Зримость

В сплетение ветвей просачивалось сумеречное небо. Шелест опадающей листвы, скрип иссохших берёз, клёнов и тополей. Весь лес нашёптывал на древнем языке пугающие слова - "Чужачка, обманщица, дурная". Пожухшая трава под ногами, кривые корни, отсыревший валежник, всё цепляло за тонкие ступни Софьи, мешая углубиться в лес, выйти на скрытую живой природой тропу. "Не тревожься, старый леший, злая воля завела в твою чащу", — в мыслях говорила она. Нет смысла произносить что-то вслух, лес не любит людской голос, а Хозяин собирает слова и манит ими заблудших.

Сырой, пропахший гнилой листвой и грибами воздух вытягивал тепло из бледного тела. Ночь всё никак не отступала. Граница миров уже почти открылась, девушка сновидела в ночь Покрова лесную поляну за тёмным, поросшим оврагом, где тени прячут покровом притаившуюся чудь и лесную нечисть. В центре поляны выжженный круг и призрачный силуэт умершей по весне Зрячей.

Усталые ноги саднили, полы красного льняного платья испачкались и изорвались после ночного перехода сквозь чащу. Покинутая на закате деревня дремала в десятках километров позади. В хлевах дремал скот, похрюкивали подросшие с весны свиньи, лениво зевали коровы в стойлах, а петухи только-только приготовились кричать заутреннюю. Без Зрячей жизнь в деревне текла в естественном русле. Люди, потерявшие возможность заглянуть в будущее, снова положились на привычный уклад.

Зрячая Елена ушла неспокойно. Всю ночь гроза метала стрелы над тёмной громадой леса, дикий ветер гнул к земле молодые деревья, а в ветхом доме на краю села кричала нечеловеческим голосом больная, скрюченная старуха. Софье она приходилась троюродной бабкой, дальней, но единственной родственницей. Отца она не знала, а мать, когда Софье не исполнилось и десяти, повесилась по весне в колодце у дома.

После Вспышки у прожившей с пол века Елены, что жила в одиночестве в своём неказистом доме проснулся Дар. Первый увиденный образ предвещал пожар на одном из дворов. Почерневшая от сажи крыша, провалилась вглубь дома, а небо залилось заревом. Деревенский люд кричал, тащил вёдра, силясь справиться с безумной стихией, но огонь только яростней трещал обугленной древесиной. Во дворе, вырывая перемазанными кистями волосы от бессилия, рыдала хозяйка дома, не в силах вынести утрату родных, устремившегося в дом за годовалым ребёнком отца и самого ребёнка.

Видение возникло столь явно, что Елена тут же помчалась сообщить хозяевам о возникшей угрозе. Само собой, никто не воспринял её предупреждения всерьёз. Беда пришла на третий день. Пожар унялся только когда подоспела бригада пожарных из райцентра. И с этого дня всё поменялось.

Елена видела скрытое, могла узнать про измену неверного мужа, предсказать сколько точно уродится поросят по весне, сколько продлится засуха, чем заболеют близкие и будет ли счастливым брак у молодых. За год ветхий дом местной зрячей отстроили почти изнова. Хозяйство выросло, а в доме не было и дня без мяса, молока и яиц. Из города, прознав о её даре приезжали разного плана просители, из них не мало кто уговаривал женщину стать личной Зрячей, переехать в город и ни в чём никогда не нуждаться. Но Елена не соглашалась. Она видела судьбу и знала, что никакими силами её не изменить.

Дар связал корнями её тело, закрепил к земле и питался родными местами. Сама же Елена служила сосудом. Стоило ей уйти от дома на несколько вёрст, как жизнь в теле таяла. Дар разрушал женщину. За десять лет она заметно состарилась, исхудала. И всё чаще просила свою двоюродную племянницу помочь по хозяйству. Мать Софьи, Анна, отчасти по доброте душевной, от части в надежде на наследство, не отказывала бабке, и по несколько раз на дню ходила к её двору. На шестьдесят первом году, Елена впервые заговорила о наследстве, лишив тем самым племянницу сна.

- Подойди, родная, не хлопочи... Успеешь ещё всё вымести.

Анна только закончила с посудой и принялась за подметания пола. Привезённый в подарок пылесос стоящий в платяном шкафу, старуха запретила, от его гула голова шла кругом и калейдоскоп мыслей, наполненный всяческими образами, попросту начинал сводить с ума. За окном пылал жаркий летний день, неугомонные мухи кружились под побелённым потолком. Солнечные лучи заполняли веранду без остатка, растворяя блеклые тени опаляющим светом.

- Завари чая и садись к столу, разговор назрел. - Елена полулежала в кресле, в самом углу комнаты, где жар от окна немного отступал.

- Хорошо, Елена Павловна. - послышался из коридора голос Анны.

На кухне загремела посуда. Немного погодя засвистел чайник и вот уже Анна, в просторном летнем платье и босыми ногами, несла в руках поднос с двумя фарфоровыми чашками чая и блюдцем с цветастым мармеладом.

- Что-то в городе купить нужно? - спросила она, ставя поднос на журнальный столик у кресла.

- Всё есть, милая, всего в достатке. Здоровья бы, но его что здесь, что в городе не купишь.

- Как сказать, Елена Павловна, в городе и лекарства есть, и врачи образованней.

- Образованней? Да что б они знали о болезнях, умачи. - лицо старой женщины скривила презрительная усмешка.

Анна молча отхлебнула горячего чая. Фарфор тонко звякнул о блюдце с мармеладом.

- О наследстве поговорить нужно. - немного погодя произнесла старуха.

- Вам жить и жить ещё, какое наследство! Что вы от дома не отходите, так вам какого угодна врача сюда привезут, люди то к вам влиятельные ходят. - запротестовала Анна.

- Всё ты со своими врачами... Никакой врач что на роду написано не изменит. Видела я всё это. Врач в этом деле такой же проходной, как и всякий прожитый день, кому суждено пожить подольше, тот лечиться будет не по своей воле, а так как судьба у него такая, болезнь пережить, медициной тело измучить. А если уж в гроб... - тут старуха хлебнула немного чая. - то и с лечением ляжет как миленький.

- Страшные вещи вы говорите...

- А ты не бойся, Анечка, привыкай, скоро сама всё узнаешь.

- Как узнаю? - под пристальным взглядом старухи в пол голоса произнесла девушка.

- Помнишь, когда ты Софью понесла? Что я тебе сказала? Будет дочка у тебя, девка худосочная, но старательная. Не врала тебе тогда, да всей правды не говорила. Тяжёлая судьба её ждёт, да тебя потруднее всё же. Не сплелась её ниточка пока, а твоя уже вся узлами перевязана. Помру я, а тебе, кровинке, всё развязывать придётся.

Анна непонимающе смотрела куда-то в пол, сама не замечая, как скомкала тонкую ткань платья в побелевших кулаках.

- Дар соки тянет, пьёт человека до дна, а чашу потом о землю бьёт, ещё просит. Новую чашу ищет, а тропинка у него одна, узами крови выстеленная. Нет у меня наследницы, кроме тебя. Тебе и стать Зрячей, как я исчахну.

- Нет! И не просите! - вскачив со стула запротестовала Анна. - Даже слушать не хочу!

- Кому бы важно, хочешь, не хочешь! Ишь какая! - засмеялась старуха. - Ты дар либо сама примешь, стоя у кровати моей, в час последний, или он тебя сам найдёт, а по дороге Бог знает, что случится, да ничего хорошего. Дуру из себя не строй, смелости наберись!

Анна не стала даже дослушивать и устремилась к выходу.

- Сроку у тебя десять лет! - услышала она обуваясь.

С тех пор не появлялась она больше у старухи в доме, да та не давала ей покоя и во снах, каждой кошмарной ночью видела она больное, скрюченное тело, шепчущая в полубреде: "Прими... Освободи, дай покоя..."

После одной из ночей, Анна решила, что хватит, нет у неё больше сил. Взяла давно не нужный ремень мужа из шкафа и ушла к колодцу.

С того дня дар Елены предвещал лишь беды, закрыл всякий просвет, сделал её и так трудную жизнь вовсе не выносимой. Просителей из города стало куда меньше, да и деревенские не спешили узнать, какая беда их ждёт, тем более зная, что избежать её не получится. Когда рок неизбежен, многие предпочтут не ведать о нём вовсе.

Серая картина леса понемногу обретала цвет. Солнце ещё не взошло, но холодные лучи из-под горизонта понемногу выхватывали краски осени. Софья шла в гору. Ноги гудели и с трудом осиливали каждый шаг. Из дали доносилось редкое щебетание птиц. Пройдя ещё немного, девушка заметила светлый прогал в деревьях. Уже близко.

Поднявшись чуть выше, она наконец достигла той границы, где лес обрывался, а внизу зиял заросший овраг. Одолеть его и до поляны рукой подать.

Ждать, чтобы собраться с силами нельзя, тропа к поляне шла не только привычным людям путями, ступать следовало и по времени, в нужный час встав и к нужному сроку прибыв. Софья не знала наверняка, но чувствовала, как, куда и во сколько нужно отправиться, ночной сон указывал цель, но не предвещал дороги.

Спуск в овраг давался не легко, единожды сорвавшись девушка рассаднила себе руку, и та жгла кровавым клеймом. Уже ближе к дну оврага, зацепившись о корягу, Софья слегка подвернула ногу, на осунувшемся лице выступили слёзы, но, стиснув зубы, она устремилась в заросли орешника и лиственницы. Лес противился, цеплял и рвал платье девушки, хватал за растрёпанные волосы, сёк руки и ступни, наконец повалив незваную гостью на колени.

Тьма сгустилась, стала плотной, подобно болотистому торфу и такой же сырой. "Нет тебе здесь дороги...", "Заберу тебя, моей станешь...", "Слаба ты, да кровь твоя сладка" заскрипели корявые, тонкие ветви.

Девушка силилась подняться, но как муху паутина ветви опутали хрупкое тело. Что-то держало за ногу и казалось тянет назад. Но она не такая, как мама, она не сдастся, ведь сгинуть здесь, такое же бегство от судьбы, как и поступок матери. Она не стремилась к дару, но ясно понимала, что оставить его вот так, без сосуда, грозило всем ужасной бедой.

Не прошло и месяца со смерти Зрячей, как жители деревни стали замечать по ночам мрачные тени, скользящие вдоль заборов и стен домов, в особо ветреные ночи в домах не редко гас свет, а с крыш доносились потусторонние шорохи. Сельский электрик винил во всём обветшалую проводку и местные, доверяя его словам, никак не связывали перебои электричества с гибелью старухи. Ни одним этим проявлялась нависшая опасность. Свиной приплод оказался значительно меньше, чем в прочие года, а прохладное лето не дало пшенице в должной мере прорости. В сентябре разразилась чумка, и из и без того небольшого приплода, остались единицы подросших поросят. В целом год вышел не богатый и многие деревенские чаще стали задумываться о переезде в город.

Что-то прошуршало совсем рядом. Силясь побороть темноту, Софья всмотрелась в сторону звука. Чёрный уж проскользнул по сырой земле и скрылся в кустарнике. Девушка обернулась назад и увидела, что ноги её сплело коричневой лозой вьюнка. Стараясь не делать необдуманных движений, девушка потянулась к ноге. Не без усилий распутав сплетения с поцарапанной ноги, девушка приподнялась с земли. Куда теперь? Она прислушалась к чутью, вдохнула поглубже влажного воздуха и направилась дальше, отводя руками упругие ветви.

Наконец заросли отступили, предстоял подъём вверх. Почва с этой стороны глиняная, размытая, почти без кустов и веток, лишь редкие деревца силились уцепиться за рыхлую землю. Вся перепачкавшись, девушка поднялась на несколько метров вверх и скатилась вниз. Грязь облепила ноги, утяжелила каждое движение. Ещё одна попытка и снова вниз. Девушка осмотрелась, ища сломанный сук, с помощью которого можно закрепиться, тщетно. Схватила голую ветвь орешника и постаралась сломать её, но сырая кора лишь проскользнула по слабым кистям. В это время на глаза, чуть поглубже в зарослях блеснула влагой оголённая коряга. Оторвав рукав платья и обмотав им сырое дерево, девушка обоими руками потянула корягу на себя. Та обломилась чуть поодаль, став чем-то в роде крючковатого посоха в тонких руках Софьи.

Врывая обломанный конец клюки в глину, девушка всё же взобралась вверх, лишь в конце, у склона, Софья едва не сорвалась, чудом ухватившись за торчащий корень. Подтянувшись, она взобралась наверх и оглянулась назад. Белое небо и чёрное дно оврага, разделяла серая градация кручины и опушки леса. Где-то впереди прокричали вороны. Медлить нельзя, совсем скоро рассветёт.

Деревья плыли в усталых глазах путницы. Бессонная ночь, трудный подъём, волнение о предстоящем - всё это без остатка вымотало девушку. Призрачной тенью побрела она дальше, едва ли до конца понимая, куда ведут перепачканные ноги.

Лес встал стеной. Ни звериной тропы, ни просвета, лишь непроглядные заросли и плотно стоящие друг к другу тополя и клёны. Девушка подняла голову, но и там небо скрыли могучие кроны. В какой-то миг её посетила мысль, что она всё выдумала, что нет никакой поляны, а она, по девичьей дурости или помутнению рассудка сама забрела в глубь чаще и теперь не найдёт дорогу ни вперёд, ни назад в деревню.

Устало склонившись, Софья села на поросшие мхом корни, прикрыла глаза и ясно увидела, как деревья расступаются, а сквозь редкую осеннюю листву впереди сверкают дрожащие языки костра. Резко поднявшись, уверенным шагом направилась она в образовавшийся прогал.

Лесную поляну, подобно капищу, огородил частокол вековых деревьев. В центре пылал высокий костёр, а в нём, танцующий девичий силуэт.

Добралась.

- Елена! - хотела прокричать она, но вышел лишь осипший хрип.

Прокашлявшись, только сейчас осознав, как же хочется напиться воды, девушка повторила в сторону костра.

- Елена, я приму твой Дар!

Языки костра взметнулись вверх, прижав к земле жухлую траву вокруг костравища.

- Софья... - раздался трескучий голос из пламени. - этого мало.

Когда мамы не стало, Софью хотели забрать в дет дом. Пока социальные службы оформляли документы, женщина, которая в давнем пожаре потеряла всех близких, решила приютить сиротку. Дав ей кров, одарив материнской любовью, женщина просила только об одном, что бы девочка никогда не посещала старуху на краю села. Софья смутно понимала, что именно общение с старой Еленой Павловной довело её мать до трагического решения, и верно следовала завету мачехи.

Девочка росла старательной, скромной, не отлынивала от работы по хозяйству, во всём стараясь угодить новой родительнице. Свободное время уделала книгам и рисованию. Рисунки выходили простенькие, но что-то в них настораживало, образы леса, деревенской жизни, простые фигуры людей... Но позы казались пугающими, а густые тени на домах и стволах деревьях казались чем-то живым.

Нелюдимость Софьи не казалась взрослым странной. Девочка пережила такое, что многих покалечило бы на всю жизнь. Новая мама считала, что, если не настаивать, не заставлять ребёнка общаться со сверстниками, а лишь проявлять чуткость и заботу, всё пройдёт само собой. Но годы шли, девочка взрослела, а характер её всё так же оставался затворническим.

Ближе к смерти Зрячей, девушку начали посещать видения. Мрачные образы предстоящих бед, но неясных, не оформившихся. Она не могла знать, когда и с кем случиться беда, но ясно её чувствовала. Падчерица поделилась этим с матерью, а та решила сводить её в церковь на причастие. Но это не помогло. Батюшка дал напутствие чаще молиться, помянуть родственников и соблюдать пост. К посту Софья отнеслась с присущей ей старательностью, и без того худощавое тело осунулось ещё больше. Но видения не прошли. Разве что прибавилось смирения.

К осени девушка ясно понимала, что вскоре ей придётся совершить нечто, от чего мачеха всеми силами старалась её отгородить. Когда в ночь Покрова девушку посетил ясный сон, та со всей решительностью приготовилась исполнить напророченное.

В небе кружились вороны. Гвалт птиц аккомпанировал треску костра и шуму деревьев.

- Иди ближе, девочка. - призывал голос пламени.

Она опасаясь сделала шаг навстречу огню.

- Ближе... - шептали кроны деревьев.

- Я хочу помочь. - сбивчиво проговорила девушка.

- Так подойди и протяни руку. Коснись огня... Коснись без страха, не опалит... Дар то пострашнее жечь будет.

Софья засомневалась. Что-то животное проснулось в глубине и кричало "беги, беги! Прочь! Подальше от демонической силы!"... Но вопреки страху она сделала ещё один шажок.

- Рядом, но не дотянуться... Помоги же. - силуэт в огне перестал напоминать девичий, он состарился, скрючился. Движения стали рваными, а сам костёр забился в разные стороны, подорванный порывами ветра.

И когда пламя казалось погаснет, девушка дёрнулась в его сторону и провалилась в пылающую бездну.

Старый лес просыпался. Стрекотание дятла разносилось в лабиринте могучих стволов. Кукушка отсчитывала годы предстоящей жизни. Стая ворон уносилась вдаль. Рассвет взял своё, освещая небольшую поляну где-то в глубине леса. В центре поляны - выжженный круг. А в круге, тонкий силуэт девушки в опалённом, изорванном красном платье.

Девушка повернулась и легла на спину, в больших серых глазах отражалось бездонное небо.

- Спасибо, Софья. - беззвучно прошептали потрескавшиеся губы. - Я ведь сразу знала, как не знать Зрячей, что такая судьба тебе и Анне уготовлена. Прости уж, что не до конца откровенной с тобой была, но как узелок связался, так и уготовано.

Не много обвыкнув, девушка подняла к небу перемазанные сажей руки.

- Да, тельце у тебя вовсе немощное, но это ничего, поправимо. Дойду до дома, наберусь силы. И года не пройдёт, от женихов отбоя не будет.

Часом спустя, когда поляна опустела, в центре круга осталась лишь призрачная дымка, в которой немногие смогли бы узнать девушку Софью.