу, собираясь с мыслями. — Значит, она беспокоится за Зою. Значит, ты переходишь все границы. Раз уж мёртвые встают из гроба, чтобы тебя образумить.

В трубке наступила тишина. Мать явно не ожидала такой реакции.

— Я... я же для тебя стараюсь, Сашенька...

— Нет, мама. Ты для себя. Ты боишься остаться одна. И потому пытаешься разрушить мою семью, чтобы я вернулся к тебе.

— Как ты смеешь! Я твоя мать!

— Да, ты моя мать. И я тебя люблю. Но Зоя — моя жена. Даша — моя дочь. Это моя семья. И я буду жить с ними. С тобой я буду общаться, если ты научишься уважать мой выбор. И мою жену.

— Она тебе мозги запудрила! — завопила мать. — Мёртвые с того света угрожают, а ты её защищаешь!

Александр глубоко вдохнул. Боль в носу вспыхнула с новой силой, но он продолжал.

— Знаешь что, мама? Если Ольга Семёновна к тебе действительно является... Может, мне сходить в церковь? Помолиться, чтобы она почаще к тебе во снах приходила. Уму-разуму учила. Раз уж ты до сих пор не можешь понять простую вещь: Зоя — моя жена. И то, как ты с ней обращаешься, — это неуважение ко мне.

— Ты... ты гонишь свою мать? — голос Антонины Ивановны дрогнул.

— Я не гоню. Я ставлю условия. Или ты перестаёшь «учить» Зою. Перестаёшь звонить ей с оскорблениями. Перестаёшь вмешиваться в нашу жизнь. Или... — он сделал ещё одну паузу, — или я перестану с тобой общаться. Совсем.

— Ты не посмеешь! Я же мать!

— Посмотрю.

В трубке послышались всхлипы.

— Ты дурак, если думаешь, что нужен своей Зое...

— Не думаю. Знаю.

Он положил трубку. Сердце билось где-то в горле. Он только что сказал матери то, что должен был сказать лет десять назад.

И в этот момент он увидел, как дверь в палату медленно приоткрылась.

В проёме стояла Зоя. В руках у неё была сумка с фруктами, на лице — странное выражение.

Она вошла, закрыла дверь, поставила сумку на стул.

— Я всё слышала.

Александр почувствовал, как кровь отливает от лица. Что теперь?

— И знаешь, что я подумала? — Зоя подошла к кровати, села на край. — Хорошо, что тебе попало по башке.

Александр удивлённо моргнул.

— Серьёзно. Может, мозги на место встали. Наконец-то.

Она взяла его руку. Её пальцы были нежными.

— Ты правда готов... перестать с ней общаться, если она не изменится?

— Да. Да, готов.

Зоя смотрела на него долго-долго. Потом уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Знаешь, а я тут подумала... Жалко, что раньше тебе так по башке не попадало.

Александр сначала не понял, потом рассмеялся. Смех причинил боль, но он смеялся. Смеялся до слёз.

— Ты серьёзно? — выдохнул он, когда смех утих.

— А что? Работает же. Один раз попало — поумнел. Значит, метод проверенный.

— Прости, — прошептал он. — За все эти годы. За то, что молчал. За то, что позволял...

— Ладно, — перебила Зоя. — Хватит. Прошлое — прошло.

Она помолчала, потом добавила:

— И знаешь... Странно, конечно. Но может, и правда мама приснилась свекрови не просто так. Она всегда была мудрой.

Александр посмотрел на жену. На её лицо, уставшее, но спокойное.

— Ты веришь в это? — спросил он.

— Не знаю. Но если это поможет... почему нет? — Зоя пожала плечами. — Главное, что ты наконец-то сказал то, что должен был сказать. Даже если пришлось призвать в союзники мёртвую тёщу.

Они сидели молча, держась за руки. За окном светило солнце. Где-то в коридоре звенела посуда на тележке. Близился обед.

За дверью палаты жизнь больницы шла своим чередом. А в палате 312 двое людей, которые любили друг друга, но долго забывали об этом, наконец-то вспомнили. Вспомнили, что они — одна семья. И что никакая мать, даже самая любящая, не имеет права эту семью разрушать.

14

Антонина Ивановна сидела в своей хрущёвке на улице Попова и смотрела в одну точку. Телефонная трубка лежала на столе, немой свидетель её поражения. Разговор с сыном отдавался в ушах эхом, болезненным и унизительным.

«Или ты перестаёшь... или я перестану с тобой общаться».

Она слышала эти слова, но отказывалась верить. Не её Сашенька. Не тот мальчик, который, разбив коленку, бежал к ней.

Как он мог? Как мог выбрать эту...

Антонина Ивановна встала, прошлась по комнате. Она подошла к серванту, к фотографии в чёрной рамке. Сергей умер десять лет назад от инфаркта. Строгий, молчаливый, всю жизнь проработал на заводе слесарем-инструментальщиком. На фотографии он смотрел на неё усталыми глазами, как будто спрашивал: «Ну что, Тоня, докричалась?»

— Не смотри так, — пробормотала она. — Я для него старалась.

Но голос звучал неуверенно. Впервые за много лет.

Она вернулась к столу, села.

***

— Мужик сам себе не приготовит, не постирает, не приберёт. Он как ребёнок. Без бабы пропадёт.

Антонина видела это на примере отца.

Когда она вышла замуж, то взяла на себя всё. Готовка, уборка, стирка, планирование бюджета. Сергей работал, приносил зарплату, отдавал ей почти всю. И был счастлив. Вернее, она думала, что он счастлив. Он не жаловался.

И когда родился Саша, установка укрепилась: «Мужика надо опекать. Он сам не справится».

Но Саша вырос другим. Он сам научился готовить. Сам стирал свои вещи. Когда женился на Зое...

Антонина Ивановна сжала кулаки. Зоя. Да она даже не умела готовить борщ так, как надо. Кому надо? Ей, Антонине? Сашу Зоин борщ устраивал.

«Но он же пропадёт! — кричал внутри голос матери. — Он же без присмотра!»

А что если не пропадет?

Потом Антонина вспомнила свекровь.

— Невестка — это чужая кровь. Её надо воспитывать. Чтобы не распускалась. Чтобы знала своё место.

Марфа Игнатьевна действительно воспитывала Антонину. Учила, как правильно гладить рубашки мужа (с изнанки, чтобы ткань не лоснилась). Как варить холодец. Как встречать мужа с работы (улыбаться, но не слишком широко — подумает, что что-то натворила).

Антонина боялась свекровь. И ненавидела. Тайно, по ночам, плача в подушку. Но когда сама стала свекровью...

Она не хотела быть как Марфа Игнатьевна. Хотела быть доброй, понимающей. Но почему-то получалось... иначе.

«Зоя — чужая кровь», — шептал внутренний голос. — «Она никогда не полюбит тебя как родную. Значит, надо держать её в ежовых рукавицах. Контролировать».

Когда муж умер, а Саша женился и уехал в свою квартиру, она осталась одна. В этой трёхкомнатной хрущёвке, где каждый скрип половицы был ей знаком, а тишина давила по ночам.

Счастье — это когда он звонил просто так. Не по делу, а чтобы спросить: «Как дела, мам?»

Счастье — это чувство, что ты не одна. Что ты кому-то нужна.

Но сейчас... сейчас он сказал, что может перестать общаться. Совсем.

«А что, если я отпущу? — подумала она с ужасом. — Что, если позволю ему жить своей жизнью?»

Нет, этого нельзя допустить.

***

Антонина Ивановна подошла к окну. За ним был её двор. Лавочки, качели, песочница. Она видела этот двор сорок пять лет. Видела, как здесь играл Саша. Как он гонял мяч с пацанами. Как впервые привёл сюда Зою.

Она тогда подумала: «Не пара». Потому что Зоя смотрела на мир широко открытыми глазами, слишком самостоятельная.

А может, она просто завидовала? Завидовала этой открытости. Этой лёгкости. Тому, что Зоя не боялась быть счастливой. Не боялась любить открыто, без оглядки на «что люди скажут».

Антонина Ивановна всегда боялась. Боялась, что о ней плохо подумают. Что осудят. Что скажут: «Вот, Тонька, мужика не удержала» (хотя муж никогда не гулял). Или: «Сына плохо воспитала».

И чтобы никто не подумал плохо, она сама стала самым строгим судьёй. Сначала для себя. Потом — для всех вокруг.

***

Она вернулась к столу, взяла в руки фотографию свою старую. Ей лет двадцать пять. Она стоит с мужем у фонтана в парке Горького. Улыбается. По-настоящему. Глаза светятся.

Когда она перестала так улыбаться? Когда счастье превратилось не в чувство, а в обязанность — быть хорошей женой, хорошей матерью, хорошей свекровью?

«Готова ли я разрешить себе быть счастливой?» — спросила она у своего отражения в стекле фотографии.

И поняла, что не знает ответа. Потому что не знает, что такое счастье для неё самой, для Антонины.

Может, счастье — это встать утром и не думать о том, что нужно кому-то что-то доказать. Не звонить Саше с проверкой. Не придумывать, в чём сегодня обвинить Зою.

Может, счастье — это пойти в парк. Сесть на лавочку, сидеть и смотреть на реку. Ни о чём не думать.

Или может, счастье — это позвонить Саше и сказать: «Извини. Я была не права». Не оправдываясь. Не объясняя. Просто извиниться.

От этой мысли стало страшно. Горло сжалось.

«А если он не простит?» — зашептал внутренний голос.

«А если простит?» — ответил другой голос.

Антонина Ивановна положила фотографию. Подошла к телефону. Взяла его в руки.

Она набрала номер. Записала голосовое сообщение. Для себя.

«Антонина, — сказала она. — Ты должна измениться. Иначе останешься одна. Навсегда».

Она сохранила сообщение. Поставила его на повтор. Чтобы слушать каждый день. Как напоминание.

Потом она всё-таки набрала номер Саши. Но не нажала «вызов». Просто смотрела на экран. На имя «Сашенька».

«Завтра, — подумала она. — Завтра позвоню. Или послезавтра. Но позвоню. И скажу... скажу что-нибудь. Не знаю ещё что. Но скажу».

Она положила телефон. Вышла на кухню. Снова поставила на плиту остывший чайник. Действия привычные, механические.

А за окном темнело. Зажигались фонари во дворе. Где-то там, в другом конце города, её сын лежал в больнице. И, может быть, думал о ней.

И где-то там, ещё дальше, в каком-то другом измерении, Ольга Семёновна, наблюдала за ней. И ждала. Ждала, когда Антонина Ивановна наконец-то примет себя. Свои страхи, ошибки, своею одинокую старость.