Зверобой: По стопам Ведьмака

Меня звали Алексей. Сейчас это уже не так важно, но я помню. Помню запах раскаленного металла и машинного масла, тяжесть гаечного ключа в руке, привычные мозоли на ладонях. Я был слесарем-ремонтником на заводе. Обычный мужик, тридцатник, квартира в ипотеку, разведен. Вся моя жизнь состояла из простых и понятных вещей: если что-то сломалось — разбери, найди причину, почини. Всё, от старого станка до текущего крана на кухне, подчинялось этой логике.

А по вечерам я сбегал. Сбегал в мир, где логика была другой — более жестокой, но завораживающей. В мир Геральта из Ривии. Я не был задротом, нет. Я был, как бы это сказать… ценителем. Прочитал все книги Сапковского, прошел каждую игру по нескольку раз, вникая в диалоги и квесты. Часами просиживал на фанатских вики, изучая бестиарий, рецепты эликсиров, историю школ. Для меня это была не просто игра, а идеально собранный механизм, продуманная до мелочей вселенная, где у каждого чудовища были свои повадки, а у каждой травы — свое свойство. Я восхищался этим миром.

И вот, ирония судьбы. Механизм, который я чинил всю жизнь, меня же и убил. Короткое замыкание в старом щитке. Вспышка, дикая боль, пронзившая всё тело, и темнота. Я думал, это конец. Оказалось — начало.

Когда я очнулся, боль ушла. Вместо нее была звенящая слабость и чужой, низкий потолок из грубых бревен над головой. Прошел уже месяц с того дня. Месяц в аду. Месяц в теле семнадцатилетнего пацана по имени Ванюша, ученика Школы Лешего. Месяц в мире, о котором я раньше только читал.

И знаете, что самое паршивое? Где-то очень глубоко, под толстым слоем отчаяния, страха и ежедневных унижений, крошечный, стыдливый червячок восторга шевелится во мне. Я здесь. Я, Лёха-слесарь, попал в Порубежье, в гребаный аналог Каэр Морхена. Вокруг — будущие зверобои, в библиотеке пылятся древние фолианты, а за стенами крепости, в Велесолесье, бродят утопцы и лешие. Мечта идиота сбылась. Вот только в этой мечте я оказался бракованной деталью, ошибкой системы. Тем, кого в моем старом мире списали бы в утиль. И каждый день этот мир пытается доказать мне, что я здесь лишний.

***

Пробуждение здесь похоже на короткую смерть. Ты не выныриваешь из сна в тепло и уют, а тебя выталкивает из забытья холод. Промозглый, липкий холод, который сочится сквозь щели в бревенчатых стенах, поднимается от каменного пола и, кажется, исходит от самой соломы, набитой в мой тюфяк. Одеяло — тонкое, как тряпка, и воняет пылью и чужим потом.

Я открыл глаза. В казарме стоял полумрак, разбавленный серым предрассветным светом из единственного оконца под потолком. Воздух был густой и спертый. Смесь запахов немытых тел, сырого дерева и чего-то кислого, вроде прокисшей каши. Вокруг меня, на таких же убогих нарах, спали еще человек двадцать. Храпели, сопели, бормотали во сне. Каждый из них — машина для убийств в процессе сборки. Крепкие, здоровые парни, будущие зверобои. А я — ошибка на конвейере.

Первое, что я почувствовал, еще до холода, — это дрожь. Привычный утренний тремор. Руки ходили ходуном, будто я всю ночь разгружал вагоны. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно контролировать. Результат неудачного Испытания Лесом, которое прошел — а точнее, провалил — настоящий Ванюша незадолго до моего «вселения». Что там с ним случилось, я не знал, но тело мне досталось с полным набором «побочек»: никудышный иммунитет, вечная слабость и вот этот тремор, превращающий меня в посмешище.

Я лежал, глядя в потолок, и слушал храп Боривоя с соседней койки. Его богатырское рычание перекрывало всех остальных. Боривой. Местная звезда, лучший ученик, здоровенный, как молодой медведь. И мой персональный мучитель.

Надо вставать. Если проспишь, останешься без завтрака. А завтрак здесь — не просто еда. Это топливо, которого и так отмеряют по минимуму. С моим дохлым организмом пропустить кормежку — значит, до обеда просто не дотянуть, свалюсь где-нибудь по дороге.

Я сел на нарах, спуская ноги на ледяной пол. Мышцы ныли, голова была тяжелой. Каждое утро я надеялся, что это был просто дурной сон, что я проснусь у себя в хрущевке от звона будильника. Но нет. Реальность била по лицу холодом и безнадегой.

Натянув штаны из грубой холстины, рубаху и лапти, я поплелся к выходу. Сапоги — роскошь, которую выдают после первого серьезного испытания.

Во дворе у огромной дубовой бочки уже толпились несколько проснувшихся учеников. Они плескали в лицо ледяной водой, фыркая и отдуваясь. Воду меняли раз в день, и к утру на ее поверхности плавала тонкая корочка льда. Я дождался своей очереди, зачерпнул пригоршнями воду и плеснул в лицо. Холод пронзил до самого мозга, на секунду перехватив дыхание. Дрожь в руках усилилась, зубы застучали. Зато сон как рукой сняло.

Столовая — длинный, низкий зал с тремя рядами грубо сколоченных столов и лавок. Пахло дымом из очага и овсянкой. Повар, одноглазый мужик по кличке Кочерга, шлепнул мне в деревянную миску половник серой, склизкой каши-размазни. Ни соли, ни масла. Просто разваренное в воде зерно. В придачу — кружка мутного, кисловатого узвара. Праздник живота, не иначе.

Я сел в самом конце стола, стараясь быть незаметным. Есть приходилось медленно и осторожно. Я обхватил ложку обеими руками, как маленький ребенок, и поднес ко рту, стараясь не расплескать. Каждый кусок давался с трудом. Руки не слушались. Рядом кто-то громко хлебал, чавкал, стучал ложкой по миске. Я же чувствовал себя паралитиком, пытающимся собрать сложный механизм.

— Гляньте, Ванька опять с ложкой воюет, — раздался громкий голос неподалеку.

Я не поднял головы. Знал, кто это. Мирон, один из прихлебателей Боривоя.

— Да он скоро слюнявчик попросит. Правда, Заморыш?

Смешки. Я упрямо продолжал есть, глядя в свою миску. Главное правило выживания здесь, которое я усвоил в первый же месяц: не реагируй. Ты для них — что-то вроде деревенского дурачка. Любая реакция, кроме молчаливого подчинения, воспринимается как вызов. А на вызов я ответить не мог. Физически.

Проглотив последнюю ложку, я быстро встал и понес посуду к бочке с помоями. Спиной я чувствовал их взгляды. Взгляды хищников, смотрящих на больную, слабую добычу. Я ненавидел это чувство. В прошлой жизни я не был качком, но мог за себя постоять. Мои руки знали, как держать молоток, и могли, если надо, заехать по наглой роже. Эти же руки не могли удержать полную кружку.

Выйдя из столовой на утренний холод, я поежился. Надо было чем-то занять себя до начала общей тренировки. Большинство парней шли на плац — размяться, помахать деревянными мечами, побороться. Для меня это было пыткой.

Двор крепости Медвежий Угол был большим, утоптанным тысячами ног. По периметру шли высокие стены из толстенных бревен, увенчанные заостренным частоколом. С одной стороны — казармы и столовая, с другой — кузница, оружейная и покои наставников. В центре — плац с тренировочными столбами, истыканными и изрубленными. Это был мой новый мир. Мрачный, суровый, пахнущий железом, дымом и опасностью.

Я увидел его сразу. Боривой уже был на плацу. С голым по торсу, несмотря на утренний холод. Пар валил от его потной спины. В руках он с легкостью крутил тяжелый двуручный тренировочный меч. Не деревянную палку, а настоящую стальную болванку, только незаточенную. Мышцы перекатывались на его руках и спине. Он был машиной. Идеальным образцом здешней породы. Удар, еще удар, разворот, мощный рубящий выпад, от которого тренировочный столб жалобно затрещал. Он был воплощением силы, которую я мог видеть только в кат-сценах игры.

Я попытался пройти мимо, к дальней стене, где можно было присесть и не отсвечивать. Не вышло. Он меня заметил.

— О, смотрите, кто проснулся! Заморыш! — его голос прогремел над двором. Несколько учеников, тусовавшихся рядом, обернулись. — Что, Ванюша, выполз на солнышко погреться?

Он опустил меч, уперев его острием в землю, и ухмыльнулся.

— Ты меч-то в руках удержишь сегодня? Или опять мамку звать будешь, когда он у тебя из рук выпадет и ногу отдавит?

Снова смех. Громкий, унизительный. Я остановился. Внутри все кипело. Каждое слово било наотмашь. Злость, бессильная и едкая, подкатила к горлу. Я знал, что он прав. Я не удержу. На прошлой тренировке наставник Тихон велел мне взять обычный одноручный меч. Мои руки затряслись так, что он выскользнул и со звоном упал на землю. Тихон тогда посмотрел на меня с таким презрением, что мне хотелось провалиться сквозь землю. «Брак», — бросил он и отвернулся.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Что я мог ему ответить? Рассказать, что в прошлой жизни мог перебрать двигатель с закрытыми глазами? Что помню наизусть рецепт эликсира «Ласточка» и уязвимые места стрыги? Ему было плевать. Здесь ценилась только сила. Та, которой у меня не было.

— Молчишь? Правильно. Слабакам слово не давали, — Боривой потерял ко мне интерес и снова поднял свой огромный меч.

Я молча дошел до стены и опустился на холодный камень. Отсюда был виден весь двор. Вот парни борются, валяя друг друга в пыли. Вот кто-то отрабатывает уклонения с парой палок. Они все были на своих местах. Делали то, для чего сюда попали. А я? Я был зрителем на чужом празднике силы.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще мелко дрожали. Я разжал кулак. Ладони были бледными, без единой мозоли. Не руки слесаря. Руки больного подростка. Чужие руки. Чужое тело. Чужая жизнь.

Воспоминания о прошлой жизни нахлынули с новой силой. Теплая квартира. Мягкий диван. Экран монитора, на котором Геральт легко расправлялся с утопцами. Горячий чай в любимой кружке. Простое, понятное человеческое тепло. Всего этого больше не было. Теперь был только этот каменный мешок, холод, голод и презрение.

Отчаяние накрыло меня с головой, как грязное, ледяное одеяло. Зачем все это? За что? Погибнуть на работе, чтобы очнуться здесь, в этом слабом, никчемном теле? Чтобы каждый день терпеть унижения от тупого качка Боривоя? Чтобы наставник смотрел на тебя как на кусок дерьма?

Может, так и надо? Просто сдаться. Однажды на тренировке «случайно» упасть под чей-нибудь меч. Или просто сбежать в лес и дать себя сожрать первому же падальщику. Быстро и просто. Конец мучениям. Никто и не заметит. Скажут: «А, Ванька-Заморыш? Ну, отсеялся. Естественный отбор».

Я сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. В голове была пустота. Не было ни мыслей, ни планов. Только вязкая, серая безысходность. Я проиграл. Проиграл, даже не начав бороться. У меня не было ни одного козыря. Все мои знания из игр и книг были бесполезны. Что толку знать, что против призраков помогает масло с рябиной, если ты не можешь даже нормально растолочь эту рябину в ступке? Что толку знать, что у бруксы уязвимость к знаку Ирден, если у меня от попытки сложить пальцы в этот знак начинается судорога?

«Все знания Геральта в голове, а заперты в теле, которое слабее любого NPC-крестьянина», — горько подумал я.

И тут… что-то щелкнуло.

Как будто в темной комнате, где я уже смирился с мраком, кто-то чиркнул спичкой.

NPC-крестьянин…

Слесарь-ремонтник…

Сломанный механизм…

Я снова посмотрел на свои трясущиеся руки. Да, они были сломаны. Это тело было дефектным. Нерабочим. Брак.

Но что делает слесарь, когда ему приносят сломанный агрегат? Он не плачет над ним и не выбрасывает его сразу на свалку. Он начинает диагностику. Ищет причину поломки. А потом думает, как это починить. Или, если починить нельзя, — как заставить это работать в обход неисправности. Как приспособить. Как выжать из этого куска ржавого металла максимум возможного.

Холод отчаяния начал отступать, сменяясь чем-то другим. Чем-то знакомым. Это была не ярость берсерка, не благородная решимость героя. Это была холодная, расчетливая злость инженера, столкнувшегося со сложной задачей.

Это тело — не я. Это мой инструмент. Плохой, раздолбанный, но единственный, что у меня есть. И я заставлю его работать.

Боривой может поднять двуручный меч? Отлично. Пусть поднимает. Сила против силы — это не мой путь. Я не смогу блокировать его удар. Но мне и не нужно. Мне нужно просто, чтобы в нужный момент моя нога сделала шаг в сторону. Я помню анимации атак из игры. Я знаю тайминги. Мне не нужно махать мечом, как он. Мне нужно ткнуть им в уязвимое место. Под колено. В кисть. В горло. Грязный бой. Бой на выживание.

Тремор рук? Да, это проблема. Я не смогу нарисовать сложный магический знак. Но, может, мне и не нужны сложные? Может, для начала хватит самого простого, самого примитивного знака Жар? Просто выброс тепла, чтобы разжечь костер или отпугнуть падальщика. Пусть криво, косо, но это лучше, чем ничего.

Слабость? Невыносливость? Это самая серьезная поломка. Двигатель не тянет. Значит, ему нужно правильное топливо. Не эта серая размазня, от которой только живот пучит. Ему нужны… эликсиры. Нет, не боевые мутагены. Простые, укрепляющие отвары. То, что здесь, наверное, считают бабскими снадобьями. Я помню из лора: корень мандрагоры для нервов, ласточкина трава для регенерации, омела для иммунитета.

Я не смогу ворваться в лабораторию и сварить «Гром». Но я могу прийти к мастеру Яромиру, местному алхимику, как отчаявшийся ученик. Как «Заморыш». «Мастер, я слаб, я ничтожество. Но я хочу жить. Позвольте мне просто убирать у вас, толочь травы, мыть колбы. А взамен — научите делать самый простой отвар, чтобы у меня руки не так тряслись». Кто откажет убогому в такой просьбе? Это не вызов, это мольба. А пока я буду толочь травы, я буду смотреть, запоминать, анализировать. И «вспоминать»… «А что, если этот корень не варить, а настаивать? Чисто теоретически…».

Внутри меня разгорался холодный огонь. План. Впервые за этот бесконечный месяц у меня появился план. Не план, как стать героем. А инструкция по ремонту и эксплуатации дефектного оборудования под названием «тело Ванюши».

Я поднял голову и снова посмотрел на двор. Картина не изменилась. Боривой все так же рубил столб, другие ученики боролись и пыхтели. Они все еще были сильнее, быстрее, выносливее меня. Они были хищниками, а я — жертвой.

Но теперь я знал, что у самой слабой крысы тоже есть зубы. И она может прогрызть себе путь наверх, пока волки и медведи меряются, у кого больше клыки.

Я не сдохну здесь, как щенок. Я не отсеюсь.

Я разберу этот мир на детали. Я найду в нем все баги и лазейки. Я буду использовать не силу, а знание. Не мышцы, а мозг. Я приспособлюсь. Я выживу.

А потом… потом я починю этот сломанный механизм. Даже если для этого придется пройти через само Испытание Мутагенами. Я рискну. Потому что жизнь слесаря в теле героя, пусть и сломанного, всяко лучше, чем смерть в канаве от пинка какого-нибудь Боривоя.

Я встал с камня. Дрожь в руках никуда не делась. Но теперь она меня не пугала. Это была просто еще одна неисправность, которую предстояло устранить.

Начиналась общая тренировка. Наставник Тихон строил всех на плацу. Я медленно пошел туда, впервые не с чувством обреченности, а с холодным любопытством исследователя.

Сегодня я снова упаду. Снова буду унижен. Но сегодня это будет не конец.

Это будет начало диагностики.