Зверь, покоряющий звезды

Меня зачали на окраинах Берлина, в ходе одной буйной лесбийской вечеринки. Мама об этом никогда не рассказывала, но в пять лет я нашла стопку её дневников, а в шесть с половиной сумела их расшифровать.

Мама писала на русском языке, с множеством ошибок, от руки. Сканер на телефоне, при попытках перевести фотографии страниц в текст, зависал и ругался незнакомыми словами, но сохранить мамину тайну не сумел.

Я не вполне понимала смысл всех используемых понятий: переводить жаргонизмы посредством банального «О'Кей, Гугл» — не самая лучшая из детских идей.

Мама часто оставляла меня дома наедине с телевизором и лезущими откуда-то сверху инопланетянами, с которыми приходилось воевать за господство над миром.

Примерно тем же самым занималась на работе и мама — только у нее это был другой набор навязчивых идей для заработка: «Гринпис» и глобальное потепление в качестве противника.

Много позже, уже повзрослев, я несколько пересмотрела концепцию своего появления на свет.

В день моего зачатия мама напилась и приняла участие в забаве под названием «мексиканская дуэль». Все участницы раздевались, вооружались пристяжными фаллоимитаторами и вставали в круг, то есть в какой-то мере, я была зачата непорочно.

Но в детстве поисковик на запрос о мексиканской дуэли выдавал сюжеты вестернов, это делало мое появление на свет куда более героическим, нежели в реальности.

А когда я пошла в школу, ко мне в парке подошёл странный человек, который долго рассказывал про треугольник Фреге, пока его не арестовала полиция. Так я познакомилась с понятием семантики. Мама долго выпытывала, не предлагал ли мужчина конфеты, но про смысл не сказала ни слова.

К тому моменту я уже пробовала писать стихи, а потому знала аж две рифмы к своему имени: гармоника и мнемоника. До того, как разрушить волшебство словарями, я попыталась изобрести значение этих знаков самостоятельно.

Гармоника ассоциировалась с чем-то гормональным (это слово читалось на каких-то маминых таблетках), а у мнемоники, по аналогии с первым понятием и гормонами, появились свои мнемоны.

Я долго радовалась их открытию и даже похвастались маме, но у той был ПМС, и она убила моих мнемонов цитатой из Википедии.

Хорошо ещё, что она не узнала про триаду знак-смысл-значение, а то в тот трагический день я могла утратить и заветный треугольник Фреге. Впрочем, Фреге в Википедии тоже нашелся, я напрасно за него переживала.

Во втором классе моих инопланетян случайно переименовали в тараканов, миру перестало грозить нашествие, зато на планете укоренилась антисанитария.

В третьем классе телевизор показал «Людей в черном». Мои коллеги не проводили различий между инопланетянами и тараканами, а заодно научили хранить тайну некоторых связей.

Я развлекалась построением мнемонических конструкций, запоминая все подряд и легко забывая большинство смыслов через неделю-другую.

Память то и дело отвлекали посторонние, преподаватели, телесериалы и прочие потусторонние силы.

Чтобы мои усилия были не напрасны, пришлось завести дневник, который заполнялся мнемоническим кодом.

Например, один из дней описывался как мега-лампо-мигнутый. Расшифровать доморощенный неологизм, спустя несколько недель, удалось только после сопоставления с календарем, речь шла о солнечном затмении. С тех пор я начала уважительно относиться к словарям и знаниям, которые исходили от преподавателя и потустороннего.

Примерно тогда же обнаружилось, что у меня есть отчим, который зарабатывает на жизнь торговлей пипидастрами. Операция превращения крупного опта в мелкий проходила где-то за пределами детской жизни, а потому казалась оккультным ритуалом.

Отчима звали Готтлоб, что, в переводе с немецкого, сочетало в себе одновременно и Бога, и любовь. Имя с самого начала казалось мне примером тавтологии.

Кстати, именно он однажды вручил мне первый гонорар, торжественно продемонстрировав журнал, напечатавший под видом современной поэзии мой кодированный список покупок на неделю.

Так я уверилась в том, что мир сошел с ума, а взрослые ничего не понимают в жизни.

Далее следовал сумрачный период хаоса, когда в животе уже щекотка от бабочек, но выше живота чешуекрылых ещё не пускают филологи-энтомологи, которых время от времени хотелось послать на Суматру или к Рейхенбахскому водопаду.

Расхождения между знаками и значениями ширились и множились. В одну из ночей маме позвонили и сообщили, что Готтлоб погиб, став случайной жертвой перестрелки каких-то американцев.

Наследства оказалось так много, что пошли слухи, будто пипидастры были только прикрытием наркоторговли, однако, проверить так ли это, никому не удалось. Возлагая цветы на скромную могилу, я подумала о том, что настоящая биография человека известна только ему и Творцу, а все прочие имеют доступ только к фрагментарному пересказу, сделанному по памяти посторонними.

Гипотеза получила косвенное подтверждение, когда мама, пустившись во все тяжкие, села не в то такси. Сначала вдруг стало плохо самому таксисту, а затем и всем его пассажиркам. Водитель автобуса, в который врезалось вылетевшее на встречную полосу такси, почти не пострадал.

В качестве средства для восстановления памяти лечащий врач порекомендовал перечитывать дневники. Треугольник Фреге, знак-смысл-значение, обрёл новую ипостась: написание-чтение-перечитывание. Под новыми масками я уже не могла распознать смысл, более того, знак стал подменять значение и наоборот.

Так я вновь познакомилась со своей матерью, которая после выписки из больницы, оказалась совершенно другим родным человеком. Какое-то время я даже думала, что у меня несколько матерей: одна после аварии и две-три — до. А потом на глаза еще раз попался фрагмент дневника с описанием лесбийской вечеринки, и меня накрыло коктейлем из откровения пополам с deja vu.

Её дневниковые записи тоже велись посредством мнемонических кодов. Подобно тому, как родители читали мои записи, не воспринимая их подлинного смысла, я не могла проникнуть в записи всех остальных. Более того, только они сами помнили, что из рассказанного про былое является правдой, а что метафора.

Нейрофизиолог, с которым мне приходилось время от времени консультироваться, и вовсе утверждал, будто человек каждый раз реконструирует собственные воспоминания, отталкиваясь от чего-то настолько эфемерного, что этому хоть и подобрано несколько названий, но о природе до сих пор остаётся только гадать.

Кажется, в ту ночь мне снился вестерн. Трое ковбоев стояли вокруг меня и целились друг в друга из револьверов. Я не могла выйти из их треугольника, поскольку понимала, что в процессе выхода неизбежно окажусь на линии огня, нарушив шаткое равновесие и спровоцировав перестрелку.

Это было как у Серджо Леоне, только был ли Иствуд смыслом, знаком или значением, я утром не сумела вспомнить.

В библиотеке меня встретил тот странный тип из детства. Не помню, изменился ли он с тех пор, как заговорил со мною в парке.

— Память, дочка, это история, в которую полностью верит только её автор. — сказал он, указывая на стеллажи с книгами. — Всем остальным этого не дано. Видишь ли, Вероника, человеческой веры хватает только на одну историю, свою собственную. Потому ты это только ты, а не кто-нибудь другой.

Я посмотрела на говорящего и внезапно поняла, что у правила есть исключение. Что если есть тот, чьей веры хватает на все истории, то он может находиться только в этом месте.

— Это… Книги судеб? — робко спросила я, вызвав у библиотекаря печальную улыбку.

— Это книги судьбы. Отдел автобиографической литературы. Бери, читальный зал дальше по коридору.

Загипнотизированная открывшимся знанием, я послушно взяла книгу, сделала неведомое количество шагов, опустилась на стул и погрузилась в фальшивую тишину, состоящую из многократно повторяемого, слипшегося во время, звука перелистываемых страниц.

Я подняла голову и, с ноткой искреннего удивления, вспомнила, что мне уже двадцать четыре, греческий салат подошёл к концу, а ванильный раф ещё не принесли.

В следующий миг в затылок, пригибая мою голову вниз, уперлось что-то холодное и металлическое. Ещё два ствола с глушителями проявились по краям периферического зрения, став такими же видимыми, как, обычно игнорируемые мозгом, крылья собственного носа. Все револьверы указывали на книгу, уже раскрытую и прочитанную примерно на треть. Я не могла видеть тот ствол, который упирался в район большого затылочного отверстия, но точно знала, какой из братьев Фреге держит в руках этот револьвер.

Однажды, подумалось мне, он спустит курок и смысл жизни станет частью меня, проникнет в голову. Всего лишь на миг, перед тем как вылететь откуда-то из района третьего глаза, выплеснув всю мою жизнь в эту книгу.

А затем я перевернула страницу и поняла, что это происходит прямо сейчас.