Зверь отвратительный

Ужасный сверххищник правит этим местом, каждая мелочная тварь подвластна его силе, кто не настолько мелочен, пытается бросить вызов и безоговорочно терпит поражение, от насекомых до теплокровных, не устоит никто, даже мёртвая природа, немногим ниже деревьев, ему не составляло усилий повалить одно из них, немногим мягче камня, когти зверя оставляли лишь осколки. Зверь не знал себя, но знал других, его любимые – грызуны, увёртливые, боязливые, будучи пойманными пищат со скрипом в глотке, в жилах у них жиденькая кровь, такая хилая, что напоминала молоко. Зверя забавляло их рытьё, поскольку он мог вскопать одним движением всю нору, задевая соседние, что было для него дополнительной игрой перед несытной едой. Вторые его любимые твари – это птицы, чем-то похожие на грызунов, но более гордые, нежели жалобные копатели, птиц поймать гораздо тяжелее, ведь те улетают при одном только его виде, незаметно подкрасться не получается, ведь зверь соразмерен древу, а когда получалось поймать хотя бы одного пернатого, это вызывало радость, даже самые неуловимые не избегают учести. Иногда зверь питался и яйцами своих крылатых жертв, чтобы лишний развеять сомнение в первенстве по силе среди обитателей. Третьи его любимчики – носороги, пожалуй, единственные, что могут представить хоть какую-то угрозу, с серой, почти латной кожей, без единой шерстинки, короткими быстрыми лапами, чья сила сразу видна из-за возможности нести настолько тежёлое тело, шея, что толще дубов, и бриллант на носу – рог, который способен поднять всё что есть, и протаранить самую крепкую кость. Зверю нравились носороги, ведь с ними весело бороться, хотя борьбой это не назвать, но тем не менее, пара этих закованных животных могла столкнуть зверя с места, а целая стая даже немного покалечить. Мясо носорогов зверю нравится, оно сладковатое и твёрдое, не как у других “молочных”, эта благородная непрокусываемость напоминала о сильном характере даже после смерти. Но были также и нелюбимые существа у зверя, одни из них – рыбы. Одуревшие до безмолвия гордецы, которые хотят подражать птицам, выпрыгивая из вод, и не в силах выпрямить полёт, безнадёжно падают обратно, волнуя пляшущие брызги. Рыба считает, что над ней никто не властен, ведь в подводное пространство нырнёт не всякий. Такое мнение ошибочно, поскольку нет такого пространства, где зверь бы не доминировал, но доставать рыб бестолково, с ними нет забавы, таких беспомощных существ не престало убивать, вкус отвратительный, напоминающий ржавую тину с остатками погибших в болоте. А чешуя, застревающая в зубах, что было наименьшей из проблем, наибольшей является то, что она кажется знакомой, родной зверю, пусть немного иного вида, или совсем другого, но схожей, из-за чего не хотел трогать этих “родственных” дураков. Зверь ненавидел также и насекомых, не совсем мелких, а тех, что побольше, бесцеремонных, шумных, способных залезть куда не стоит, обычно они не передвигаются в одиночку, даже если словить их всех и раздавить, остаётся излишек, который размножится из ничего и будет издавать бесконечный клёкот, так что зверю бы понадобилось всю свою энергию вложить в геноцид. Больше всего раздражала их невростеническая мимикрия, ах мимикрия, точка-существо, которое становится всего лишь множеством, ничем от других не отличаясь, третьи существа, ненавистные зверю – мастера маскировки, настолько притворные призракам, что практически ими стали, а именно хамелеоны. Их кожные рефлексы не поддаются взору зверя, о них можно только догадываться, но нескольких он точно видел, тех несчастливых, которые восприняли хищника не слишком опасным для укрытия. Хамелеонов не видно, но они фасцинируют, зверь не может устоять перед их факультативной прозрачностью, быть неподвластным – попросту наглость, превратившаяся в изящество, животное искусство, мастерство, которое недоступно хищникам ни на каком уровне. Живое существо обитает в некотором участке пространства, подчиняет себе атомы, ядра которых служат ему материалом для его плазмы. Оно наполнено электронами и фотонами и не знает естественных границ. И теперь, среди прочих видов деятельности, наделяющих властью силы пространства, появляется его собственная деятельность. Но есть и противоположность хамелеону, настолько бросающаяся в глаза, что невозможно не увидеть – тигр. С тиграми зверь был по-особенному жесток, чтобы показать им их место. Тигры обычно охотятся в одиночку, встречая здешнего высшего хищника, несомненно нападут, чтобы сместить главенствующего держателя зверей, и каждый раз какой-нибудь молодой, до глупости самоуверенный кот будет бросать вызов. Вкус тигриного мяса не стоит его смелости. Зверь лучше во всём, зубоскал острее стужей стали, плоть твёрже выносимой нощи, когти по длине как череп, одним словом, тигру невозможно выжить. Настал новый день, изморось поливала кусты и деревья, болота и реки; низвергалась холодными струйками с облаков. Тонкая пыль дождя оседает везде где может, ропщет тонким надоедливым голосом, заглушая внешнее, никого не слышно из живых, настолько тихо, что уши закладывает, примыкает усердным поцелуем с давлением. Необычайно тихо. Зверь выходит на охоту, среди него только зелень, ничего с кровянистой системой, ни птиц, ни тигров, ни носорогов, ни даже жуков. Принизилось с серебряным напылением небо, в тумане всё недвижимо, никто не убегает, бесшумно. Ареал пуст. Зверю нечего делать, впервые за всё своё существование он просто бродит, озираясь вокруг так, будто ничто об этом не просило, и сделало незаслуженно скучно, светит лишь белёсое, еле заметное солнце, которое лишь омрачает. Никого… Зверь пробует кричать, птицы не улетают, но оставили гнёзда с яйцами, которые не взять огромными лапами, только унизительно слизать, на что хищник идёт. Сыро во рту, гадко, силой выплюнуло чудовище меланж, яйца лучше больше не есть, легко подумать – легко забыть, как от нечего делать чудовище повторяет свою ошибку. Такая ситуация превратила некогда грозного хищника в хранилище воздыханий, стало быть, он изобрёл свой собственный язык из вздохов только ради того, чтобы выразить свою скуку, и через несколько десятков возражений он лёг спать. Настал ещё один день, нерадость сердца волнует желудок, первый голод. Зверь рыскает каждый куст в поисках еды, совсем уж ничего, одни корешки и ягоды, которыми не насытиться, хоть соразмерно самой горе собери их в одном месте, абсолюнто никакие, жидковатые, сладкие, кислые, одно питьё с кожурой. Голод нарастает, упавшее небо сгущается, непроглядно, ощущение, будто из-за мороси зверь забеременел, хотя пол его непонятен, но забеременел не плодом, а его отсутствием, как и отсутствием какой-либо пищи. Ночь, взор полный сахара, через который проходят оси и рубежи, линии долготы и широты, геодезическиее линии, полные солоноватого трупного сока, такой взгляд перенаправил величайшего зверя к паразитическому стилю жизни: рытьё, кишение, постоянное движение, интенсивная вариация, чтобы избежать глубинного изменения, по-рабски терпеливо и неуловимо, он роет в поисках подземных жителей, но силы покидают, и через одно движение век настаёт новый день. Зверь пытается есть вообще всё, от земли до камней, от земли, которая на вкус слегка молочна, но при этом ягодна, к деревьям, напоминающие лягушек, крошащихся и трескающихся, до камней, подобных самой твёрдой части носорога, после которой выпадают клыки. Всё бестолково. Шип в подхвостье его желания не давал покоя, так что он ринулся по всей округе, как вдруг увидел доселе незнакомое животное, выглядело оно ужасно: закруглённые когти, грубая чешуя, толстый хвост, сильные лапы, длинные уши как у филина, но без перьев, тупорылая, зубастая морда, мускулистая шея с подобием рыбьего плавника, птичьи плечи, неспособные летать, и огромный рост, держащий уровни глаз обоих существ на одной высоте. Зверь делает замах, тот тоже, зверь скручивает хвост, тот тоже, зверь берёт разгон для рывка, тот тоже, оба останавливаются друг перед другом, почти что сделавшие первый шаг к атаке, оцепенев замешкались. Как же подступиться? Он готов на всё, он знает всё о звере, его не победить, кажется, что это единственный, кто равен сверххищнику. Зверь встаёт на задние лапы, и взмахивает хвостом как мечом, ударяя по цели, но не поражая, на удивление незнакомец очень холодный и гладкий. И вдруг, как бесы через страсти вземые зверя, он пятится назад разбежаться, закрыв глаза, и с оглушительным криком неразумного пламени забёкшегося голода, он со скоростью и чудовищной массой вслепую бьёт по врагу, услышав резкий хруст и перелом, хищник размыкает веки, и видит, что враг рассыпался на части, смотря в его жаждущую могилу-пасть, он наконец-то может поесть. Невероятное слияние двух монстров, зверь жуёт холодное тело, чавкает и хрустит до упоения сладко, болезненный скрип в зубах с вкусной кровью, сочное солоноватое мясо, разрывающее щёки, это был вовсе не соперник, это был он сам, он глотает себя, в горле убийственно остро, желудок испищрён мельчайшими зеркальными крошками, которые множатся, как блохи. Так вкусно… Ничего лучше не было. Рваная сытость которую не вылечить наконец усыпляет зверя. Прошло несколько дней, монстр впервые заплакал от телесных неудобств, с усыплённым взором, он не в состоянии больше жить, туман необычно бел, пар с пасти соразмерен облаку, настолько стало холодно. Земля покрывается сияющим снегом, краснеет престарелое солнце, постепенно чахнув, светит один тигриный луч, с бархатно-чёрного неба спускаются снежинки, кружащие как ангелочки, под мышкой каждый неся по столбу, обеляя хребты. На каждом столбе загорается свой маленький свет, снег блестит, всё тихо, вокруг зверя витийствует багряная кровь, вперемежку с ангелами. Ночь приобретает грозное фиолетовое урчание, снежинки тухнут в преддверии рока, дрожащий звон томления с неба высвобождает меланхолию со дна желудка зверя, грусть неистовствует вскормленная тленом, восстают все когда-либо съеденные в виде кровавой рвоты, победить их не дано. Сверху виднеются светлые змеи, перекидывающие себя в любовном акте, зверю боязно, как вдруг молния по-мёртвому одеревенела, принеся с собой воздушную оглушительную икоту от несварения, насильственное горячее движение, и показываются демонические рога огня на древе, это всамделишно первое, что заставило зверя испытать ужас. Многочисленные демоны перескакивали с одного места на другое, превращая всё в ад без ангелов, когда те, лениво поблёскивая, умирали истаяв, хищник осознал одно – он стал ужином бытия. Через тревогу он приближается к моменту слияния, которому свойственны слёзы и смех, простое осознание собственной конечности в бесконечной длительности. Демоны зевают, образуя огромное кострище, которое в свою очередь тихонько напевает треском музыку тёплых сфер, куда вписывается крик. Ангелы рады бы помочь, но они отнимают, чтобы освободить, сами беспомощные, кроме падения ни на что не способные. Мир так утомляет. Сон компенсирует печаль великолепным несуществующим, зверь засыпает. Мир слишком сильно утомляет.