Звезда и ее собаки

Когда стук деревянных мечей

сменит скрежет железа…

Денис Останин

– Потому что он тебе нравится!

Я медленно повернула голову на эту извергнутую в мой адрес парфянскую стрелу. Молчание вокруг было каменное, того сорта, когда напряженно ожидают твоего ответа.

– Да, – высокомерно согласилась я. – Конечно. Почти так же, как ты.

Громогласное ржание разбило каменную глыбу. Осторожно ухмыльнулся даже Дюран, занятый кропотливым делом: он татуировал ей на плече розу в паутине. Блестяще. Не «как тебе». Я не придумала бы ответа лучше, даже размышляя от заката до рассвета. Во всяком случае, для Сефии он стал полной неожиданностью и первоклассно ее заткнул.

К тому же он был правдив. Она распростерлась в пяти шагах от меня, как поверженная золотистая башня, тугая коса цвета темной ржавчины и толщиной в ее бицепс свилась в песке рядом. Когда она встанет, обнаружится, что она на полторы головы выше меня, и ее серую маечку распирает именно там, где это вызывает всеобщие восхищение и зависть. Она заставляет думать о несокрушимой силе, и мне это нравится. Это нравится всем, кто играет.

На месте предмета нашей пикировки я не осталась бы равнодушной. Никто не остался бы равнодушным, если бы вокруг него вот эдак похаживала, облизываясь, эта лоснящаяся пантера. Но выпад Сефии не задел бы меня, кабы на место СинкМастера можно было поставить кого попало. В том числе и меня. Потому что хоть я и вожу этот прайд, хоть и носит он уже довольно давно мое имя, хоть и стоит Синк у меня за левым плечом, как Сефия – за правым, и как бы вроде подчиняется он моим приказам… Никто кроме меня не знает, что на самом деле это не всерьез.

Мне еще не приходилось доказывать ему мое превосходство, чтобы таким образом утвердить право им распоряжаться. С остальными мы эту школу прошли. Нося на поясе эти свои два меча, Синк гонится отнюдь не за силой. Он и так лучше всех. После меня.

Я их не держу. Никого из девятнадцати. Но я знаю, почему и как может уйти любой из них. Даже знаю, что скажет. Кроме Синка.

Мне хочется думать, что они со мной потому, что им нравится играть. Кто-то из них ищет силы и возможности ее расходовать. Этим следует позволять самовыражаться до определенных пределов, каждого благополучно (для себя) проводить через искушение переименовать банду в свою честь. Не потому, что это как-то меня задевает, а потому, что у меня есть определенные правила, которые, по сути, совпадают с правилами Игры. Есть и те, кто в свое время, выбравшись из-под земли, из душных перенаселенных бункеров, куда во время Катастрофы забились те, кто потом родил нас, и, опьянев от вольных ветров, обнаружили перед собой пустой мир, просторный и ничей, и предлагающий каждому господство над собой. Таков был и мой собственный путь, пока я не обнаружила Игру и не приняла сан Блюстителя Ее Правил.

Разумеется, я сама себе его присвоила, ибо таковы Правила Игры. Никто тебе не указывает, и никто, кроме тебя самого, тебя не судит.

Сперва Правилами была регламентирована вся моя жизнь. Как разговаривать со старшими, как учиться, есть, пить, дышать. С какой отчаянной легкостью я позабыла эти значки, которыми в книгах было записано все, что было… которые заставляли думать, что для человечества и в самом деле все УЖЕ БЫЛО. Сорвавшись с цепи, некоторое время я существовала вообще без правил. Пока не нашла те, что возложила на себя добровольно. И с тех пор я думаю, что ты тогда становишься кем-то, когда сам для себя определишь границы.

Как Синк. Он лежал в серой траве, у самой кромки маслянисто-черной воды, и границы его физического пространства, которое, согласно Правилам, можно нарушить лишь словом, были, казалось, отчетливо видны. Он вообще-то отчужденный. Черная кожа, заклепки и все такое… У него тонкие руки с округлыми мускулами и неспокойными пальцами, отбивающими никому не слышимый ритм. Хотя я не знаю никого спокойнее Синка. Но это спокойствие какое-то… азиатское. Страшное. Черные волосы до плеч, на косой пробор, как два крыла осеняющие лоб, и черты лица правильные настолько, насколько не бывает у живых. На нем одном из наших нет ни одной татуировки. Мне всегда казалось, будто бы Синк похож на ангела.

Остальные – в совокупности. Они были бы точно такими же, если бы вместо них были другие. Как антураж. Как десять вороных коней в бурьяне. Мне нравятся вороные кони, хотя сама я не езжу верхом. Моя удача не должна зависеть ни от кого, кроме самой меня. К тому же в этой жизни мне ни разу не было нужды в том, чтобы срочно попасть куда-то далеко. Так что пусть кони пасутся в бурьяне, где им хорошо.

Это было хорошее место. Метелки серебристой травы скрывали волшебные сокровища старой автомобильной свалки, где, грохоча, скакал лоботряс Бергер. Мы разбили лагерь на берегу… вернее будет сказать – на краю большой лужи или маленького пруда, это как посмотреть. Вода поступала туда из ручья, а оттуда уходила по огромной, проложенной сквозь насыпь трубе и там, с другой стороны, разливалась по равнине и помалу уходила в сухую землю. Может, в другую погоду это выглядит иначе, но сейчас меня это мало волновало. По насыпи проходила старая дорога, ведущая из ниоткуда в никуда, символизируя практическую бесполезность любых наследий. А эта труба – это было что-то! Я могла войти туда, лишь чуточку пригнувшись. Бетон местами выкрошился, и прутья арматуры торчали, как скелет. Подходящий антураж для любителей паутинчатых роз. Впрочем, торчащий из насыпи край, прогретый солнцем, походил на округлую спину подземного чудовища, разинувшего на нас влажную пасть, и мне нравилось валяться там, раскинув руки и прижимаясь к его шершавой шкуре… Чем в настоящий момент я и занималась, где-то на периферии сознания содрогаясь, когда вспоминала сверстников из Убежища, бледных, как грибы. Глядеть в яркое белое небо было нестерпимо.

Как-нибудь искупаюсь. Вставать с належанного места было лень. Там, внизу, где трава вплотную подходила к луже, плескались невидимые отсюда Прач и Касия, руками ловя абсолютно тупых, непуганых, жирных м-окуней. Может, они не только этим занимались, но это не есть дело Блюстителя Игры. У меня могло бы быть и больше народу, но я не принимаю шваль. Огонек, невидимый при дневном свете, пожирал сухую траву, как будто был голоден, и нам нипочем бы не приготовить на нем жратву, если бы Бергер не догадался накидать туда истлевших обшивок с автомобильных сидений. Винил изрядно вонял и испускал по-нехорошему черный, приметный издалека дым… Впрочем, я уже находилась на том этапе Игры, когда Игроки не прячутся, а наоборот, ищут друг друга. Мой черный дым – как опознавательный знак и вызов к сражению. Что, разумеется, не значит, будто я не выставила часовых.

Однако я уже не могла делать вид, будто игнорирую чудовищный лязг над самым ухом, а потому лениво приоткрыла один глаз. Рядом и слегка внизу стоял Бергер, любовно и смущенно прижимая к пузу бесподобно выгнутую хромированную пластину. И еще две пытался скрыть за спиной.

– Можно, Хизер?

Я сделала величественный жест, чтобы не надоедал. Все равно ведь потянет за собой эти железки из прошлой жизни, огорчаясь, почему никто из нас не видит в них чарующей красоты, только станет их неуклюже прятать, и вид у него при этом будет донельзя жалкий. Так что я его осчастливила, в тщетной надежде, что он оставит меня в покое. Удаляющийся грохот по ту сторону моих сомкнутых век сообщил, что Бергер поволокся хвастать своими находками перед парочкой рыболовов, и между прочим, уже хотелось есть. Невольно я вслушивалась в эти жестяные звуки, и вырываться из дремы было нестерпимо мучительно и тяжело, как поднимать камни…

– Хизер! – кричали мне. – Хизер!!!

Я потянулась и свесила голову вниз. СинкМастер был уже на ногах и щурился из-под ладони на мокрого, трясущегося Прача.

– Что там? – ядовито осведомилась я. – Вторая Ядерная Война?

– Там… – он махнул рукой через пруд. – Другие!

Упершись ладонями, я приподняла плечи и посмотрела в ту сторону. Для того, чтобы прийти в себя мне не понадобилось вида Касии, на бегу натягивавшей на мокрое тело маечку. «Эти» оказались достаточно круты, чтобы снять моих часовых, имевших, кстати сказать, до омерзения виноватый вид.

В свои права вступила Игра.